Высший пилотаж

Шестерёнки в голове мужчины работают быстро, его дыхание учащается, а в груди мешаются ярость и спешно накатывающий стресс. Чонгук молчит, переводит взгляд на всё ещё неизвестный показатель топлива, потом на пилота Чхве. Он сможет посадить самолёт самостоятельно, в этом нет проблемы, хоть это и рискованно. — Позови сюда Субина и Хвана. Пусть перекладывают его в зону отдыха для экипажа. Не допускай никакой паники на борту, делайте всё тихо, — произнёс Чон, но слова больше звучали приказным рыком. Растерянный Тэхён заторможенно кивнул, вышел из кабины пилотов и закрыл дверь, стараясь привести дыхание в норму. — Какого чёрта… — одними губами прошептал Тэхён, проходя по салону бизнес-класса в сторону другого отсека, где отдыхал Хван. Там свет был приглушён, и тихо открыв выдвижную дверь, омега сразу же наткнулся взглядом на испуганного Субина и Дани, который сидел на полу, закрывая лицо руками и всхлипывая. — Тэ… что происходит? Он начал реветь без причины и…— Альфа не успевает договорить. Глаза Кима мимолётно стреляют по омеге с непониманием и явным осуждением. — Аварийная ситуация на борту. Второй пилот без сознания. Капитан Чон поручил вам с Хваном перенести Джечо в зону отдыха. Нельзя поднимать панику на борту, сделайте всё тихо.— Тэхён говорил сбито, но чётко, смотрел прямо в глаза Субину, хоть его руки всё ещё крупно тряслись. Стюард в ответ кивнул и торопливо прошёл в зону отдыха экипажа доложить всё Хвану. — Дани, — окликнул омегу Тэхён, присаживаясь рядом с ним на корточки. — Какого чёрта? Он…потерял сознание после твоего кофе. Темноволосый омега не поднимал глаз, лишь продолжал содрогаться плечами, тихо всхлипывая. — Дани! Хун Дан-иль, я с тобой разговариваю! Что происходит?! — Тэхён дёрнул его за плечи, заставляя поднять взгляд на себя, и опешил. Глаза Дани были красными от слёз, дыхание сбивалось, и выглядел омега так же напуганно, как и сам Тэхён, словно его самого поставили в критическое положение. — Т-тэ… прости… — почти прошептал омега, не отвлекаясь на Субина и хмурого Хвана, которые прошли мимо них, направляясь через бизнес-класс к кабине пилотов. — Объясни мне, что происходит? Почему у нас без сознания пилот? Что ты сделал и зачем?! — Тэ не срывается на крик, не может себе позволить, ведь за выдвижной дверью спят пассажиры, которые не должны быть в курсе ситуации, но его голос звучит твёрдо и хлёстко, ведь сейчас в груди копится только одно желание — дать темноволосому омеге по лицу, чтобы тот перестал мямлить и внятно всё объяснил. — Меня заставили. Господин Ким… он… он сказал, что ты не должен знать и что ничего плохого не будет! Я не хотел, Тэхён, прости! — Он заходится в рыданиях, плечи дрожат, как и всё тело. Тэ замирает, наклоняет голову набок и хмурится с приоткрытым ртом, не понимая, при чём здесь вообще фамилия «Ким». Имя Намджуна не всплывает сразу, и омега задумчиво переводит взгляд в пол, стараясь понять. — Ким? Господин Ким… глава администрации? — уточняет Тэхён. Дани снова заходится в очередном всхлипе. — Намджун! Его голос звучит горько. Темноволосый смотрит, не моргая, пытаясь заранее прочитать на лице Тэхёна хоть какую-то эмоцию. При этом имени сердце неожиданно уходит прямиком в пятки, начинает биться быстрее, а паника и непонятный страх накрывают сильнее. Светловолосый не видит картины полностью, не знает цели и каждой загвоздки, но пазл постепенно начинает складываться. Вот почему Намджун плевался ядом в сторону их пилотов. Вот почему подробно спрашивал про рейс. Вот почему пылал яростью, когда Тэхён словесно защитил свой экипаж. Во рту становится сухо. Их разговор прерывает вернувшийся Субин, на нём нет лица. Он мягко касается плеча Тэ, окликая бортпроводника. — Пилот Чон требует тебя обратно в кабину. Альфа снова переводит обеспокоенный взгляд на Дани. Тэхён доходит на ватных ногах, по пути успевая улыбнуться мужчине с третьего ряда, ответив на его вопрос о том, сколько они ещё будут лететь над водой. Он цепляется взглядом за Хвана, который стоит у аппарата, пытаясь связаться с диспетчерами для оповещения о кризисной ситуации в самолёте, и заходит к Чонгуку, подметив, что кресло пилота Чхве уже пустое, второго пилота переместили в зону отдыха. — Сядь, — сухо отрезает Чонгук, не поднимая глаз. Тэ копошится в непонимании. Сесть на место пилота…? Словно считывая сомнение, одной рукой альфа разворачивает кресло лицом к себе и указкой кивает на него Тэхёну. Омега осторожно садится, рассматривает хмурое, тёмное лицо капитана, чуть поджимая губы. — Это ваша общая работа? Или только Дан-иля? — требовательно спрашивает альфа. В его голосе нет ни капли прежней снисходительности и мягкости, лишь ледяной строгий тон. Он рычит, а сам Тэ напряжён не меньше. — Дан проявил инициативу, убедив меня отдохнуть. Сказал, что принесёт вам кофе и чай самостоятельно. Я в этот момент накладную на запасы оформлял, поэтому согласился. Я не понимаю, что происходит, пилот Чон. Обсидиан тёмных глаз быстро находит глаза Тэхёна. Одним взглядом брюнет проводит проверку на вшивость, напрягая челюсть. — Это дело рук твоего мужа, Тэхён. Хочешь сказать, что в этом участвуешь не ты, а Дани? На слова Чонгука Тэхён смыкает рот. Его дыхание вновь учащается, и он просто молча кивает, даже не спрашивая, откуда Чонгук знает, что во всём этом замешан Намджун. Иронично, но Тэхёну кажется, что он не знает вообще ничего. — Зови второго сюда. Спросим у него, что происходит, — кидает альфа, продолжая пальцем водить по монитору в попытке связаться с диспетчером. Им не отвечают из Сеула. Совсем никто. Словно игнорируют, словно аэропорт закрыт и нет ни души, кто может принять сигнал «Боинга 1306». Прямо над Тихим океаном, в тысяче километров от суши, с неизвестным количеством топлива, без связи и второго пилота, диспетчерской команды и каких-либо инструкций, Чонгук остаётся один, с грузом ответственности и полным салоном людей за спиной.

***

Через пару минут в тесной кабине пилотов становится слишком мало воздуха для троих. Дани сидит на самом краю кресла, сгорбившись так, будто хочет стать меньше, исчезнуть или провалиться куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе этот тяжёлый, давящий взгляд Чонгука и растерянный Тэхёна, что сел рядом. Плечи омеги крупно дрожат, слёзы бесконечно катятся по щекам, он то пытается вытереть их рукавом, то снова закрывает лицо ладонями, срываясь на судорожные вдохи. От его тихих, рваных всхлипов кабина, и без того тесная, кажется ещё уже. Чонгук на него не смотрит почти демонстративно долго. Одна рука брюнета лежит на панели, вторая сжимает край кресла так сильно, что побелели костяшки. Лицо у альфы тёмное, застывшее. В его голосе больше нет ничего, кроме сосредоточенности. Тэхён, сидящий чуть сбоку, переводит взгляд то на одного, то на другого, всё ещё не успевая за происходящим, будто события последних минут слишком стремительно накапливаются друг на друга и разум просто отказывается собрать их в цельную картинку. Он видел отключившегося Чхве, слышал обрывки признания Дани, уже понял, что в этом замешан Намджун, но всё равно ещё цепляется за какую-то последнюю, почти детскую надежду, что за всем этим стоит нечто меньшее, чем то, что уже начинает проступать сквозь чужие паузы и недомолвки. — Говори, прекрати реветь, ты на борту, — произносит Чонгук наконец, не повышая голоса. Дани вздрагивает всем телом, как от удара. — Я не хотел… я правда не хотел, — выдыхает он сквозь рыдания, сбиваясь, проглатывая слова. — Он сказал, что ничего не случится, что это просто… просто чтобы задержать, напугать, я не знал, что всё будет так, я клянусь, Тэхён, Капитан Чон, я не знал… — Кто сказал? — голос Чонгука режет жёстко и коротко. — Полное имя. — Намджун… господин Ким… — омега зажмуривается, будто даже произнести это вслух больно. — Он угрожал, говорил, что если я не сделаю, как он сказал, то мне конец, что меня больше ни на один борт не пустят, что я вообще нигде работать не смогу, что…— Слова начинают путаться. Дан-иль снова захлёбывается плачем, утыкается взглядом в колени и сжимает пальцы до судороги. Тэхён хмурится всё сильнее, в его глазах тревога мешается с осознанием. Он молчит, потому что знает, что Намджун на такое способен, но всё же…неужели из-за этого Дан пошёл на подлость, рискуя всем самолётом? — Чем он вообще мог тебя шантажировать, что ты согласился на такое? — спрашивает он наконец, и голос звучит тише, чем должен был бы, но от этого только тяжелее. — Дани… это не мелкая подлость, не сплетни, не подделка табеля. Из-за этого могли погибнуть люди. Чем он держал тебя так, что ты пошёл на это? Работой? Ты её и так потеряешь после такого… После этих слов в кабине повисает тишина, в ней слышно только глухой гул приборов, собственное дыхание и то, как у кого-то слишком быстро стучит сердце. Дани не отвечает, он замирает, уставившись в одну точку так, будто вопрос Тэхёна ударил его сильнее, чем любой взгляд Чонгука. Губы дрожат, омега судорожно качает головой, то ли отказываясь говорить, то ли просто не находя в себе сил произнести это вслух. И, кажется, именно в эту секунду Чонгук понимает всё сразу, взгляд альфы медленно отрывается от панели и ложится на Дан-иля уже иначе. Пазл в голове складывается слишком быстро: чужая дрожь, молчание, нежелание смотреть Тэхёну в глаза, шантаж и Намджун, все факторы вступают в силу, лишь подтверждая догадку. У Чонгука внутри что-то с силой перекашивает, ярость становится глубже, темнее, он бросает быстрый взгляд на светловолосого омегу. Тэхён всё ещё не понимает, сидит напряжённый, бледный, с чуть приоткрытыми губами, ждёт ответа, думает, что сейчас услышит о деньгах, семье, карьере, долгах, о чём угодно, кроме того, что на самом деле, похоже, скрывается за этим молчанием. От этого искреннего непонимания Чонгуку действительно хочется сломать кому-то кости. Эта его слепота вдруг отдаётся в груди Чонгука чем-то неожиданно болезненным, почти жалостью, бережностью, которой сейчас совсем не место, ревностью невероятно злой, жгучей, неуместной до бешенства, ведь сам факт того, что Намджун вообще смел так глубоко влезть в жизнь Тэхёна, смел касаться его окружения, смел превращать людей рядом с ним в инструменты, поставил своего же омегу под риск разбиться вместе со всем самолетом, уже вызывает у Чонгука желание разорвать его голыми руками. — Он с тобой спал? — спрашивает Чонгук резко и страшно спокойно. Тэхён дёргается так, будто ударили уже его. Дани срывается на новый, почти задушенный всхлип и закрывает лицо руками, этого достаточно. Лицо Тэхёна меняется не сразу, а словно ломается изнутри медленно, поэтапно: непонимание, неверие, потом короткий, пустой шок, от которого взгляд становится стеклянным. Не от осознания измены, он плевал на Намджуна так же, как и сам альфа на него. От осознания предательства от того, кто улыбался в лицо. — Что?.. — выдыхает Тэ едва слышно. Чонгук не сводит глаз с Дан-иля. — Он с тобой спал и этим держал на поводке? — повторяет альфа, и каждое слово звучит жёстко, ровно, без жалости. — Поэтому ты молчал? Поэтому позволил использовать себя против экипажа? — Я не хотел! — Дани почти сгибается пополам от рыданий. — Я не хотел этого, клянусь, он сказал, что если кто-то узнает, если узнает Тэхён, если это выйдет наружу, он уничтожит меня, он сказал, что выставит всё так, будто я сам к нему лез, что это я… я… Боже, Тэ, прости… Тэхён отшатывается в кресле так, будто ему не хватает пространства. Во рту у него, кажется, мгновенно становится сухо. Лицо белеет сильнее чем прежде, в голове шумит, но даже сквозь этот шум пробивается одна-единственная мысль, мерзкая, колючая, почти невыносимая: Намджун дотянулся и сюда. Он, как яд, просочился в людей рядом, в доверие, в повседневность, туда, где Тэхён чувствовал себя в безопасности, умудрился своим существованием забрать у него не только счастливую семейную жизнь и мечты о любви, с чем Тэхён уже смирился, но и друга. Чонгук замечает, как у него дрожат пальцы, и злость внутри становится почти ослепляющей, но, когда он снова говорит, голос его неожиданно звучит не громче, а ниже и жёстче, будто вся ярость ушла в металл. — Потом будешь рыдать, — отрезает он Дан-илю. — Только кофе и дискредитация пилота Чхве, или ещё что-то было сделано? Кто в курсе? Того Дани здесь больше нет, а перед ними сейчас сидит человек, который уже перешёл какую-то страшную внутреннюю черту и теперь не знает, как жить по ту сторону. — Не только кофе… — выдыхает он наконец, не поднимая глаз. — Я… я подменил документы. Тэхён моргает, словно не сразу понимает сказанное. — Какие документы? — спрашивает он слишком тихо. Дани зажмуривается, и новая волна слёз катится по щекам. — Предвзлётный отчёт… по топливу… — голос у него ломается, рассыпается прямо в воздухе. — Оригинальный лист был с пометкой о необходимости увеличить запас из-за встречного ветра и погоды. Я… я поменял его. Вложил другой. Тот, что мне дал Намджун. Чонгук не двигается, желваки на его лице проступают сильнее. Он переводит взгляд на монитор: стоит автопилот, топливо в норме. Ложные данные. На деле им может не хватить на посадку, и они рухнут либо в воду, либо на город. Тэхён смотрит на Дан-иля уже не моргая, и в его глазах шок медленно, мучительно начинает сменяться чем-то более страшным, тем же осознанием. — Я не знал, сколько именно… клянусь, я не знал точные цифры, он не говорил мне… Он только сказал, что нужен другой отчёт, что это задержит вас, создаст проблемы, заставит понервничать, что всё просчитано, что посадка всё равно будет, просто… просто будет скандал, проверка, удар по компании и по пилотам… Я не думал, что… — Ты не думал? — тихо повторяет Чонгук. Это уже не злость, а что-то куда хуже. У Тэхёна по спине бегут мурашки от ужаса. Чонгук медленно поворачивает голову к Дан-илю, и взгляд у него становится таким холодным, что кажется почти неживым. — Ты подменил критический отчёт по топливу на дальнем рейсе над Тихим океаном.— произносит он ровно, с расстановкой, будто зачитывает приговор. — Ты передал мне фальшивый документ. Ты принёс в кабину напиток со снотворным. И сейчас сидишь здесь и говоришь, что не думал? Тэхён чувствует, как в висках начинает тяжело стучать кровь. Вот почему Чонгук тогда насторожился, почему говорил про дозаправку, почему его не отпускало это чувство неладного. Вот почему теперь показания по топливу кажутся ложными. У Тэхёна к горлу подступает тошнота. — Кто ещё в курсе? — спрашивает Чонгук, и голос у него уже опять деловой, жёсткий, собранный. — Мне нужны имена, Дан-иль. Все. Сейчас. — Никто… — тот мотает головой так быстро, что мокрые пряди липнут ко лбу. — Никто из экипажа не знал, клянусь. Субин, Хван, никто. Я… я получил сообщение ещё на борту, уже после взлёта, с напоминанием про вещество под кофемашиной, но про документы мы договорились раньше, ещё на земле… Он сам всё подготовил, сам дал мне фальшивый лист… Сказал только передать его вместо оригинального и не задавать вопросов… — А инженер? Тот, кто сдавал отчёт? — резко уточняет Чонгук. — Я… я взял настоящий лист у сотрудника техосмотра, когда сказал, что несу его вам. Потом пошёл в туалет и заменил… — голос Дани падает почти до шёпота. — Оригинал разорвал и смыл. Тэ прикрывает глаза на секунду, вспоминает утро, склад, ту самую лёгкую слабость, с которой Дан попросил его подменить на запасах, вспоминает, как улыбнулся ему тогда, как спокойно кивнул, как не почувствовал ни единого повода насторожиться. — Ты использовал меня, — произносит он тихо, почти беззвучно. Дани вскидывает на него покрасневшие глаза, и в них столько стыда, что Тэхёну на долю секунды хочется отвернуться. — Тэ… — Ты использовал меня, чтобы самому не светиться у документов. Отправил меня на запасы, чтобы я даже не подумал, почему отчёт несёшь ты. — В этот раз голос светловолосого уже твёрже, но дрожь в нём всё равно слышна. — Ты смотрел мне в лицо, работал рядом со мной весь рейс и молчал, пока мы летели над океаном с, возможно, недостаточным запасом топлива. Ты спал с моим мужем, и дело даже не в том, что я мог ему верить и любить. Слава богу, что я терпеть не могу этого ублюдка, от этого не так больно. Но больно от того, что ты каждый рейс мне улыбался в лицо, и я считал тебя своим другом, Дан-иль. — Я боялся… — слабо выдыхает Дан-иль. — Я думал, если признаюсь уже в воздухе, станет только хуже. Он сказал, что за мной следят, что если я сорву план… — Выйди из кабины, — тут же врезается Чонгук. — Приведи себя в порядок, передай бортпроводникам команду вести рейс как обычно. Тэхён молчит, смотрит в одну точку перед собой и, кажется, впервые за весь этот кошмар уже не пытается никого оправдать. Чонгук, не позволяя себе ни лишнего взгляда, ни лишнего движения, уже знает одно: если они посадят этот чёртов самолёт живыми, Намджуну это с рук не сойдёт. Дани выходит из кабины, и они остаются в мёртвой тишине. Светловолосый поджимает губы, стараясь не слишком долго переваривать всё внутри. — Мне выйти к ним? — уточняет Тэ, переводя на Чона всё ещё обеспокоенный взгляд. — Сиди со мной, — говорит Чонгук, не расслабляя хмурых бровей. Он переводит задумчивый взгляд на омегу, анализируя. Тэхён держится хорошо, даже почти не трясётся, хоть и понимает всё. — Мне может понадобиться твоя помощь как от лица младшего пилота. Я знаю, что это страшно и ты не умеешь, но самое главное…дыши и в случае чего, просто слушай мои указания, — добавляет мужчина, уловив на себе удивлённый, не лишённый внимательности взгляд. Тэхён чувствует, как в груди вновь громко стучит, это уже напоминает тахикардию, словно сегодня он не просто вышел на работу, а влил в себя ящик редбулла, замешав всё панической атакой. — Я могу позвать Субина… наверное, у него выйдет лучше, я боюсь ошибиться и… это же слишком ответственно, может, попробовать всё таки поднять второго пило… Крепкая рука Чонгука, спокойно легшая чуть выше колена, не сильно сжимая бедро, заставляет его замолчать моментально. — Дыши и просто слушай мои указания, Тэ, — вновь повторяет Чонгук, получив в ответ рассеянный кивок. Самолёт продолжает лететь. Огромная металлическая птица режет ночное небо с той же спокойной уверенностью, с какой делала это последние шесть часов. Двигатели работают ровно, автопилот удерживает курс, приборы светятся холодным электрическим светом, и снаружи всё выглядит именно так, как должно выглядеть у исправного лайнера в ночном эшелоне, спокойно, надежно, почти величественно. Ни один человек, глядя на него со стороны, не смог бы заподозрить, что внутри этой идеально выверенной машины уже поселилась катастрофа. Пассажиры спят, даже не догадываясь, насколько хрупким стало их положение в воздухе. До посадки остаётся два часа и четыре минуты. Цифры на экране выглядят спокойными. Хван стоит у служебного аппарата связи, снова и снова пытаясь выцепить хоть какой-то ответ, его голос остаётся вежливым, ровным, профессиональным, но пальцы двигаются быстрее обычного. Субин тем временем продолжает ходить по салону, словно ничего не случилось, он отвечает на вопросы пассажиров, собирает пустые стаканы, проверяет ремни, поправляет пледы, улыбается. Дани сидит, закрыв лицо руками. Вина ломает его быстрее, чем страх, и он уже понимает, что то, что казалось на земле грязной интригой и давлением начальства, здесь, над океаном, превращается во что-то гораздо более страшное, ведь здесь нет запасного выхода, нет возможности всё быстро исправить, нет земли под ногами. Только высота и сотни людей. А где-то далеко, за тысячи километров отсюда, остаётся Сеул, город огней, диспетчерских башен и бесконечных радарных экранов, где каждый самолёт обычно виден как светящаяся точка на сетке координат. Там привыкли отвечать на вызовы, подтверждать маршруты, давать инструкции, держать в руках этот огромный, сложный механизм, который называется гражданской авиацией. Но сегодня эта связь молчит. Сигналы Боинга 1306 уходят в пустоту, словно натыкаясь на невидимую стену. Каналы остаются без ответа, запросы растворяются в тишине, и в этом молчании есть что-то почти оскорбительное, слишком искусственное, слишком аккуратное, чтобы быть простой технической неисправностью. Похоже, Намджун позаботился и об этом. Он сумел добраться и до земли, до тех нитей, которые связывают самолёт с миром под ним, и теперь тянет их, как будто имеет право распоряжаться чужим полётом.

***

— Что по регламенту нужно делать в такой ситуации? — спрашивает Тэ, разглядывая бесконечное количество кнопочек перед своим лицом, на что Чонгук тихо хмыкает. — Обратиться к диспетчерам. Но никто не отвечает. С Сеулом нет связи, каналы закрыты. — Это Джун, — поясняет Тэхён, себе же кивая. — Он монстр, не человек. Удивительно, что в его планах были только топливо и второй пилот, а не полная авиакатастрофа и самолёт, утонувший в океане. — Подытоживает Тэхён, сжимая губы. Как же сильно ему хочется дать этому ублюдку по лицу. — Ты поэтому каждый раз так радуешься, когда на работу сбегаешь? Ваш брак казался идеальным. — Усмехается Чонгук, вновь пальцем настраивая курсор их траектории, в попытках связаться хоть с кем-то на земле. — Давайте обсудим мой брак позже, если не разобьёмся. Как мы можем лететь, не зная, сколько у нас топлива? Мы ведь рухнем в любую секунду, — тише добавляет Тэ, ощущая, как спина всё ещё вибрирует мурашками. — Сначала самолёт оповестит нас, где-то за час до полного отказа. Когда этот час пройдёт, мы не начнём падать, только потеряем тягу, постепенно снижаясь и опускаясь вниз. — Получается, это не страшно? Если мы просто опустимся вниз, что может случиться?…У нас есть жилеты, если будем ещё над водой. — Страшно. Ты собрался прыгать в воду с самолёта? Не вариант. Потом на тебя сверху упадёт и сам самолёт, отплыть не успеешь, даже в жилете. Если будем над сушей, тогда ещё страшнее. Приземлимся на город или жилую землю, умрут сотни. Слова Чонгука не успокаивают. Тэхёна вновь окутывает страх, и губы начинают немного дрожать. Он молчит, совсем не понимая, почему тогда альфа так спокоен. В горле ком, вот-вот начнут накатываться слёзы. Неужели он так и закончит? Разбившись в самолёте с сотней пассажиров, с Чонгуком под боком и предателем Дани, так и не успев в своей жизни ничего? Ни побывать в Париже, ни любить по-настоящему взаимно, ни попробовать настоящий крем-брюле, как в рекламе, что он видел в детстве? Феромон белого чая почти притих. Он больше не отдаёт сладостью, тёплым покоем и привычной мягкостью, а красивые глаза омеги лишь застывшим стеклом вглядываются в темноту перед ними. Ничего не видно, только небо и чёрная вода. Альфа тяжело выдыхает, снимает наушники, они не нужны, это бесполезно. Из Сеула им не ответят, а до американской суши ещё тысяча километров. Борт всё ещё управляется автопилотом, поэтому брюнет неторопливо откидывается в кресле, переключая взгляд на свой телефон. — Вы серьёзно собрались сейчас писать кому-то? Вы что, прощаться надумали?! — вдруг оживляется Тэхён, нахмурившись и развернувшись к альфе всем корпусом. Чонгук поднимает на него глаза. Смотрит так, как смотрел всегда, после чего сам себя за это отчитывал. Очерчивает взглядом красивые глаза, которые сейчас совсем обеспокоены, пухлые губы, чуть красный нос от подступающих слёз. — Мгм… Напишу родным, что люблю их, — отвечает Чон, вновь уводя взгляд на экран телефона. Тэхён широко раскрывает глаза, приоткрывая от удивления рот. Он что, издевается? — Вы издеваетесь?! Вам жить совсем не хочется?! Думайте, как посадить самолёт, Чонгук! — Тэ отнимает у мужчины телефон, впервые обращаясь к нему просто по имени, и смотрит так яростно, что Чонгук совсем не сдерживает улыбки. — Прости. Я шучу. — Альфа виновато поджимает губы, ощущая, как у него в душе рокочет. Безумие. Они в аварийной ситуации, страшно до дрожи, а Чонгук, как придурок, лишь любуется своим красивым, паникующим и ничего не понимающим истинным. Прежде чем Тэ вновь начинает приводить его в чувства, оповещая, что сейчас не время для шуток, альфа возвращается к штурвалу, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла, так и не забрав свой телефон. — Контакт записан как «Хоби-хён». Позвони, но по спутниковой связи, не через вайфай. Нам помогут. Тэхён переводит глаза с Чонгука на экран, поджимая губы. Молчит, совсем ничего не понимая, растерянно находит контакт и нажимает на вызов, замирая. На экране телефона перед ним — селфи на заставке контакта, а на самом селфи невероятно тёплый кадр. Это же пилот Чон, только помладше… стоит в форме начинающего младшего пилота, улыбается так ярко, что похож почти на ребёнка, обнимая при этом альфу чуть старше, в лице которого Тэ узнаёт самого Чон Хосока, владельца Lines, с которым он не знаком лично. Гудки начинают медленно идти. Тэ передаёт телефон Чонгуку, не задавая лишних вопросов, но делая в голове пометку: обязательно узнать этого альфу поближе, если они выживут. Слишком много непонятного и слишком любопытно. Чонгук не прикладывает телефон к уху, ставит на громкую связь, уложив рядом с собой на подлокотник. Гудки разрезают тишину кабины, что стоит между ними напряжённым молчанием. Хосок берёт трубку с четвёртого гудка. Голос его не звучит расслабленно — альфа чувствует неладное. Он знает, что Чонгук не позвонил бы просто так. — Надеялся, что не услышу звонка. — И я надеялся, что не позвоню. Они замолкают оба. Тэхён не сводит с Чонгука внимательных глаз, лишь мимолётно косясь на телефон. — Говори. — отрезает Хосок напряжённо. — До посадки остался час и пятьдесят четыре минуты. Чхве в отключке, у нас в экипаже была крыса Кимов, он под снотворным. Я сяду сам, но они подменили предвзлётный отчёт. Дополнительного топлива у нас нет. Панель сбилась, и количество имеющегося топлива неизвестно. Я сбрасывал данные трижды — видимо, они отключили мне датчики ещё до взлёта. Первые три часа показывало стабильно, уходило как должно, сейчас показывает максимум. Я не знаю, сколько мы протянем, но аварийного предупреждения ещё не было. Сеул молчит. Каналы нам закрыты. Мы над водой. Альфа говорит уверенно и по делу. Слушая его слова, Тэ переводит взгляд на телефон, сжимая пальцы на подлокотнике от очередного осознания их положения. — Блять… — выдыхает в трубку Хосок. Чонгук усмехается с пониманием. — Я убью всех этих выродков из семейки Ким своими руками, — цедит старший Чон, одновременно накидывая на плечи первую попавшуюся куртку и подхватывая ключи от машины. Тэхён уводит глаза, поджимая губы. Омега ощущает мерзость к самому себе, переводя взгляд на серебряное кольцо, что красуется на безымянном пальце, напоминая о том, что он тоже, увы, часть этой семейки. — Я буду в аэропорту через двадцать минут, Чонгук, — раздражённо говорит старший Чон, ощущая настолько масштабную ответственность и напряжение, что начинает гудеть в голове. — Возьми в кабину кого-нибудь, кому можно доверять. Через двадцать минут будут инструкции от диспетчера. — Уже. — Откликается Чон, вновь мазнув глазами по Тэхёну, который лишь молча переводит на него взгляд в ответ. Кабина вновь погружается в молчание. Связь с того конца обрывается.

***

В аэропорту Инчхона было тихо. Пока на борту «Боинга 1306» продолжалась глубокая ночь, в Сеуле уже наступал вечер того же дня, разница во времени почти в девятнадцать часов делала мир странно перекошенным. Там, над океаном, люди спали, не подозревая о надвигающейся катастрофе, а здесь же аэропорт жил своей обычной жизнью. Огромные электронные табло спокойно перелистывали рейсы, пассажиры тянули чемоданы по гладкому полу терминалов, диспетчерские башни работали по минутам, по секундам, по строгим алгоритмам, которые редко дают сбой. Система была идеальной настолько, что никто даже не подозревал что один из рейсов уже выпал из её поля. Хосок разрезал путь быстро. Он даже не прошёл необходимый контроль, проскочив мимо охраны безопасности и полностью игнорируя крики в спину. Несколько сотрудников попытались остановить его, но остановились сами, в этом мужчине было что-то настолько тяжёлое и злое, что люди инстинктивно предпочитали не становиться у него на пути. Сотрудники безопасности шагнули следом за ним лишь по протоколу, ради приличия, узнавая в лице хмурого альфы владельца авиакомпании.  Его шаг был быстрым и точным, дыхание обжигало воздух, тяжёлый виноградный феромон расходился вокруг настолько густо, что люди невольно отходили в стороны, освобождая дорогу, и только оборачивались вслед, пытаясь понять, что произошло. Хосок толкнул стеклянную дверь диспетчерского центра так резко, что та с глухим звуком ударилась о стену. В огромном зале всё работало как обычно. Десятки экранов светились мягким голубым светом, на радарных панелях двигались точки самолётов. Никто даже не поднял головы, для них это был обычный рабочий вечер. Хосок прошёл через зал несколькими широкими шагами и резко ударил ладонью по столу ближайшего диспетчера. Звук вышел громкий, сухой. — Боинг 1306, Сеул — Гавайи, на грани крушения! — рявкнул он так, что несколько человек вздрогнули. — Он вылетел отсюда шесть часов назад и теперь не может ни с кем связаться! Тишина в зале длилась меньше секунды, после чего всё взорвалось. — Какой рейс?! — 1306? — Подождите, он должен быть в зоне океанического контроля! Несколько диспетчеров одновременно повернулись к своим мониторам. Кто-то уже прокручивал маршруты, кто-то поднимал архив переговоров и лихорадочно проверял каналы связи. На одном из экранов наконец вспыхнула нужная линия маршрута. — Связь с ним отсутствует… — пробормотал один из операторов, быстро перебирая каналы. — Подождите… подождите… это невозможно. — Почему? — холодно спросил Хосок. Диспетчер побледнел. — Потому что… — он сглотнул. — Потому что канал для этого рейса закрыт. — Что значит закрыт? — голос Хосока стал опасно тихим. Мужчина на секунду замер, словно сам не веря тому, что видит. — В системе стоит ограничение… будто… будто канал перевели на внутренний режим. — Кто перевёл? — процедил Хосок. Никто не отвечал, для такого изменения требовался уровень доступа, который имели только несколько человек во всей структуре, и один из них наверняка носил фамилию Ким. Хосок медленно провёл рукой по лицу, выдохнул. — Поднимайте аварийный протокол, — сказал он уже спокойно, но в голосе слышалась сталь. — Сейчас же. Зал мгновенно ожил. Кто-то переключал каналы на американскую сторону,  пытался восстановить доступ к заблокированному сигналу и уже выводил на главный экран траекторию Боинга 1306, продумывая план удачной посадки. Тонкая точка на радаре медленно двигалась над огромным чёрным пространством океана. Хосок смотрел на неё совсем не моргая. — Держись, мелкий… — тихо пробормотал он себе под нос, переводя взгляд на телефон.