Высший пилотаж

В зале Инчхона впервые за весь вечер стало по-настоящему шумно. Десятки обученных, испуганных людей одновременно понимают, что кто-то влез в механизм руками и специально выдрал из него нужные провода. На мониторах по-прежнему двигались огни других рейсов, точки шли по маршрутам, полосы принимали самолёты, диспетчеры в соседних секторах продолжали говорить в гарнитуры ровными голосами, но вокруг «Боинга 1306» всё уже напоминало разорванный нерв. Хосок стоял у центральной консоли так, будто врос в пол. Пальцы альфы упирались в край стола с такой силой, что побелели костяшки, тяжёлый виноградный феромон стелился по помещению слишком густо, давя на пространство и людей вокруг, а взгляд его был настолько холодным, что никто из сотрудников не рисковал тянуть с ответами или юлить. Он больше не кричал, не швырялся словами, но именно это и делало его по-настоящему страшным. Хосок вошёл в ту стадию ярости, где всё уже предельно ясно, а значит, кто-то точно будет наказан. — Ещё раз, — произнёс он негромко, и ближайший диспетчер вздрогнул.— Объясните мне, как можно было вручную обрезать каналы связи с конкретным бортом и сделать это так, чтобы дежурная смена ничего не заметила. Мужчина за монитором нервно сглотнул, перевёл взгляд на экран и провёл пальцем по строчкам. — Доступ был проведён не как аварийное отключение, а как внутренняя корректировка маршрутизации связи. Под видом передачи части каналов на внешний сектор и ограничения приоритетного ответа по линии Сеула. Для обычной смены это выглядело как техническая переадресация… если не копать глубже. — А вы, выходит, глубже не копали, — отрезал Хосок. — Конечно, блять. — Оснований не было, господин Чон. Рейс шёл штатно до определённого момента… — До того момента, пока мой брат не остался один в кабине над Тихим океаном без второго пилота и с фальшивыми показателями топлива? — тихо уточнил Хосок, и от этой тишины по залу прошёл почти физически ощутимый холод. — Удивительно, как быстро у вас находятся объяснения после того, как кто-то другой уже сделал за вас вашу работу. На соседнем мониторе техники уже поднимали журналы доступа, имена, уровни авторизации и внутренние окна согласования. Красными строками всплывали ручные изменения, проведённые слишком чисто, грамотно, нагло. Хосок перевёл взгляд на старшего инженера связи. — Хорошо. Связь им перекрыли. Отчёт по топливу подменили. Датчики, по словам Чонгука, скорее всего, тоже тронули до взлёта. Что можно сделать сейчас, не теоретически, а реально? Инженер, седой альфа с уставшими глазами, нервно поправил очки и подошёл ближе к центральной панели. — Если бортовые показания по топливу действительно скомпрометированы, полностью точную цифру мы с земли не назовём. Но можно попробовать приблизительный расчёт по расходу. Если у нас есть подтверждённый маршрут, время после взлёта, тип борта, эшелон, погодные условия по участкам, средний расход на базовом режиме и данные о том, какой запас был фактически залит, а не подменён на бумаге, мы сможем вывести примерный остаток. Хосок резко повернул голову. — А данные о фактической заправке у вас есть? Один из сотрудников техслужбы, до этого молчавший, подал голос: — Если топливозаправщик реально работал по первоначальной заявке, то да. Мы можем поднять журнал наземной заправки, отгрузочный лист, время подключения, давление, объём перекачки… — Поднимайте. Пальцы застучали по клавишам быстрее. На большом боковом экране начали собираться цифры: время вылета, масса борта, расходы, альтернативный аэропорт. Всё, что обычно работает в связке, сейчас вытаскивалось по кускам, будто они собирали чужую жизнь заново по фрагментам. — Мне нужен не отчёт, — отрезал Хосок, — мне нужен ответ, который я смогу передать пилоту в воздухе. Пусть приблизительный, но такой, чтобы он мог на него опираться. Инженер кивнул и, уже не теряя времени, начал диктовать диспетчеру: — Спросите у него точный текущий режим тяги, текущий эшелон, была ли дополнительная циркуляция топлива, отклонение от маршрута по ветру, и пусть скажет, когда именно датчики начали показывать максимум. Если до этого расход шёл штатно, можно будет хотя бы приблизительно понять, где началась ложь. — Канал? — тут же спросил диспетчер. — Через резервный спутниковый, если прямой с бортом ещё не подняли. Через владельца, через кого угодно, лишь бы информация дошла быстро. Хосок уже держал телефон в руке. Он даже не спрашивал, готов ли расчёт, видел по лицам: они уже на пределе, сотрудники нарушают регламент, выполняя свою работу быстро, без указания прямого начальства, лишь бы спасти людей, но всё же работают. И работают спешно, потому что одна цифра может решить, будут ли люди на том борту вообще жить следующие полтора часа. И оставшиеся года. — Говорите, — бросил Хосок. Инженер перевёл дыхание. — По предварительным данным, если исходить из первоначального плана заправки без корректировки под погодные условия, у них мог быть залит минимально допустимый объём под базовый маршрут, без нужного увеличенного резерва. Если датчики начали врать не сразу, а после первых часов полёта, значит, часть реального расхода они ещё успели показать честно. Пусть капитан Чон назовёт момент, когда показания стали невозможными, и мы попробуем отмотать остаток оттуда по среднему расходу. — Этого хватит? — Это лучше, чем лететь вслепую. Хосок уже нажимает вызов. Гудки тянутся недолго. Кабина отвечает быстро, и от одного звука дыхания Чонгука в трубке у старшего альфы неприятно сжимается грудь. — Слушай внимательно, — говорит Хосок без приветствий. — Мы поднимаем фактическую наземную заправку и пытаемся считать остаток не по датчикам, а по расходу. Мне нужны от тебя точные данные: когда показания начали врать, что было на шкале до этого, какой сейчас режим тяги, держишь ли стандартный режим, было ли что-то вне маршрута, какие поправки по ветру ты уже учитывал. На том конце наступает короткая пауза. Чонгук отвечает уже совсем другим голосом, ещё более собранным, быстрым, резким, как будто кто-то наконец дал ему хоть подобие надежды на мягкую посадку. Минуты тянутся тяжело, цифры на экране пересчитываются. Один инженер спорит с другим вполголоса, третий сверяет расход по модели борта, диспетчер записывает параметры, кто-то уже готовит аварийный коридор, если самолёт всё-таки дотянет до зоны посадки. Воздух в зале дрожит от напряжения, как перед грозой. — Так, — наконец произносит старший инженер, уставившись в итоговую колонку. — Если брать всё по нижней границе и не надеяться на чудо… у него меньше часа. Хосок медленно поднимает на него глаза. — Сколько именно? Мужчина молчит секунду, но ощущается она слишком долго. — Ну?! — Около сорока минут активного ресурса до критического предела. В этот момент дверь диспетчерского зала открывается вновь. Шаги звучат тяжело. — Господин Чон… Хосок поднимает взгляд на вошедшего альфу, ощущая, как сильно у него сжимаются кулаки и в диспетчерской наступает тишина. — Вы, кажется, путаете свои привилегии владельца авиакомпании с администраторской должностью, — звучит голос Намджуна, который одним плавным жестом руки останавливает засуетившихся сотрудников. — У вас нет допуска сюда.

***

В кабине пилотов тем временем становится ещё тише, чем было до звонка. Тэхён сидит, вцепившись пальцами в подлокотник так сильно, что уже почти не чувствует рук. После разговора с Хосоком воздух вокруг кажется другим, он гуще, тяжелее. Чонгук больше не откидывается в кресле, не позволяет себе ни одной лишней секунды неподвижности, он снова весь собран в одну точку, одну натянутую струну, которая пока ещё не лопнула только потому, что не имеет на это права. На экране мигают приборы, и автопилот держит курс. Под ними всё та же чёрная вода, и в этой внешней неизменности есть что-то почти оскорбительное, потому что внутри уже всё перевернулось. Телефон на подлокотнике снова оживает вибрацией. Чонгук сразу принимает вызов. Альфа говорит мало, почти не перебивает, лишь слушает, иногда коротко уточняет цифры, переводит взгляд с панели на маршрут, на остаточную траекторию, на расчётное время, на примерную дистанцию до точки возможного снижения. Тэхён наблюдает за ним молча, только пытается читать по лицу, но лицо Чонгука становится всё темнее. Он выглядит так, словно прямо сейчас внутри себя перебирает варианты и с каждым новым понимает, что выбор не просто плохой, а почти невозможный. Когда звонок обрывается, Чонгук не двигается несколько секунд, телефон остаётся в его руке. Плечи напряжены, взгляд упёрт в одну точку перед собой, и омега чувствует, как у него снова начинает стучать в висках. — Что? — спрашивает он тихо. — Что они сказали? Чонгук медленно выдыхает через нос. Проводит большим пальцем по нижней губе, будто пытается стереть с неё чужие слова, но те уже въелись слишком глубоко. Молчит. — Мы ведь не упадём? Чонгук… скажи, что мы не упадём… — Тэхён говорит сбито, почти захлёбываясь собственным дыханием и срываясь на тихий, жалкий всхлип, который сам же, кажется, пытается тут же задавить, будто от этого ужас станет хоть немного меньше. По его щекам начинают течь слёзы, плечи дрожат. Он боится, рука находит предплечье альфы, забывая о всех формальностях, касается, переводя на себя внимание. — Что они сказали?! — По приблизительным расчётам, если брать фактическую заправку, расход и момент, когда датчики начали врать… — голос его звучит ровно, но в этой ровности уже чувствуется трещина, — Топлива у нас осталось примерно на сорок минут. Тэхён не отвечает, смотрит на него, словно фраза прозвучала на другом языке. — Что?.. — выдыхает он наконец. — Сорок минут, — повторяет Чонгук уже жёстче, будто сам себя заставляет принять цифру. — Может, чуть больше. Может, меньше. Это не до посадки. До критического предела. Слова падают в кабину тяжело и окончательно. У Тэхёна внутри будто что-то обрывается. Последняя иллюзия, что у них всё ещё есть запас времени, теперь исчезает. Цифра обрела форму, стала не абстрактной угрозой, не «может не хватить», не «неизвестно сколько». Сорок минут. Жалкие, чудовищные сорок минут над чёрным Тихим океаном. Чонгук резко отбрасывает телефон на соседний подлокотник, проводит ладонью по лицу, и, кажется, впервые за всё это время Тэхён видит не просто сосредоточенность капитана и взрослого мужчины, а то, как внутри альфы поднимается самая настоящая паника, человеческая и страшная, запертая под кожей, когда разум начинает работать ещё быстрее именно потому, что на эмоции уже нет права. Альфа выглядит потерянным, и от этого в груди Тэхёна почему-то слишком больно щемит, он не говорит больше ничего, не ревёт, только носом вжимается в плечо мужчины совсем неожиданно, пачкая ткань рубашки мокрыми слезами. Чонгук смотрит на маршрут, на альтернативы, не на младшего. Вариантов, кажется, совсем нет, в голове белый шум. Его рука мягко прижимает макушку омеги ближе к себе, касаясь слегка волнистых волос. Они мягкие. Чёрт, как же давно Чонгуку хотелось просто к нему прикоснуться. Альфа выдыхает, под пластырем горит не меньше, чем в груди. Если до суши дальше, чем сорок минут полёта, они не дотянут. Если начинать снижение сейчас, они всё равно ещё слишком далеко — утонут. Если держать текущий режим, сожрут остаток быстрее, а снижаться преждевременно, потеряют другие параметры. Шестерёнки в голове Чонгука начинают крутиться так быстро, что кажется, он сейчас прожжёт взглядом панель перед собой, а вжимающийся в его плечо омега легче не делает. Не в такой ситуации Чонгук жаждал впервые к нему прикоснуться. — Нет, — тихо произносит он сам себе. — Нет, это херня. Должен быть ещё вариант. — Чонгук… — Тэхён говорит почти шёпотом. Альфа не отвечает, он уже не здесь до конца, не в разговоре, не в страхе, не в этой тесной кабине. Половина его сознания с бешеной скоростью просчитывает тягу, угол, снижение, остаточный ресурс, массу борта, сопротивление, ближайшую точку, где у них есть хоть призрачный шанс не рухнуть вслепую. — Если они не нашли ошибку в расчёте, — произносит Чонгук уже вслух, — то мы не дотянем до штатной посадки. Значит, сядем нештатно. У Тэхёна немеют пальцы. — Тогда что делать? — спрашивает он, отдаляясь и вытирая щёки. Голос у него ломается на последнем слове. — На будущее…выбирать себе хорошего мужа. Подумай об этом, я холост. Чонгук говорит торопливо и резко поворачивается к панели, отключает один из вспомогательных режимов, сверяет курс, потом быстро что-то вводит вручную, будто от движения рук зависит, не развалится ли он сам на части. — Надо искать то, чего не видно с первого взгляда, — бросает он. — Любую полосу. Любую землю. Любую возможность сесть раньше, чем эта дрянь нас сожрёт. Он тяжело сглатывает и впервые за весь полёт позволяет себе короткое, почти незаметное движение — пальцами пробегается по блокатору, нахмурившись. Сорок минут.

***

— Ебучий урод, — Хосок даже не пытается скрыть отвращения. Руки чешутся врезать Ким Намджуну по лицу так сильно, что все мысли о репутации, сплетнях, о том, что находящиеся в помещении люди станут прямыми свидетелями рукоприкладства, лишь сильнее раззадоривают внутреннюю ярость, а не останавливают её. — Следите за языком, Чон, — усмехается Джун, переводя внимательный взгляд на огромный экран. Боинг 1306 светящейся точкой отмечен среди чёрной воды, слишком далеко от суши, с неизвестным остатком топлива, без права на ошибку. Чон Хосок в ярости. Lines балансирует на грани катастрофы, скорое происшествие может стереть авиакомпанию с верхних строчек авиационного рейтинга, а всё остальное для Намджуна уже не имеет значения. Дело прошло успешно. Руки убраны в карманы дорогого пальто, осанка ровная, взгляд ясный, и именно это ледяное самообладание выводит Хосока из себя сильнее любого злорадства. Намджун не выглядит загнанным. Не выглядит даже нервным. Напротив, смотрит на экран так, будто перед ним не чужой рейс с сотнями жизней на борту, а удачно завершённая сделка. Он выглядит гордо. — Ты совсем ебанулся, — произносит Хосок уже тише, и от этой пониженной интонации в воздухе становится только тяжелее. — Ты влез в гражданский рейс. В самолет с людьми! Намджун поворачивает к нему голову медленно, почти лениво. — Не драматизируйте. Я не понимаю, о чём вы, самолёт всё ещё в воздухе. — Пока что, — отрезает Хосок. На последнем слове он делает шаг ближе, и несколько диспетчеров неподалёку невольно напрягаются, уже понимая, что между двумя альфами сейчас опасно мало расстояния. Намджун только чуть изгибает губы, словно ему даже любопытно, насколько далеко Чон готов зайти при свидетелях. — У вас хороший пилот, — роняет он почти буднично. — Разве не так? Чонгук ведь талантливый. Должен справиться. Не доверяете брату? У Хосока в этот момент темнеет в глазах. — Там твой муж, ублюдок. Сотня человек. Там дети. — Хосок говорит уже почти в упор, не повышая голос, но в тоне столько яда, что им можно было бы травить. — Ты подменил отчёты, вырубил второго пилота, перекрыл связь с землёй и стоишь здесь с лицом, будто всё идёт по плану. Намджун не отвечает сразу. Его взгляд снова скользит к экрану, к мигающей точке рейса 1306, и в этом коротком молчании Хосок слишком ясно понимает: для Джуна всё было рассчитано заранее, аккуратно и холодно. — Вы слишком привязаны к своим людям, Чон, даже к чужим привязаны. — наконец произносит Намджун. — Именно поэтому так уязвимы. Эта фраза становится последней каплей. Хосок хватает его за воротник резко, с таким рывком, что ткань дорогого пальто натягивается под пальцами, а стоящие поблизости сотрудники одновременно замирают. Движение гулкое. Чон роняет альфу лицом об стол грубо и резко. Пару человек поднимаются со своих мест, некоторые вскакивают, а один из диспетчеров шёпотом зовёт охрану, но сам зал будто на секунду перестаёт дышать. — Слушай меня очень внимательно, — цедит Хосок, притягивая его ближе. Намджун скалится, рукой прикасаясь к кровавому носу, шипит от резкой боли. — Если с этим бортом, с моим братом, с хоть одним человеком на том рейсе что-то случится, я лично прослежу за тем, чтобы ты до конца жизни жалел, что вообще родился на свет. Урод. Намджун смотрит ему в лицо в упор. Впервые за всё это время в его взгляде мелькает не страх даже, а короткое, острое раздражение от того, что кто-то посмел нарушить его идеальный темп грязной жизни. — Убери руки, — произносит он негромко. — Или что? — Хосок усмехается так, что у ближайших сотрудников холодеет спина. — Ещё один самолёт уронишь? Это уже слишком даже для тех, кто ничего толком не знает. Диспетчерский зал окончательно приходит в движение. Несколько сотрудников безопасности быстро направляются к ним, один из старших диспетчеров пытается вмешаться. — Господин Чон! Успокойтесь! Другой уже требует срочно поднять архив связи и проверить, кто и на каком основании ограничивал канал для 1306, третий орёт кому-то на другом конце зала: — Немедленно свяжитесь с океаническим сектором и поднимите американцев! Хосок отпускает воротник Намджуна не потому, что остыл, а потому, что сейчас важнее другое. Он отталкивает Джуна от себя с такой брезгливостью и мерзостью, будто стряхивает с рук дерьмо, и резко поворачивается к диспетчерам. — Мне нужен полный расклад по рейсу, сейчас же, — рычит он. — Последний стабильный пакет телеметрии, резервные каналы связи, прогноз по ветру, ближайшие варианты посадки, всё, что у вас есть. И если кто-то из вас ещё пять минут назад знал о блокировке канала и молчал, лучше сразу начинайте писать объяснительные, сволочи. По залу проходит новый гул, уже не растерянный, а рабочий, быстрый, нервный. Мониторы вспыхивают окнами данных. За спиной Хосока Намджун поправляет воротник, возвращая себе внешнюю безупречность, стирает с лица кровь, но теперь в этом жесте сквозит злость, тонкая и опасная, как лезвие под кожей. Он всё ещё молчит. И это молчание убеждает Хосока окончательно: Джун не просто виноват, он до сих пор уверен, что всё ещё контролирует ситуацию. Только вот теперь в эту ситуацию вошёл сам Чон Хосок. И это уже совсем другой расклад.

***

— Нажми на синюю светящуюся кнопку, самую ближайшую к креслу, — распоряжается Чон, указывая омеге, на что Тэхён спешно кивает и нажимает. Эту кнопку он знает — связь между экипажем и пилотами. — Слушаю? — отзывается Субин на том конце. Его голос ещё звучит осторожно, мягко. Он пока не знает, что в течении следующих сорока минут они буквально начнут падать. Тэхён прикрывает глаза. — Пассажиров разбудить и пристегнуть, уведомить об аварийной посадке, повторно провести инструктаж при необходимости. Когда все будут пристёгнуты, пристёгивайтесь сами, садитесь в переднюю часть, за кабиной. Молчание на другом конце интерфона растянулось горько и тревожно. — …Понял. Самолёт зашевелился, и в моменте, вполне ожидаемо, у пассажиров поднялась паника, стало шумнее. Тэхён сидел молча, старался выровнять дыхание так, как обучали на специальной подготовке. Непонятно даже, помогает это или нет. — Сейчас мы будем снижаться. Слушай меня внимательно. Перед тобой штурвал. По моей команде нажмёшь на красную кнопку с левой стороны с надписью low down, после чего быстро, быстро, Тэ, — Акцентирует Чон, — потянешь штурвал на себя. Понял? Омега находит глазами кнопку, понятливо кивает и делает выдох. — Я даже машину водить не умею… — беспечно добавляет Тэ. — После этого научишься. Я научу. Голос его звучит уверенно. Чонгук хмуро смотрит в воду, переводит глаза на их координаты и карту. Ничего не видно. Но тут звучит голос: — Боинг 1306, связь. Это Гавайи, меня зовут Джони, поступил сигнал об аварийной ситуации, доложите обстановку. — Гавайи, это Боинг 1306. Вы видите наши координаты? У нас критическая недостача топлива, есть около тридцати пяти минут, мы планируем снижаться, запрашиваю помощь, всех. Нам нужно около восьми машин первой помощи, пожарные и полиция, рейс был саботирован. Пока Чонгук переговаривается с диспетчером, Тэ поворачивает на него голову, так и не решаясь задуматься глубже. Полиция, кажется, за Дани. Омега не спорит, даже губ не поджимает, холодно переводя глаза обратно на панель. Господи, лишь бы они смогли сесть, остальное не важно. Лишь бы только никто не пострадал. — Продолжая двигаться по прямой траектории, вы будете на суше лишь через сорок две минуты, разница в семь минут…— строго диктует диспетчер, при этом задумчиво всё перепроверяя. — Готовьтесь к удару о воду, нос самолёта пострадает, будьте максимально осторожны, капитан. Делайте всё быстро, не тяните. Я отправляю инстанции на предположительный круг вашего местоположения, вас будут ждать люди, они помогут. —Парнишка на том конце провода вновь делает паузу. — Я надеюсь услышать от вас обратную связь после посадки, Сеул. — Принято, — сухо отзывается Чонгук, сглатывая.

***

Пока в Сеуле кому-то бьют в лицо, поднимают архивы и записи камер уже не между делом, а с огромным скандалом и вмешательством государственных органов, управление уже передано Гавайям. Хосок в той суматохе держится собранно, в голове словно мантру повторяя просьбу к кому-то свыше. Господи, хоть бы его телефон зазвонил вновь, когда это всё закончится. И пусть это будет голос Чонгука. Пока пассажиры самолёта в громкой панике, дети плачут и кто-то начинает тихо молиться богу, прося его помочь и возлагая свои надежды на него, а экипаж уже пристёгнут и пальцами сжимает ремни, Тэхён решается опустить «лицо», которое вечно держал для остальных. Омега убирает вежливость и мягкость, выстроенные почти дрессировкой, сухо переговаривается с Чонгуком, игнорируя ледяные слёзы, которые никак не останавливаются. Время не тянется, в самом ироничном смысле этого слова, оно летит. До посадки уже остаётся только четыре минуты. Они летят так низко над водой, что виден блеск лёгких волн, поднимающихся от ночного ветра. — Тяни! Сейчас! — рявкает Чонгук, и Тэхён тянет управление на себя, зажмуриваясь. Удар приходит как звук, как конец света, врезающийся в кости. Сначала самолёт с чудовищным рёвом вспарывает поверхность воды брюхом, так резко, что весь корпус выворачивает изнутри, всё начинает пищать, кислородные маски вываливаются перед лицами пассажиров, металл визжит и орёт, будто живой, салон сотрясает такой силой, что людей швыряет в ремни, а воздух в одну секунду превращается в ледяную, оглушающую стену. Следом второй, ещё более страшный толчок, нос борта с хрустом, рёвом и диким скрежетом вгрызается вперёд, волоча за собой многотонную тушу, и эту огромную металлическую птицу будто ломают об колено. Вода и земля, тьма и ревущий металл смешиваются в один сплошной кошмар. Где-то сзади надрываются крики, часть конструкции отрывается, крыло трещит и гнётся, разлетается на куски, поднимается пар, и в этом адском, невыносимом грохоте уже невозможно понять, что громче, вода, металл или человеческий ужас. Всё обрывается, превращаясь в гудящую тишину.