Высший пилотаж

Тишина глухая и ватная, словно тебя опустили в глубину воды. Все звуки будто отрезаны, и только слабый звон где-то в глубине головы дрожит, как тонкая вибрация. Грудь больно сводит при вдохе, мутные глаза едва получается открыть, но Тэхён всё-таки открывает. Перед ними всё равно только тяжёлая темнота и вспышки аварийных огней, красный свет медленно пульсирует по кабине, мигает одичавше, превращая приборную панель в чужую, изломанную конструкцию. Где-то сзади что-то кричат, или ему кажется, потому что в ушах всё ещё слишком звенит. Самолёт больше не движется, но корпус всё ещё стонет. Конструкция тихо скрипит, он, словно огромная птица, которую сломали о землю, всё ещё пытается вдохнуть. Тэхён делает вдох снова. Воздух входит резко, болезненно, как ледяная вода, кашель вырывается из груди, рвёт горло, и только тогда слух начинает возвращаться. Сначала писк, потом сразу всё остальное. Он слышит истошные крики не людей, а страха, треск и сирену, орущую панель. Где-то сзади падает багаж. Омега моргает, пытаясь сфокусироваться. Кабина перекошена, завалена на сторону Чонгука. Несколько экранов погасли, другие моргают тревожными огнями. Впереди, кажется, что-то дымит. Ремень безопасности впился в грудь, руки всё ещё лежат на штурвале, и пальцы сведены так сильно, что их невозможно разжать. Тэ поворачивает голову медленно, словно боится смотреть. Чонгук сидит рядом. Голова слегка наклонена вперёд, ремни натянуты, одна рука всё ещё лежит на панели, будто он удерживал самолёт даже в момент удара. Он в отключке. — …Чонгук? Голос выходит тихим, хриплым, но ответа не следует, от чего Тэ замирает. На секунду мир снова становится беззвучным. — Чонгук…? — повторяет он громче. Ничего. Он резко отстёгивает ремень, его пальцы дрожат так сильно, что замок поддаётся не сразу. Тэхён тянется к альфе осторожно, будто боится, что тот рассыплется от прикосновения. Сначала касается плеча, тело тяжёлое и неподвижное, нет никакой реакции, от чего холодный страх поднимается из груди прямо в горло. — Ну же… — уже тише. — Давай. Ты обещал научить меня водить, эй… Давай! Тэхён не думает, просто действует, он потряхивает его за плечи, слабо бьёт по лицу, пытаясь привести в чувство. Его взгляд скользит выше, к шее, туда, где под тонким пластырем блокатора у альфы проходит пульс. Пальцы прижимаются к коже чуть сильнее, чем нужно, потому что руки всё ещё трясутся. Секунда. Ничего. Вторая — слабый, но отчётливый толчок. Тэхён резко выдыхает, почти всхлипывая от облегчения. — Жив… — шепчет он сам себе. В этот момент Чонгук делает вдох. Глубокий, резкий, словно его только что вытащили из воды. Пальцы на приборной панели дёргаются, голова чуть приподнимается, и альфа моргает медленно, тяжело, будто возвращается из очень далёкого места, пытаясь сфокусироваться на лице омеги перед собой. Он не сразу понимает, где находится. Глаза мужчины скользят по панели, по аварийному свету, по искривлённому стеклу, потом вновь останавливаются на Тэхёне, и только тогда в них появляется осознание. Чон прижимает омегу к себе лёгким движением, к своей груди, лицом куда-то в шею, игнорирует боль в мышцах и только носом проходится по чужим волосам, вдыхая настолько знакомый запах, что уже успел стать почти родным. Живой. Они оба живы. — …Мы… — голос хриплый, сорванный. — Мы остановились? Тэхён не отвечает, не успевает. Ровно в этот момент из салона снова поднимается крик, на этот раз громче, от чего омега только вздрагивает, рефлекторно стискивая в руках плечи старшего. Самолёт тихо скрипит, словно огромная раненая туша, и где-то в хвосте снова раздаётся треск металла. Чонгук резко выпрямляется в кресле. Боль возвращает его в реальность быстрее любых слов. Он проводит ладонью по виску, пальцы становятся тёмными от крови, а потом смотрит на Тэхёна. — Ты ранен? Тэхён опускает взгляд на свои руки. Они дрожат так сильно, что это невозможно остановить, но крови нет. — Я… не знаю. Нет, кажется, нет. Чонгук смотрит на него секунду, коротко кивает, позволяет себе пробежаться пальцами по его подбородку, удерживая на себе красивые глаза. — Тэ, — говорит он уже голосом капитана. — Слушай меня. Где-то в хвосте самолёта с громким скрежетом что-то окончательно рвётся, и салон взрывается криками. Самолёт ещё не закончил умирать, он только начал. — Им нужно помочь… — продолжает Тэхён, всё-таки полностью поднимаясь. Он держится за кресло, чтобы удержать равновесие, ведь вся кабина перекошена в левую сторону, а нос утыкается в песок. Чонгук не останавливает его, взглядом быстро проверяет состояние и только кивает, поднимаясь следом. Тэ выбирается из кабины первым, хватаясь ладонью за перекошенный проём, потому что пол под ногами уже не ощущается привычным полом. Всё внутри самолёта теперь живёт по другим законам: корпус накренён, проход уходит под углом, свет мигает красным и белым, где-то шипит повреждённая система, а воздух густо пахнет металлом, солёной водой, пластиком и паническим запахом страха, который не спутаешь ни с чем. — Все живы! Слышите меня?! — голос Тэхёна срывается, но всё равно летит по салону громко, куда громче, чем он сам ожидал от себя после удара. — Не расстёгивайтесь резко! По одному! Проверяйте друг друга, без паники, мы уже на земле! Где-то впереди сразу раздаётся чужой всхлип, потом ещё один, а потом, словно с этой фразы, мы на земле, самолёт наконец начинает просыпаться. Из бизнес-класса выныривает Субин, придерживая рукой плечо пожилой омеги в светлом кардигане, той самой женщины с лекарствами, которую он успокаивал в начале рейса. Лицо у альфы бледное, на губе размазана кровь, но глаза живые, ясные, и как только он цепляется взглядом за Тэхёна, в них вспыхивает такое облегчение, что у светловолосого едва не подгибаются колени. — Тэ! — хрипло окликает он. — Ты цел? — Я да! Ты? Хван? Дани? — слова вылетают резко, почти друг на друга. — Живые! Все живые! — Субин кивает быстро, слишком быстро, будто сам до конца не верит в то, что говорит. — Хван сзади, помогает открыть проход, вода уже заходит в хвост, но люди выбираются. Дети тоже в порядке! Все живые. Тэхён зажмуривается на долю секунды, проглатывая что-то огромное, светлое и болезненное одновременно, от чего внутри становится почти невыносимо тесно. Позади него из кабины выходит Чонгук. Альфа двигается быстро, несмотря на кровь на виске, и уже в следующую секунду их взгляды встречаются через мигающий аварийный свет, через чужие голоса. Тэхёну достаточно одного этого взгляда, чтобы понять: Чонгук тоже уже услышал главное. Никто не умер. Пока ещё никто не умер, и теперь они не имеют права потерять хотя бы одного. — Я иду назад, проверю хвост и выходы со стороны воды! Тэхён, забираешь переднюю часть, выводишь людей через сушу! Субин, помогай ему! Хван ко мне! Быстро! — Понял! — почти одновременно отзываются оба. Тэхён срывается с места. Салон теперь выглядит как что-то пережившее конец света. Где-то раскрыты багажные полки, сумки и куртки валяются под ногами, одно кресло перекошено сильнее остальных, несколько экранов выбиты. Одеяла, подушки, пластиковые стаканчики, детская игрушка в форме жёлтого самолётика, упавшая посреди прохода, всё это смешалось в неровный, страшный, но почему-то до боли живой беспорядок. И в этом беспорядке люди. Напуганные, заплаканные, ошарашенные, но целые. Молодая мать из середины салона сидит, прижимая к себе сына так крепко, будто боится, что его сейчас отнимет сам воздух. Ребёнок плачет в её шею, икота дёргает маленькие плечи, а она всё повторяет дрожащим голосом: — Всё хорошо, всё хорошо, зайчик, мама здесь… Рядом мужчина, тот самый отец с пятого ряда, который ещё в начале полёта пытался успокоить малыша водой, одной рукой держится за подлокотник, другой помогает подняться незнакомому пассажиру, пожилому бете с рассечённой бровью. — Вставайте, давайте. Вы можете? — голос у него дрожит, но он всё равно помогает, хотя хромает сам. — Могу… могу… — тяжело выдыхает пожилой мужчина, морщась. Тэхён подлетает ближе, подхватывая его под локоть с другой стороны. — Выход впереди. Не смотрите назад. Идём медленно, держитесь за меня. Где-то справа слышится громкий, истеричный смех, граничащий с плачем. Это тот самый мужчина из бизнес-класса, который просил третий виски, а потом кофе покрепче. Он сидит на полу у кресла, прижимая ладонь к груди, и не то смеётся, не то задыхается. — Я… я живой, — повторяет он с ужасом и восторгом, сам себе не веря. — Боже, я живой… — Тогда поднимайтесь и используйте это с пользой, — резко бросает Тэхён. Мужчина моргает, будто приходит в себя. — Помогите женщине у окна, у неё нога застряла. — Да… да, конечно… — тот кивает и, шатаясь, тут же бросается помогать. В проходе показывается Дани. Лицо его опухшее от слёз, глаза красные, форма мокрая где-то до колен, плечи всё ещё подрагивают, но он работает. По-настоящему работает. Тэ видит это, и на секунду их глаза сталкиваются. Дани будто замирает, ожидая чего угодно, удара, презрения, приказа исчезнуть. Но Тэхён сейчас не может позволить себе ни ненависть, ни разборки. Только не здесь, не пока салон ещё полон живых, дрожащих людей. — Помогай у четвёртого ряда! — коротко бросает он. Дани кивает так резко, будто ему дали право дышать, и тут же срывается туда, куда указали. Из хвостовой части тем временем доносится шум воды, крики, голос Хвана и ещё чей-то плач. Чонгук уже там, он продвигается по проходу с той собранной, страшной чёткостью: ужас уже закончился, и осталась только работа. Вода действительно заходит в хвост, она холодная, морская, по щиколотку и местами уже выше. Обшивка в дальней части распорота, где-то внутрь тянет влажным солёным ветром. От этого зрелища мороз пробирает до костей, самолёт не просто сел, он буквально лежит на границе воды и суши, с задней частью, всё ещё вцепившейся в океан. Хван, по колено в ледяной воде вытаскивает за руку молодую девушку, ту самую, что уснула у иллюминатора под пледом ещё в начале полёта. Она плачет, держась за его плечо, босая, одна туфля потеряна, светлые волосы мокрые от брызг. — Я не могу… не могу наступить… — срывается она. — У меня, кажется, нога… — Можешь, — строго, но мягко говорит Хван. — На меня смотри. Не в воду. На меня. Давай. Ещё шаг. С другой стороны Чонгук уже поддерживает высокого бету с мальчиком лет десяти на руках. Мальчик уткнулся лицом отцу в плечо и больше не плачет, только цепляется за взрослую шею так крепко, словно никогда не отпустит. — Следующий! — рявкает Чонгук в хвост. — Проверяйте кресла! Никого не оставлять! Он сам пробегает взглядом по рядам, по полу, по теням, по завалившимся сумкам, по сиденьям, куда ещё мог кто-то забиться в шоке. Никого. Никого мёртвого. Только Хван, мокрый до формы, с разбитой скулой, но живой. Субин впереди. Дани, который всё ещё вытаскивает людей. Только Тэ, чей голос временами доносится сквозь общий шум, упрямо, хрипло, но уверенно указывая путь. У Чонгука от этого что-то расцветает внутри. Кажется, это облегчение. — Все на выход! — кричит он в последний раз. — Живо! Девушка-подросток снимает свой шарф и обматывает им ладонь мальчику, у которого ободрана кожа. Молодая пара из середины салона, та самая, что делила орешки, теперь идут, крепко держась за руки, как будто если отпустят, мир снова треснет. Отдалённо это всё напоминает хаос, но на деле, это человеческое, упрямое, почти священное желание вытянуть друг друга наружу. К тому моменту, когда последние пассажиры выбираются из борта, снаружи уже видно мигающие огни. Белые, красные, синие вспышки прорезают ночь, отражаясь в чёрной воде и мокром песке. Американские спасатели подъезжают быстро. Машины первой помощи, пожарные, полиция, береговые службы, всё это врывается в темноту гудками, фарами, гулом моторов и человеческими голосами. По влажному песку бегут люди в ярких жилетах, слышна английская речь, отрывистые команды. Кто-то уже разворачивает фонари, кто-то тянет носилки, кто-то несёт термоодеяла. — Everybody stay calm! This way, this way! Move away from the aircraft! (— Все сохраняйте спокойствие! Сюда, сюда! Отойдите подальше от самолёта!) Тэхён спускается на землю почти последним из передней части и только тогда чувствует её под ногами, настоящую землю. Холодный мокрый песок, чуть вязкий, солёный, живой. У него тут же подламываются колени, и он почти падает, но чьи-то руки подхватывают его с двух сторон, Субин слева, та самая пожилая старушка в кардигане справа. — Осторожнее, милый! — почти плачет она, прижимая ладонь к его пояснице. — Господи, ты же ребёнок совсем… Тэхён смотрит на неё мутно, а потом вдруг смеётся, коротко и нервно, не веря самому себе. — Я не ребёнок, — сипло выдыхает он. — Сегодня все дети, — вдруг говорит её муж, тот самый мужчина с рассечённой бровью, и сам вытирает глаза рукавом. Чуть дальше на песке уже сидят несколько пассажиров, укутанные в фольгированные одеяла. Кто-то обнимается и просто молча держится за чужую ладонь, кто-то целует в лоб ребёнка, смотрит на самолёт широко раскрытыми глазами и не может оторваться, будто всё ещё ждёт, что он сейчас взорвется. Хван выбирается с хвостовой стороны, мокрый почти до пояса, злой, дрожащий от холода и адреналина, но живой. Следом за ним вылезает та самая девушка с повреждённой ногой, уже поддерживаемая молодым американским спасателем. Джечо вывозят, на каталке, потом выходит Дани, пару пассажиров из хвоста, и , наконец-то, сам Чонгук. Конечно, он вышел последним. Тэхён впервые за всё это время по-настоящему выдыхает, потому что пока Чонгук не стоял на земле, всё внутри ещё оставалось незаконченным. Теперь он здесь, на песке, с кровью на виске, мокрым низом брюк, с жёстким, выжженным выражением лица, будто до него всё ещё не дошло, что худшее уже позади. Он озирается быстро, пересчитывает глазами экипаж, пассажиров, спасателей, входы, хвост, кабину, снова людей. Считает сначала, проверяет лично, только потом хрипло спрашивая у ближайшего спасателя: — Fatalities? (— Погибшие?) Американец, высокий альфа в ярком жилете, смотрит в планшет, потом поднимает на него глаза. — None so far. Minor injuries mostly. You got them out in time, captain. (— На данный момент никого. В основном минимальные повреждения. Вы вовремя их вытащили, капитан.) Чонгук закрывает глаза всего на секунду. Тэ видит, как у него дрожат пальцы. Будто само небо, океан, ночь и вся эта чудовищная цепочка грязи и саботажа вдруг не выдержали и всё же отпустили их живыми. Субин садится прямо на мокрый песок, не заботясь о форме, и закрывает лицо руками, начиная смеяться сквозь слёзы. — Я уволюсь, — выдыхает он дрожащим голосом. — Я клянусь, я уволюсь к чёртовой матери…В пизду эту авиацию! — Не уволишься, — тут же хрипло отзывается Хван, подходя ближе и опускаясь рядом, мокрый, злой и смертельно уставший. — Через неделю опять будешь стоять с кофе на кухне и бесить меня своей музыкой. Субин смотрит на него секунду, а потом они оба вдруг обнимаются, крепко и глупо, отчаянно, как люди, которые пять минут назад были уверены, что умрут. Чуть поодаль ребёнок из пятого ряда, тот самый малыш, который плакал из-за ушей, тянет к Тэхёну руки. Омега прижимает его к себе с лёгкой улыбкой, подхватывая на руки. Дани стоит чуть в стороне. Один. Весь мокрый, трясущийся, с опущенными глазами, никто к нему не подходит первым. Он позволяет себе допустить мысль, что легче было бы остаться в этом самолете, чем наедине с сжирающим чувством вины. Американские медики уже проходят по группе, быстро осматривая людей. Они двигаются слаженно и быстро: укрывают детей, светят фонариками в глаза, проверяют реакцию, мажут ссадины, фиксируют вывихи, постепенно вся эта сцена перестаёт быть похожей на конец света и начинает напоминать странное, страшное, но всё же чудо. Пассажиры стоят на земле. Все. Спасатели окончательно подтверждают, что внутри никого не осталось, что хвост пуст, кабина пустая, салон пустой, что пересчёт сошёлся, что не нужно никого искать в воде, на песке, под креслами и обломками, и только тогда Чонгук позволяет себе по-настоящему остановиться. Он находит взглядом Тэхёна среди света маячков, одеял и чужих тел. Тот уже сидит на одной из кушеток, укрытый пледом, переговаривается о чём-то со спасателями, пожимает плечами и улыбается. Разве Чон может позволить себе ещё хоть минуту стоять в стороне, упуская возможность и закрывая глаза на то, как сильно его тянет к этому человеку? Разве может продолжать терпеть истинность, не влезая в его жизнь, когда они оба были на волоске от смерти ещё полчаса назад? К чёрту, конечно нет. Он подходит неспешно, тут же ловит на себе взгляд омеги, благодарит спасателя за протянутый плед и ватку, чтобы остановить кровь у виска, и садится рядом. Они оба молчат. Людей эвакуируют, их становится всё меньше. Спасательные группы работают над самолётом, устраняют лёгкое возгорание в правом проходе. Чонгук выдыхает. — Я романтизировал это всё, когда мне было шестнадцать… — вдруг говорит Тэхён, тихо посмеиваясь. — Мечтал работать в авиации и найти себе альфу…инженера или пилота. Омега делится этим почти беззаботно, наблюдая за всей ситуацией. Глаза Чонгука тут же находят его взгляд. Альфа позволяет себе расслабить плечи, смахивая чёрные волосы со лба. — Обычный пилот.. это слишком скучно. Я, к примеру, капитан, — говорит он негромко. — Бери выше. — Но в ответ на этот нелепый, лёгкий и совсем беззаботный флирт, Тэхён начинает смеяться ещё громче, прикрывая лицо руками. — Ну, если хочешь, попрошу в федерации добавить должность командира, будет ещё статуснее, — хмыкает альфа, не скрывая своей улыбки. — У меня, знаешь, сколько часов в небе за спиной? — Кичится Чонгук, убирая ладони с лица Тэ и улавливая его блестящие глаза. — Ага… — светловолосый кивает на разрушенный самолёт. — Самое главное, я вижу результат твоего опыта, командир! — Омега говорит это, намекая на катастрофу, на что Чонгук вздымает брови, не ожидая настолько ровного подкола. — Эй! Альфа тянет Тэ на себя, вновь обнимает, что-то бормоча себе под нос. Тэ устраивается удобнее, щекой укладывается на плечо брюнета, улыбается Субину, который уже говорит по телефону с родителями. Сеул знает, что они все живы. Где-то на другом конце земли Хосок облегченно выдыхает лишь на минуту, уловив информацию от американского диспетчера. Дальше перед ним стоит игра куда крупнее, репутация авиакомпании, компенсации, и самое главное, мерзкое — семья Ким Намджуна и фатальное разоблачение. Недолго думая, светловолосый вдруг поворачивает голову к Чонгуку, находя взглядом пластырь на его шее. Они только что чуть не сдохли, прямым текстом, а он даже не знает, как Чонгук пахнет. Это нечестно. Кожа вокруг пластыря воспалена, зудит, его видимо пора заменить, поэтому Тэ тянется к нему пальцами сам, на что брюнет замирает. — Тэхён, — звучит его голос низко, тише обычного. Оберегающе. — Потом поменяешь. Они же вредные на самом деле, кожа уже вся красная… — без задней мысли говорит омега, цепляя пластырь пальцами и начиная аккуратно его снимать. Чонгук, кажется, замирает. Бархатистый мускат, глубоким виноградным оттенком, расходится по воздуху. Немного тяжёлый феромон тут же пробирается Киму в самые ноздри так сильно, что до младшего даже не сразу доходит, почему сердце начинает так громко стучать, а его собственный феромон усиливается в ответ, отдавая жжением на шее. Альфа всё ещё молчит, наблюдает за тем, как Тэ откладывает пластырь, свободной рукой прикасаясь к своей жгущей шее и задумчиво заглядываясь в глаза альфы. Нет, это явно слишком странная реакция на чужой феромон… Кажется, после всего пережитого мозг информацию совсем не усваивает. Тэ моргает молча, так и не сказав ни слова, а Чонгук только тихо смеётся в ответ, особо ничего не проясняя. — Тебе бы отоспаться для начала, а потом с людей блокаторы срывать, — констатирует альфа, вскинув подбородок и откровенно забавляясь чужим непонимающим выражением лица. — Почему у меня железа горит? — спрашивает Тэ, неуверенно хлопая глазами. На что Чон, увы и ах, больше не выдерживает ни секунды. Он тянет омегу ближе к себе, цепляет пальцами подбородок и ловит его губы своими, вплетая в лёгкий, осторожный поцелуй. Губы двигаются медленно. Перед ними всё ещё шумит спасательная операция. Субин подталкивает Хвана в плечо, негромко спрашивая: — Тэхён что… целуется с капитаном?.. Или только я это вижу?..— Хван молча хмыкает, пожимая плечами. Кажется, младший тает от рук, что держат его совсем бережно, как нечто хрупкое. Целовать Чонгука сейчас отчего-то слишком хорошо, вкусно и немыслимо правильно. — Ты невероятно красивый, — спокойно произносит Чонгук, отстранившись только на пару миллиметров. Их носы всё ещё соприкасаются, ресницы омеги дрожат, выдох получается спешным и немного сбитым, а щёки окрашиваются позорным румянцем. — Я так давно хотел тебе это сказать. Казалось, что сойду с ума. — Добавляет альфа, совсем ласково оглаживая красную щёчку. — Мне кажется, я уже сошёл с ума… — тихо откликается ему в ответ Тэхён. Видимо, даже не смотря на разломанный борт, это действительно можно назвать мягкой посадкой.