Высший пилотаж

Тэхён просыпается резко, сон рвётся так, будто кто-то выдернул его за шиворот обратно в реальность, и первая секунда после пробуждения выходит самой страшной, разум ещё не успел вспомнить, где он, а тело уже всё помнит само. Грудь коротко сводит, вдох застревает где-то между рёбрами, пальцы судорожно сжимают край одеяла, и только потом, когда взгляд цепляется за высокий белый потолок и длинные кремовые шторы, переходя на полоску яркого гавайского света, омега потирает глаз под шум кондиционера и далёкий ровный гул океана за окнами — до него наконец доходит: номер отеля. Обычный, дорогой, слишком спокойный номер отеля. Хосок снял номера для всего экипажа почти сразу, как только американские службы отпустили их после осмотров, первой бумажной волокиты и бесконечных одинаковых вопросов от врачей, спасателей, местной полиции и людей из авиационной безопасности. Тэхён, если честно, от пережитого стресса почти не помнит, как они доехали сюда и заселились. Он помнит облегчение, губы Чонгука на своих, его заботливую руку на пояснице, когда альфа проводил омегу до номера, и только тихое: — Отдохни. Теперь всё хорошо, мы поговорим немного позже. Тэхён медленно садится на кровати, щурясь от света, и только тогда ощущает, насколько у него гудит всё тело. Болит шея, ноет поясница, ноги будто налиты свинцом, на правом бедре растянулся огромный синяк, на предплечье ссадина, а в голове, несмотря на прошедшие часы, всё ещё временами плывёт гулкий металлический звон. На прикроватной тумбе стоит стакан воды, блистер обезболивающего, рабочая форма, которую кто-то, скорее всего, сам Тэ вчера ночью, бросил туда в полусне, и телефон, мигающий пропущенными уведомлениями так ярко, будто сам не верит, что его хозяин ещё способен что-то читать. За окном уже день, время близится к обеду. Тэ переводит взгляд в сторону балкона, где между створками штор проглядывает почти издевательски красивая полоска синего неба и тропической зелени. Гавайи встречают их солнцем так, будто не они несколько часов назад выплёвывали на свой берег раскуроченный самолёт и сотню чудом выживших людей. Снизу, где-то у бассейна, смеются дети. От этого звука почему-то хочется заплакать. Телефон снова вибрирует. На экране светится имя Субина. Тэхён поднимает трубку не сразу, сначала потерев лицо обеими руками, будто этим можно стереть остатки сна. — Да? — голос выходит хриплым. — Живой, — сразу отвечает Субин с того конца, и в этой одной фразе столько нервного облегчения, что Тэхён невольно закрывает глаза. — Отлично. Ты всегда так долго отсыпаешься? Пора жить дальше. Я уже думал стучать тебе в дверь. — Не надо было, я и так проснулся, — Тэ откидывается обратно на подушки и смотрит в потолок. — Вы где все? — Мы внизу. Хван курит у служебного входа, будто ему пятнадцать, а не почти полтинник. Дани сидит в ресторане и молчит… — Субин делает паузу, устало выдыхая, — потому, видимо, что до сих пор не знает, куда себя деть. А капитан Чон куда-то ушёл ещё полчаса назад. Но он тоже живой. Особенно после того, как ты вчера случайно упал на него своими губами. На последних словах у Тэхёна всё-таки вырывается слабый смешок. Сам факт, что Субин опять трещит в своей привычной манере и даже стебётся, действует на нервы почти терапевтически. — Хосок звонил? — спрашивает Тэхён, потянувшись за водой. — Час назад. Сказал сидеть на месте, не высовываться к прессе, отдыхать минимум два дня и не строить из себя героев. Ещё сказал, что все расходы закрыты компанией, номера продлены, и если кто-то попробует улететь домой раньше, он лично пришлёт за ним людей. В его стиле, в общем. — А про… — Тэхён запинается всего на долю секунды. — Про Сеул? Субин на том конце выдыхает ещё тише. — Там… разнос идёт. Судебное дело уже открыли, зайди в интернет. Намджуна закрыли ещё ночью. По словам Хосока, там сейчас не просто скандал, а мясо. Американцы передали записи, логи, отчёты, корейские власти подняли все внутренние каналы, прессу трясёт, Lines завалена запросами, а администрация аэропорта, кажется, впервые в жизни вспомнила, что отвечать за саботаж международного рейса всё-таки придётся им. Кимов отстраняют от управления. Тэхён молчит. Он слушает и не может понять, что ощущает сильнее, облегчение, переживания или странную, тупую пустоту. Ещё вчера эти люди, фамилия «Ким», сам Намджун, весь их дом, вся эта гниль, что годами держалась на деньгах, привычке, власти и чужом молчании, казались чем-то слишком большим, тяжёлым, вечным, словно цепи на руках. А теперь всё это, оказывается, можно закрыть железной дверью камеры, судебным протоколом и одной короткой новостью в ленте, освободившись. — Ты спустишься? — спрашивает Субин уже мягче. — Тут есть кофе, еда, фрукты вкусные. И мы решили, что не будем делать вид, будто ничего не случилось, но и сидеть по номерам как сдохшие, это бред. Тэхён смотрит на окно, на свет, на телефон. — Спущусь. — Хорошо. И, Тэ? — Мм? — Я рад, что ты живой. На этот раз Тэхён не смеётся. — Я тоже, — отвечает он тихо и сбрасывает вызов. Некоторое время омега просто сидит на краю кровати, с телефоном в руке и тяжёлым, странно пустым сердцем. Уведомления всё ещё висят сплошной пеленой: сообщения от незнакомых номеров, служебные чаты, несколько писем от представителей авиакомпании, что-то от американских медиков, десятки пропущенных из Кореи, и сверху короткое, сухое сообщение от Хосока, отправленное всем им сразу общей рассылкой. «— Экипаж Боинга 1306. Оставайтесь в отеле. Прессу игнорировать. Все живы — это главное. Остальное я закрою.» Но… у Тэхёна есть и личное сообщение от старшего Чона. «— Тэхён, если тебе нужно будет поговорить отдельно — позвони. Мы всё уладим.» От этого в груди вдруг становится теплее и больнее одновременно, потому что Хосок, по сути, ему никто. Формально, он старший брат Чонгука, владелец компании, лицо, которое он пару раз видел мельком на внутренних мероприятиях, мужчина с ровной вежливой улыбкой и тяжёлым взглядом. Но после ночи, в которой один держал на плаву рейс, а второй, кажется, зубами разгрызал диспетчерские залы в Сеуле, между всеми ними вдруг образовалась какая-то новая, дикая и неправильная связка, в которой уже нет места лишней официальности. Тэхён всё же открывает новостную ленту и почти сразу жалеет об этом. На экране вспыхивают заголовки один за другим: — “Корейский рейс совершил аварийную посадку у побережья Гавайев: все пассажиры выжили.” — “Подозрение на саботаж: следствие изучает связь между администрацией аэропорта и инцидентом с Lines 1306.” — “Владелец авиакомпании Lines прибыл в диспетчерский центр во время чрезвычайной ситуации.” — “Наследник семьи Ким задержан по делу о вмешательстве в безопасность международного рейса.” Ниже — фотографии, размытые кадры из ночи. Люди в термоодеялах, нос самолёта, вдавленный в песок, мокрые фигуры. Силуэт Чонгука, снятый со спины, когда он выходит последним с борта. Даже Тэхён мелькает на одном кадр, в пледе, с мокрыми волосами, с чужим ребёнком на руках и лицом человека, который ещё сам не понял, что выжил. Он быстро блокирует экран. Не сейчас. Вообще никогда. Сейчас он не может смотреть на себя со стороны, как на чьё-то чудо из новостей. Слишком живо ещё всё внутри.

***

Внизу в ресторане пахнет кофе, фруктами, поджаренным хлебом и таким обычным днём, что у Тэхёна с порога появляется странное ощущение нереальности. Белая футболка сидит на теле особо мягко. Люди за соседними столиками смеются, кто-то ест картошку фри, кто-то листает телефон, официанты двигаются бесшумно и спокойно, океан за стеклянной стеной ярко бликует на солнце, а у дальней колонны, чуть отдельно от остальных, сидит их экипаж. Субин машет ему сразу. Хван поднимает глаза от чашки и, конечно же, первым делом окидывает его взглядом с головы до ног, будто сверяя, не развалился ли тот окончательно за ночь. Дани сидит чуть в стороне, и даже отсюда видно, насколько он осунулся. Под глазами залегли тени, губы пересохли, пальцы сцеплены в замок так сильно, будто он боится сам себе позволить лишнее движение, перед ним стоит нетронутый чай, на столе лежит телефон экраном вниз, как будто даже смотреть в него страшно. И ещё одно место пустует. Чонгука нет. Тэхён ловит себя на этом слишком быстро. Если честно, задумываться об этом невероятно волнительно. Что это вообще было? Окей, им однозначно надо сесть и поговорить наедине, расставить всё по полочкам, потому что закрыть глаза на то, что они, кажется, истинные, — просто невозможно. А разговаривать-то как, если рядом с Чонгуком Тэхёну теперь хочется только краснеть, глаза прятать и целоваться. Совсем чуть-чуть, (читать как: невероятно сильно!), за что ещё более стыдно. Хотя…Должно ли вообще быть стыдно, если Чонгук поцеловал его сам?! — Доброе утро, выживший, — хрипло произносит Хван, когда Тэ подходит ближе, вырывая его из смущающих мыслей. — Если это утро доброе, то я боюсь представить недоброе, — отзывается Тэхён, опускаясь на стул. Субин тут же подвигает ему сок. — Я уже взял тебе попить. И тосты. И фрукты. И ещё что-то сладкое, потому что после таких вещей людям положено есть сладкое, я так решил. — Ты как бабушка, — выдыхает Тэхён, но чашку берёт. — В тебе после вчерашнего проснулась курица-наседка, мм? — улыбчиво язвит Тэхён, с удовольствием подхватывая сладкий сок. — Уж извините, ваше высочество, бедного халтурщика! Это ведь не я вчера целовался с капитаном… — Субин подло смеётся, лениво перекладывая Тэхёну на тарелку бутерброд. На его слова омега отмалчивается, притихнув, а Хван заинтересованно стреляет в него глазами. — Кто-то должен приводить вас в чувство, пока вы все драматично выгораете, — парирует Субин. На это даже Дани поднимает взгляд, всего на секунду, и они с Тэ успевают встретиться глазами. Между ними всё ещё висит тяжёлое, неразобранное, мокрое от вчерашней ночи молчание, и разбираться с ним сейчас, при всех, под звон посуды и шум кондиционеров невозможно, да и не хочется, но игнорировать Дани тоже уже не получается, особенно после того, как Тэхён собственными глазами видел, как тот вытаскивал людей из хвоста, стоя в ледяной воде почти по колено. Мерзкая обида сосёт под ложечкой, напоминая о том, что человек врал ему в лицо, но что-то светлое, слишком доброе и чистое, живущее в груди Тэхёна, не позволяет ему полностью закрыть глаза на существование омеги, словно его никогда не было рядом. Словно он не работал с ним плечом к плечу, не помогал, словно не был необходимой поддержкой в тяжёлые дни, словно они не выбирались вместе на шопинг вне работы, болтая часами. — Ты ел? — спрашивает Тэхён наконец, глядя прямо на него. Дани моргает, будто не сразу понимает, что вопрос обращён к нему. Он вообще, кажется, удивлён, что Тэхён с ним разговаривает. — …Нет. — Тогда ешь, — спокойно говорит Тэхён. — У тебя такой вид, будто ты сейчас сам рядом с Джечо ляжешь. Субин кашляет в кулак, явно пытаясь спрятать нервный смешок, а Хван просто отводит глаза в сторону, но уголок рта у него всё же дёргается. Дани медленно кивает. Это не прощение, далеко не примирение, но уже хоть что-то, кроме ледяной пустоты. — Джечо в порядке, кстати, — вставляет Субин, глотнув кофе. — Его откачали ещё ночью. Сонливость, дезориентация, слабость, но жить будет. И, кажется, первое, что он спросил, было: «Я что, проспал посадку?» Тэхён закрывает лицо ладонью. — Господи. — На самом деле это даже в его стиле, — сухо добавляет Хван. — Я ненавижу вас, — бормочет Тэ в ладони, и впервые за всё утро смех вырывается у него по-настоящему. Нервный, ломкий, усталый, но уже смех. Телефон у Субина на столе загорается входящим, и тот тут же тянется. — Хосок, — говорит он, глянув на экран. — Видеозвонок. Они переглядываются. Хван распрямляется, Дани заметно напрягается, а Тэ ставит сок обратно на стол, двигаясь ближе к экрану. Субин принимает вызов и ставит телефон на подставку для сахара, чтобы камера захватила всех. Хосок появляется почти сразу. На экране он выглядит так, будто не спал вообще: волосы убраны кое-как, рубашка расстёгнута у горла, под глазами тяжесть, но взгляд всё такой же собранный и острый. За его спиной не дом и не офис, а что-то официальное, вероятно, кабинет в здании аэропорта или временный штаб, где сейчас, судя по движению теней и голосам за кадром, всё ещё продолжается ад. Увидев их всех вместе, он выдыхает. — Хорошо, — говорит он коротко. — Значит, хотя бы вас никого не надо искать по острову. — Мы старались, — отзывается Хван. — Слушайте внимательно. В Корею вы пока не возвращаетесь. Минимум два дня отдыха, врачи, сон, еда, никаких интервью и никаких героических порывов. Компания всё покрывает. Службы уже передали мне ваши медицинские сводки, тяжёлых травм ни у кого нет. Это чудо, и я не настроен спорить с чудесами. — А что с… — Тэхён запинается на имени, но Хосок и без того понимает. — Намджун задержан официально, — отвечает он сразу. — Предварительно — саботаж, вмешательство в работу систем безопасности, угроза массовой гибели людей, давление на сотрудников, подделка внутренней документации, ещё пара пунктов добавится по мере того, как раскрутят всё остальное. В моей голове не укладывается как можно быть настолько тупым, совершая такие вещи. Его отец уже пытается шевелиться, но поздно. Американцы слишком глубоко вошли в это дело, и корейские власти уже не смогут замять всё тихо, даже если бы захотели. Дани медленно опускает голову, Хосок это замечает. — Тебя это тоже касается, Дан-иль, — голос его не жестокий, но без малейшей мягкости. — Ты будешь сотрудничать со следствием полностью. До последней детали. Это твой единственный шанс не утонуть вместе с ними. — Я понимаю, — тихо отвечает тот. — Очень надеюсь. Хосок переводит взгляд дальше, явно на Тэхёна. — Семью Ким сейчас трясут целиком. Не только Намджуна. Поднимают счета, администрацию, внутренние допуски, контракты, переписки, всё, куда они успели сунуться. В аэропорту уже меняют часть руководства. Новая администрация зайдёт временно, под внешним контролем. Старые люди или сняты, или сидят на допросах. Субин тихо присвистывает. — Жесть. — Это ещё мягко сказано, — сухо отвечает Хосок. — Пресса уже всё нюхает. Я пока удерживаю главный фокус на том, что экипаж спас людей, рейс посажен, жертв нет, Lines сотрудничает со следствием и обеспечивает полную поддержку пассажирам. И так будет дальше. Вас публично трогать никто не будет, пока я жив. Тэхён почему-то именно на этой фразе опускает глаза. — А пассажиры? — спрашивает он. — С ними всё… нормально? — Большинство уже перевели в другие отели или на медицинское наблюдение, страховки, компенсации и всё в этом роде… — отвечает Хосок. — Нескольким семьям компания оплачивает продлённое пребывание. Тем, кто готов лететь, дадут обратный маршрут через пару дней. На этом в голосе старшего Чона впервые за разговор проступает что-то личное. Что-то очень живое. Он переживал за людей не меньше. — А… — Субин мнётся. — А мы? Хосок смотрит на них всех сразу. — А вы сейчас едите, спите и приходите в себя. А потом, когда вернётесь в Корею, я лично хочу видеть вас у себя. Всех. Без формы, без официоза. Нам надо будет много чего обсудить. — Даже меня? — тихо спрашивает Дани, не поднимая глаз. В кадре на секунду повисает пауза. — Даже тебя, — отвечает Хосок. — Но не путай это с прощением. Ты в небо больше не выходишь. По крайней мере, не в моей компании. Хосок смотрит ещё пару секунд, будто запоминает их лица, сверяет внутренне: живые, сидят, пьют кофе, дышат, не исчезли. А потом вдруг добавляет, уже немного тише: — И ещё. Вы молодцы. Субин сразу опускает глаза в чашку. — Особенно передайте это Чонгуку, — продолжает Хосок. — Если увидите этого идиота раньше меня. — Он где? — слишком быстро спрашивает Тэхён. — Скоро вернётся? Субин закашлялся, пряча улыбку, Хван медленно поднимает бровь, и даже Хосок на том конце будто замирает на полсекунды, а потом в его глазах мелькает что-то очень похожее на усталую, понимающую усмешку. — Недалеко, — отвечает он, уже откровенно зная, как это прозвучало. — Он с людьми из береговой службы и следствия, их опять гоняют по техническим вопросам. Вернётся. Тэхён кивает, слишком поздно понимая, что, кажется, выдал себя с головой. Старший заканчивает звонок быстро, ещё раз напоминая про отдых, врачей и молчание для прессы, и экран гаснет. Все ведут себя как наседки, ну правда! И не сказать, что от этого на душе не тепло. Они остаются в шуме ресторана, среди кофейных чашек, фруктов, океана за стеклом и ощущения, что мир всё ещё ходит ходуном, хотя внешне уже собрал себя обратно. — Ну всё, — Субин первым нарушает тишину. — Теперь ты официально спросил про капитана Чона при всех. Поздравляю. — Заткнись, — беззлобно отзывается Тэхён. — Не могу, я пережил крушение, теперь я бессмертный. — К сожалению, — вставляет Хван. — Вы ведёте себя как идиоты, правда! — возмущается Тэ, недовольно откусывая тост, на что Хван вдруг неожиданно произносит: — Джечо как-то хотел поспорить со мной на сто тысяч вон, уведёт ли капитан Чон тебя из семьи. Субин громко смеётся, хлопнув по столу, и подхватывает: — Ему надо описать всё в красках! Я хочу увидеть его лицо! Только представьте: сирены, врачи, спасатели! Двигатель возгорается, все бегают, а эти двое сидят и целуются так, словно мира вообще не существует! Ну что за романтика! Джечо будет в полнейшем шоке! В этот момент у входа в ресторан появляется Чонгук. Он в обычной повседневной одежде: чёрная футболка, тёмные шорты чуть выше колена. Волосы ещё влажные после душа, брови по привычке хмуро сведены. — Всё. Вы невозможные! Я увольняюсь и ухожу отсюда, буду здесь жить, фрукты собирать и продавать на пляже! — недовольствует Тэ, грациозно оставляя стакан сока на столе. — Отличный план. Тебе не нужен бизнес-партнёр? — звучит за его спиной, а на плечи бережно опускается мягкая светлая ткань, чтобы те не обгорели на солнце. Дыхание на мгновение останавливается. Тэ оборачивается на альфу, тут же себя за это ругая, потому что Чонгук перед ним другой, не капитан. Его лицо выглядит спокойно, как обычно, но в нём есть что-то слишком сейчас необходимое, напоминающее облегчение. Взгляд Тэхёна скользит по обычной одежде, он удивлённо приоткрывает рот, замечая забитый татуировками рукав, которого не видел раньше под пиджаком и пилотской рубашкой. А ещё… мускат. Чёрт, этот крепкий феромон тёмного винограда пьянит совсем как вино. Во рту пересыхает, и Тэхён притихает совсем, не контролируя ни румянец, ни свой собственный запах, что тянется к альфе ближе, ни пульсирующую вену на шее, которая сейчас не горит, а отдаёт лёгким теплом. — А вот и командир, — едва слышно бормочет Субин себе под нос. Чон скользит взглядом по каждому и, кажется, только после этого окончательно позволяет себе расслабить плечи. — Все в сборе, — говорит он негромко. — Почти как экипаж, только без самолёта, — отвечает Тэхён, прежде чем успевает подумать. Уголок рта Чонгука дёргается. Значит, разговаривает. А казалось, что язык проглотил. — И слава богу. В самолёт мне пока не особо хочется. Субин молча пододвигает ему свободный стул. Чонгук садится рядом с Тэхёном, близко. Окей, правда слишком близко! — Как у вас самочувствие? Есть недомогания? — уточняет Чонгук. — Да нет, у меня лично всё супер. Стрёмно вчера было, конечно, но сегодня я планирую сходить поплавать, а завтра жить дальше. И ещё… думаю Сонмина из диспетчерской на свидание позвать. Всё-таки жизнь одна, — задумчиво тянет Субин, сосредотачиваясь на кислом киви. — Он же старше тебя лет на пять… — усмехается Хван, ловко забирая у Субина из тарелки кусок фрукта. — У любви нет возраста! — спорит Тэ, тут же уловив на себе обсидиановые глаза. — Ага, у любви ещё и совести нет, целоваться с капитаном после катастрофы! — Субин! — Тэхён хмурится, забавляя всех ещё больше, даже Дани позволяет себе осторожно улыбнуться. Этот юный альфа совсем потерял совесть, говорить такое при Чонгуке, который сидит рядом и тоже слушает. А ещё, кстати, улыбается самодовольно, будто его гладят по шерсти. Тишина держится немного неловко. Тэ сгорает со стыда, уводя глаза в тарелку и не переставая хмуриться. — Вы правильно смотритесь вместе… Я хочу, чтобы у вас всё было хорошо, — неожиданно и совсем тихо говорит Дани, заглядывая Тэхёну в глаза. — Будет, — опережает Чонгук любые слова. — И у тебя будет. Я надеюсь, что ты вынес урок, Дан-иль. Упрекать тебя никто не собирается, но тебе нужно пережить, обдумать и сделать выводы над произошедшим, — добавляет альфа, на что Дани кивает, не стирая с лица мягкой улыбки. — Ладно. Отдыхайте, отпуск у нас по неожиданным обстоятельствам, но… здесь всё включено, так что… просто помните, что каждый за этим столом герой, несмотря ни на что. Я сообщу, если появятся важные новости. Соберёмся за ужином? За столом все кивают, на что Чонгук неторопливо поднимается, кажется, собираясь уйти. Тэхён на него не смотрит, дожёвывает пару ягод малины, запивая всё соком, шмыгает носом от лёгкого бриза и уже собирается вновь поругать Субина, как осознаёт, что Чонгук всё ещё стоит. Ждёт. — Пойдём, — говорит он неторопливо, заботливо протягивая руку, на что омега немного заторможенно кивает, поднимаясь следом. Их провожают внимательными глазами, тихим: «Ууууу!», и Субин даже умудряется похлопать вслед, на что Тэхён клянётся себе, что свернёт ему шею. — Как ты? — спрашивает Чонгук, придерживая для Тэ высокую дверь, что вела на выход в сторону бассейнов. — Хорошо. Мышцы гудят, почти не помню, как мы вчера доехали сюда, — на его слова Чонгук понимающе кивает, идёт рядом неторопливо. — Всё ещё кажется, что это всё сон. А ты? — Нормально. Хосок там в полной катастрофе, но справится. — Альфа заворачивает на дорожку, что ведёт от отеля к огромному красивому пляжу. Вид действительно чудесный, Тэ улыбается этой красоте, чуть щурясь от теплого солнца. — Намджуна закрыли. Отца скоро тоже. Не подавай на развод, у них нашли кучу всякого подпольного имущества, так что озолотишься. Тэ тихо смеётся, останавливается на песке, поворачиваясь к старшему лицом. — Вообще-то, я подал на развод спустя два месяца брака, он просто не подписывал. Прости, у тебя не будет истинного с огромным имуществом, только разведёнка. Чонгук вздымает брови, не сдерживая улыбки. — Что ж, меня вполне устраивает. — Он легонько тянет омегу ближе к себе, устраивая руки на талии. Обнимает, чуть поглаживая поясницу, и закрывает глаза, потому что его всё ещё немного неуверенно, но всё же обнимают в ответ. — Это такая дикость, — говорит он. — Я и представить не могу, что у тебя сейчас в голове. Дани, Намджун, посадка, я со своей истинностью… — Чонгук мягко касается губами макушки, не сдержавшись. — Это тяжело, но я останусь рядом, если позволишь. — У тебя не особо есть выбор. Ты… поэтому, выходит, всегда носил блокаторы? — уточняет Тэхён, поднимая немного покрасневшую от смущения мордашку на старшего. — Мгм. — И ты понял сразу, как увидел меня? — Именно. — И молчал. — Молчал. — Почему? — Тэ легонько касается шеи мужчины, внимательно разглядывая место, где Чонгук носил пластырь. Где у них бьётся в унисон. — Я бы продолжил молчать, если бы не обстоятельства. Рушить твою идеальную картинку хорошего брака тем, что я просто есть, было бы абсурдно. Ты младше, намного, к тому же занят. Разве ты бы не поступил так же на моём месте, будь бы у меня омега? Тэ молча уводит глаза на татуировки Чона, разглядывая интересные рисунки, одновременно задумывается. Поступил бы он так же? Проглотил бы боль, ревность, влечение и желание, все чувства, лишь бы не ломать жизнь истинному? Несомненно. Вопросов, кажется, не остаётся. — Мне жаль, что я не узнал раньше. — Время пришло, и ты узнал. Я бы не стал лезть в твою жизнь, хоть и влюбился с первого дня на борту. Тэ тихо смеётся, прячет смущённые глаза в сторону, макушкой тыкается брюнету в плечо и обнимает крепче. — А я думал, что схожу с ума, потому что заглядываюсь на взрослого пилота, хотя ношу на пальце кольцо. Есть объяснение тому, что меня так сильно тянуло. — Тянуло? То есть сейчас уже не тянет? — Сейчас магнитит, — отзывается Тэ, оставляя на уголке губ лёгкий, неожиданный поцелуй. — Ты невероятный. Понятия не имеешь, как давно и как сильно я хочу тебя всего окружить любовью, — говорит Чонгук, смущая ещё сильнее. — Красивый, умный, такой очаровательный. — Ты смущаешь меня. — И не планирую останавливаться. Привыкай. Тэ переводит глаза на свою руку. Пустую руку. На ней нет кольца? Он перематывает всё в голове, пытаясь понять, куда и в какой момент оно пропало. Может, потерялось при ударе о землю? Или когда он помогал мужчине из пятого ряда? Отчего-то это становится совсем неважным. Скорее всего, так распорядилась судьба. — Хосок сказал, что возьмёт нам билеты через пару дней. Ты готов вновь сесть в самолёт и вернуться домой? Там ждёт суд и разбирательства, будет тяжело, придётся давать показания и насчёт Дани. Тэ молчаливо кивает, всё ещё млея в чужих объятиях. Готов, конечно же он готов, ведь, как сказал Субин, нужно жить дальше. А интуиция подсказывает, что жизнь впереди сладкая. Такая же, как мускат у его истинного.