Уроборос

— Эй. Гао Ту вздрагивает и едва не проливает кофе на босые ноги. Сердце сразу же ускоряется, панически стучась о грудную клетку. Это получается неосознанно, автоматически. В замедлившееся дыхание проникает липкое, боязливое ожидание чего-то не особо приятного. — Мы с Хуа Юном уезжаем по делам, — Шэн Шаою проходит к кухонному столу и взяв несколько конфет, распихивает по карманам своего пальто. Гао Ту требуется несколько долгих секунд, чтобы понять, что это не Вэньлан и он может спокойно допить своё кофе, а после спрятаться обратно под одеяло и продолжать зализывать свои бесконечные раны. — Ты всегда так рано встаёшь? Вечно бродишь мимо нашей спальни, как привидение. Выходил бы тогда уже в сад, там явно красивее, чем в коридорах. Шэн Шаою зачем-то бьёт рекорд по своим словам, обращённым к Гао Ту. Он говорит что-то ещё. Бормочет себе под нос, выбирая конфеты повкуснее. Его движения медленные, как будто бы осторожные. Ему то ли больно, то ли… Гао Ту как можно незаметнее втягивает воздух в лёгкие, пытаясь уловить ту самую нотку в запахе феромонов, которая подтвердила бы его мысль. Но на кухне пахнет только кофе и смешанными феромонами ириса и шалфея. Нет ни запаха орхидеи, ни пьянящих цитрусов. Словно Шэн Шаою искупали в каком-то стерильном растворе. — Ты же знаешь, что Вэньлан тоже уехал? — он прекращает шуршать конфетами и разогнувшись, сунет руки в карманы пальто. Он возвышается над сидящим на стуле Гао Ту, как придуманная тень придуманного монстра. — Мы вернёмся где-то к вечеру. — Господин Шэн, машина готова! Голос Хуа Юна разносится по коридору — сладкий, мурлыкающий, с теми интонациями, от которых у Гао Ту всегда мурашки по коже. Хуа Юн никогда не говорит нормально. Он или молчит, или говорит отвратительные вещи, или шепчет что-то в самое ухо Шэн Шаою. Шаою дёргает уголком губ — нервная, почти незаметная усмешка. Отвернувшись от Гао Ту, он делает шаг к дверям. — Иду. В его напряжённых плечах читаются какие-то несказанные слова. Они путаются между лопаток и пугаются чуть повёрнутой головы. Гао Ту тоже пугается стоит их взглядам пересечься на несколько секунд. Дыхание застревает в лёгких, потому что Шаою наверняка хочет сказать кое-что важное. Проходит секунда, затем две, затем три. И на четвертой Шэн Шаою поджимает губы и выходит из кухни. Гао Ту вслушивается в его шаги по коридору, которые смешиваются с шагами Хуа Юна. Шуршит одежда, слышится тихий смешок, а после хлопок входной двери. Тишина в особняке не что-то новое, но Гао Ту все равно слышит ее каждый раз по-разному. Сейчас она почти расслабляющая. Он ссутуливает плечи и взявшись за ложечку, проводит ей по стенкам кружки. И вдруг, мягкий звон кажется слишком громким, будто может потревожить тех, кого здесь нет. Гао Ту сглатывает, пытаясь отгородиться от сковывающего страха, но ему чудится, что вот сейчас пробудится сам особняк. Загудят доски, зашевелится мебель, застучит крыша и просторное крыльцо натужно вырвется из земли, чтобы навсегда захлопнуть выход из дома. Испугавшись, он отпускает ложечку и быстро встаёт со стула. Ножки противно шуршат по паркету, а после снова становится тихо-тихо. Особняк не просыпается, но сердце все равно едва не разбивается о грудную клетку. Гао Ту страшно принять то, что он настолько привык к незримому присутствию, что его отсутствие пугает даже сильнее. Боже, он так сильно увяз в этом. От того, как резко Гао Ту поворачивает голову в сторону окна, хрустит шея. Там, за стеклом, зелёные деревья сада и путающиеся в листве солнечные лучи. Там… весна? Или лето? У него не было никаких причин обращать внимание на такие вещи. Даже сидя рано утром у окна, Гао Ту никогда, на самом деле, не смотрел в него. Взгляд расплывался до брызг туманного наваждения. Ему просто нужны были пара спокойных часов прежде, чем проснется Вэньлан. Так что Гао Ту смотрит. Он вглядывается в окно, стоя посреди кухни до тех пор, пока один из смелых лучиков не пробирается на кухню и глазам не становится отвратительно ярко. Вместе с ним, сквозь оконную раму так и не ожившего особняка, к Гао Ту вдруг пробирается смелость. Та самая, что шепчет ему в ухо голосом Шэн Шаою: ты ведь знаешь, что двери всегда открыты? Гао Ту смотрит на луч. Он смотрит на пылинки, танцующие в нём, и не может пошевелиться. Смелость, пробравшаяся в кухню вместе с солнечным светом, заполняет грудь, лёгкие, горло. Становится трудно дышать. Гао Ту медленно переводит взгляд на дверь и слова Шэн Шаою звучат в голове снова и снова. Набирая силу, они становятся громче с каждым повторением. Он едва заставляет себя сдвинуться с места. Отточенные за месяцы привычки двигают его тело на автопилоте к раковине, чтобы помыть кружку, потом к столу, чтобы поправить салфетницу, хотя она и без этого стоит ровно. Набор стандартных движений заканчивается и вот он — шанс. Вот оно — чудо. Ещё одна попытка, которая может закончиться удачей. Гао Ту опирается ладонями на стол, с хрипами выталкивая воздух из лёгких. Дрожь от локтей передается к ладоням. Ему нужно бежать. Он не может остаться здесь на всю жизнь. В конце концов, его ждёт Гао Цин. Гао Ту срывается с места так быстро, что спотыкается о порог кухни. Вся боль отходит на второй план, потому что впервые за долгое время внутри просыпается что-то древнее, животное, не подчиняющееся выученной покорности. Это отчаянное, дикое, первобытное, дробящее нервные клетки на слова: беги, беги, беги. Он летит по коридору, не чувствуя ног. Босые ступни хлопают по холодному паркету, и каждый удар отдаётся в голове глухим стуком. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать, но у него нет права остановиться. Если остановится сейчас, то больше никогда не решится. В дверных проёмах мелькают очертания диванов, столов, штор. Гао Ту влетает в кабинет, едва не сбив плечом косяк. В кабинете резко, тяжело и привычно пахнет Вэньланем. Запах въевшийся в стены, в ковёр и даже в обивку кресла, вынуждает Гао Ту на секунду замереть. Его тело мгновенно реагирует и ладони покрываются липким потом, а в груди разрастается знакомый ком страха. Вэньлана здесь нет. Вместо него — парализующие воспоминания всего того, что происходило в этом кабинете. Он через силу заставляет себя сделать шаг вперёд и не смотреть на стол, на котором Вэньлан брал его бесчисленное количество раз, выбивая резкими толчками отчаянные стоны. Или на диван, где он связанный мучился в агонии течки, кусая губы до крови, лишь бы не начать унизительно молить о помощи. Зажмурившись, Гао Ту поднимает руку и отвешивает себе пощёчину. Боль разгоняет едкий туман воспоминаний. Открыв глаза, Гао Ту бросает взгляд на стеллаж с папками у двери и из него вырывается истерический смешок. Ключи от машины лежат ровно на том месте, где и всегда — на второй полке около папок. Они постоянно мозолили ему глаза, но уставший от неудач и ложных надежд, он никогда не пытался воспользоваться ими. А ведь они всегда были здесь. Все эти месяцы, все эти дни, когда он сидел на стуле в гостиной, пока Вэньлан ужинал, когда стоял на коленях, послушно открывая рот, когда его били, когда его трахали, когда он засыпал в слезах — ключи лежали здесь. На расстоянии вытянутой руки, в шаге от свободы. Гао Ту хватает их так, словно они могут исчезнуть. Он сжимает их в кулаке, чувствуя, как зубцы впиваются в ладонь и врезаясь в старые ссадины, царапают кожу. Боль снова обжигает, но он не обращая на нее внимания, выходит из кабинета, громко захлопнув за собой дверь. На третьем, неверящем шаге Гао Ту опять срывается на бег. Громкий стук собственного пульса поднимается от горла к ушам и командует: беги, беги, беги. К двери, которую он так давно не открывал сам. К улице, где он был только с Вэньланем. А потом куда угодно — главное подальше. В прихожей Гао Ту резко тормозит. Здесь темно. Сюда не проникает свет, если только его не зажечь. Он нащупывает ручку и сжимает её. От волнения начинает кружиться голова. Гао Ту обдает резким желанием одернуть руку, но холодный металл будто вцепляется в ладонь в ответ и ему приходится снова совершить эту безумную вещь — открыть дверь, которая легко поддается ему. Свежий воздух ударяет в лицо. Теплый ветер приносит запах цветущих деревьев. Значит, все же весна. Гао Ту вдыхает полной грудью и под ребрами становится тесно. После спертого воздуха особняка, со смешанными запахами всех четверых — здесь слишком свежо. Слишком ярко. Перегруженный ощущениями, Гао Ту все равно пытается быть быстрым. Он даже не закрывает за собой дверь, перескакивая через порог. Ноги сами несут его вниз по ступеням. Но страх и спешка подводят его. Пятка соскальзывает с края ступени и Гао Ту летит вниз. Ключи вылетают из ладони, колени больно впечатываются в гравий дорожки и выставленные вперёд руки, проезжаются по ней же. Он нелепо заваливается в бок, сжимая зубы. Привычка молча терпеть боль не даёт ему отреагировать больше, чем шипением. В голове на несколько мгновений становится пусто. Тяжело дыша, Гао Ту смаргивает навернувшиеся слезы, глядя на аккуратно подстриженные кусты вдоль дорожки. Разбитые колени и ладони саднят, но ещё сильнее болит мысль, что вот здесь все и закончится. Она болит так сильно, так ужасно-отрезвляюще. Развернувшись на спину, он упирается взглядом в медленно плывущие облака. Даже они, подчиняющиеся ветру, кажутся ему свободными. Эта мысль такая парализующая, потому что это не может быть правдой. Что он, что они — зависимы и ведомы. Это не свобода. Свобода в направлении, которое можно выбрать самому. Гао Ту очень быстро раздражается сам на себя и упрямо разворачивается, чтобы встать на исцарапанные колени. Ключи поблескивают совсем неподалеку и он хватает их, как спасительный круг, на этот раз сжимая ещё крепче.

***

Вспомнить навыки вождения оказывается не так уж сложно, когда адреналин зашкаливает настолько, что притупляется боль. Гао Ту вытирает кровь с царапин на ладонях о штаны и заводит мотор. Он не представляет, что будет делать дальше, но первостепенная задача — убраться подальше отсюда. Особняк постепенно исчезает в зеркале заднего вида. Сначала он огромный, серый, с острыми шпилями, а потом маленький, с игрушку, и в конце концов, он превращается в точку и исчезает из поля зрения. Гао Ту не может прекратить кидать взгляд в зеркало, где теперь отражается только пустая трасса. По щекам начинают течь слезы. Они прочерчивают соленые дорожки на коже и скатываются за воротник его полосатой кофты. Её хочется снять и открыв окно, выкинуть прямо на дорогу, оставив позади. — Больше никаких старых вещей, — слизывая слезы с губ, шепчет Гао Ту. — Никаких. Руки дрожат на руле, нога дрожит на педали газа, всё его тело дрожит крупной, противной дрожью, но он не останавливается. Гао Ту жмёт на газ сильнее. Ему кажется, что если замедлится, то особняк материализуется из пустоты, настигнет, схватит и вернёт его обратно, пережёвывать своими темными коридорами и холодными комнатами. Дорога тянется бесконечной лентой, мимо мелькают леса, чужие машины. Он знает дорогу, потому что ни один раз наблюдал её в окно, когда они ездили куда-то с Вэньланем. Тогда были лишь робкие мысли о том, как однажды, может быть, у него будет шанс проехать по ней в одиночки. И вот, Гао Ту здесь, в угнанной, по сути, машине, в полном одиночестве. Здесь из напоминаний о Вэньлане только разбросанные по переднему сиденью визитки и подавляющий пластырь в открытом бордачке. Остальное — на теле Гао Ту, но все это заживёт. Синяки исчезнут, раны затянутся, шрамы от порезов будут прятаться под одеждой. Все пройдет, главное оказаться подальше и зарыться так далеко, что никто не найдет. На подъезде к городу Гао Ту сбавляет скорость и думает, что стоит найти Гао Цин. Вдвоем они что-то придумают. Мысль о сестре греет изнутри и разгоняет остатки страха, превращая дрожь в нетерпение. Он сжимает руль, чувствуя, как под пальцами пульсируют разбитые ладони, но боль кажется далёкой и неважной. Впереди его ждёт шумный город. Впереди его ждет Гао Цин. Впереди — жизнь. Гао Ту немного опускает окно, впуская в салон теплый ветер, который сдувает несколько визиток с сиденья. — К чёрту тебя, Вэньлан, — он натягивает на губы самую широкую улыбку и оторвав одну руку от руля, сметает остальные визитки. Они пачкаются кровью, разлетаясь вниз. — Иди к чёрту! Голос срывается на крик и отзвук путается под шуршанием шин. Гао Ту пугается от громкости своего голоса. Кажется, он слишком давно не позволял себе быть громким вне мучающего секса. Закусив губу, он нерешительно смотрит на тянущуюся впереди дорогу и на проезжающие мимо машины. Подрагивающие пальцы тянутся к кнопкам радио. — Ты слышишь меня? — говорит Гао Ту уже потише, выкручивая звук на радио почти на полную. Какая-то динамичная песня заполняет весь салон, заглушая его слова. — Как тебе такой конец сказки? Вэньлан, ты- Он не договаривает. Голос прерывается и вместо слов из горла вырывается всхлип. Слезы опять начинают стекать по щекам, но в этот раз он не пытается их остановить, только вытирает тыльной стороной ладони, размазывая влагу по лицу. При въезде в город слезы стихают. Голова немного проясняется и Гао Ту вливается в поток машин. Улицы постепенно становятся шире, люди по обеим сторонам от дороги как обычно куда-то торопятся. Если ему удастся покинуть Цзянху и сбежать куда-то в другую страну, он тоже сможет быть как они? Сможет быть нормальным? Готовить по утрам завтрак, опаздывать на работу, завести парочку друзей, ходить куда-то по вечерам и волноваться лишь о том, хватит ли денег до конца месяца, если потратить их на какую-то ерунду. Гао Ту перестраивается на нужную полосу и чувствует себя таким сумасшедше-свободным. Вэньлан вернётся в особняк только завтра, а значит у него есть время на то, чтобы найти Гао Цин, объяснить ей всё и затаиться где-то до тех пор, пока Вэньлан не примет тот факт, что Гао Ту больше никогда не вернётся в когтистые лапы дракона. Он выключает радио и вбивает в навигатор колледж, в который поступила Гао Цин. Вэньлан так много говорил о ней первое время, морально насилуя каждый нерв Гао Ту, так что он с точностью до звука запомнил длинное название. Навигатор выстраивает кратчайший маршрут и Гао Ту, затормозив на светофоре, нервно тарабанит пальцами по рулю. Всего каких-то двадцать минут езды и он увидится с сестрой. Он наконец-то увидит её, сможет обнять, сможет прижать к себе так крепко, чтобы больше никто и никогда не смог позволить себе разлучить их так надолго. Загорается зелёный свет. Гао Ту трогается с места, вслушиваясь в шум города, в котором сливаются воедино различные звуки. Это кажется завораживающим после однообразных звуков в особняке. Гао Ту едет и не может перестать улыбаться. Губы растягиваются в нервной, почти истеричной улыбке и он не пытается её сдержать. Осознание внезапной свободы и собственной смелости дрожью проносится по всему телу. Он даже не сразу замечает того, что стрелка спидометра ползёт вверх. Одернув себя, Гао Ту сбавляет скорость, стараясь держаться в потоке машин. Ему нельзя выделяться. Нельзя позволить остановить себя и вернуть обратно, когда он всего в паре шагов от полного освобождения. Навигатор ведёт его через центр, мимо торговых центров, парков и высоток. Гао Ту смотрит по сторонам и не узнаёт город. Или узнаёт, но будто впервые видит, потому что то, что было до Вэньлана — осталось в памяти смазанным пятном и ощущением того, что всё было сном. И если его одиночество посреди шумного города снова лишь сон, то ему совсем не хочется просыпаться. Он поворачивает на улицу, где находится колледж. Сердце пропускает пугливый удар, потому что навигатор подсказывает, что Гао Ту совсем близко, а он даже не придумал, что именно скажет Гао Цин. Есть ли менее болезненный способ рассказать кому-то близкому о насилии? Здание колледжа узнать несложно. Он такой же, каким Гао Ту запомнил его по фотографиям, которые Вэньлан иногда показывал и издевательски, с улыбкой, комментировал: «Твоя сестра хорошо устроилась, да? А всё благодаря мне». Гао Ту паркуется на свободном месте на парковке и заглушив двигатель, налегает грудью на руль, вглядываясь в широкие двери учебного здания. Он так близко. Всего несколько метров отделяют его от сестры. Несколько метров асфальта, несколько ступеней, стеклянная дверь и он увидит её. Гао Ту сможет обнять и отойдя подальше от людей, путанно объяснить ей, что происходит на самом деле. Но что он скажет? «Прости, я не писал, потому что меня похитил Шэнь Вэньлан и держал меня в заточении»? «Прости, я не звонил, потому что меня бил тот, кого я так любил, каждый раз, когда я пытался»? «Прости, я не приехал, потому что меня привязывал к кровати тот, от кого я год назад забеременел, и он заставлял меня говорить унизительные вещи, а потом брал до потери сознания»? Гао Ту отстраняется от руля и откинувшись на спинку кресла, смотрит на свои руки. Запястья в следах чужих, грубых пальцев, обломанные ногти, разбитые ладони, с размазанной по ним кровью, которая уже засохла. Он переводит взгляд на зеркало заднего вида и видит своё отражение — бледное, осунувшееся лицо, синяки на скулах, разбитая губа, затравленный взгляд. Вэньлан всегда бьёт больно — наотмашь и не жалея. Он любит визуальные доказательства своей причастности к жалкой жизни Гао Ту. Собственное отражение пугает ни на шутку и в довершении всего, Гао Ту опускает глаза вниз, на ноги. Там, на разбитых о гравий коленях, присохшая к ним ткань штанов, а ниже, на босых, грязных ступнях, потёки крови. Если составить из этого всего одного человека, то выйдет ужасающая картина. В приоткрытое окно долетает звук мягкого смеха. Гао Ту вздрагивает, узнавая его и мгновенно вскидывает голову. Гао Цин. Дыхание замирает в глотке. Его сестра, перепрыгивая через одну ступеньку, спускается с крыльца, громко переговариваясь с тремя студентками. На ней простенькое, но так хорошо сидящее платье, в руках несколько тетрадей, и аккуратная сумка через плечо. Она совсем не такая, какой Гао Ту запомнил её в больнице. — Да ладно вам! — Гао Цин спускается с последней ступеньки и передаёт пару тетрадей одной из девушек. — Экзамен оказался не таким уж страшным. Этот альфа из комиссии оказался душкой. Мне вот брат знаете, что рассказывал? Гао Ту смотрит на неё, не моргая. Он не позволяет себе отвести взгляд, как бы больно сейчас не было. Все внутри рвется выйти из машины, упасть ей в руки, спрятаться, позволить себе побыть слабым и дать ей позаботиться о себе. Гао Цин рассказывает о нем, о том дурацком экзамене, где преподаватель альфа нарочно давил на омег феромонами. Гао Цин улыбается и посмеиваясь, предлагает сходить пообедать вместе. Гао Цин может о нем позаботиться, но это будет так эгоистично с его стороны. Она забросит колледж, чтобы помочь. Она перестанет улыбаться и будет приклеена к нему всё время, потому что, Гао Ту уверен, она будет бояться, что снова позволит произойти чему-то такому. Гао Цин утонет в чувстве вины, ведь она была так близка к нему, но так и не поняла, что на самом деле брат никуда не сбегал. Что на самом деле, этот раздражающий альфа, настойчиво переводящий ей деньги, и есть тот, кто забрал у нее брата. Как же эгоистично пытаться замарать Вэньланем самого дорогого человека в жизни. Гао Ту в последний раз смотрит на её улыбку и заводит двигатель. Он такой глупый. Его королевство давно соженно и все мосты рухнули. Единственным пристанищем остаётся логово дракона. Настало время принять очень горькую правду — без Вэньлана он больше никто. Выезжая с парковки, он вдруг слышит громкое: — Гэ! Гао Ту! — голос Гао Цин полосует сердце наживую. Гао Ту успел забыть, что она узнает его даже со спины. — Гэ, остановись! Глотая слёзы, он закрывает окно. Как же, черт возьми, глупо так отчаянно жалеть себя сейчас.

***

Особняк смотрит на него пустыми глазницами окон. Навес крыльца нависает сверху, отбрасывая длинную тень. Кажется, что дом сейчас наклонится, навалится всем своим весом и раздавит, не дав подняться. Но Гао Ту готов к этому. В конце концов, он вернулся сюда для этого. Он глубоко вдыхает и поднимается по ступенькам. Босые ноги шуршат по дереву. Дверь легко поддается, приветственно распахиваясь, будто за ней не придуманный кем-то изощрённым круг ада, а райский уголок. В коридоре горит свет, обувь разбросана в полном беспорядке и из кабинета слышится злой, громкий голос. Вэньлан. — Вы, блять, совсем олухи? Я каждого уволю. Слышите? Каждого, блять! Я же понятным языком объяснял, что в каждой машине должно быть отслеживающее устройство, так какого хера? Да не нужны мне твои сраные извинения! Что-то или кто-то громко падает на пол. Гао Ту вздрагивает от этого звука и выпускает из руки ключи. Они ударяются об пол с глухим звуком и на него тут же выглядывает один из подчинённых Вэньлана. — Господин Шэнь, он вернулся. Гао Ту не знает куда себя деть. Чужой внимательный взгляд исчезает. Мужчину буквально отпихивает с пути такая знакомая, грубая рука, и в следующую секунду Гао Ту видит его. Взбешенного, тяжело дышащего. Он смотрит на Гао Ту через весь коридор, сжав пальцы в кулаки. — Иди сюда, — его голос звучит пугающе-спокойно. Но Гао Ту не позволяет себе дрожать от страха. Не тогда, когда сам выбрал вернуться обратно, прекрасно зная, что за этим последует. — Иди сюда, Гао Ту. Шаги даются с трудом. Даже смирившись, добровольно идти к личному эшафоту все равно сложно. Вэньлан не двигается навстречу, давая ему самому пройти этот небольшой путь, горбясь под тяжестью своего выбора. — Зачем ты вернулся? — воздух начинает вибрировать от злых феромонов. Гао Ту останавливается в двух шагах от него и смотрит на свои босые ноги. — Королевство разрушено, — едва слышно сипит он в ответ. Хлесткая пощёчина не неожиданность, но она настолько сильная, что сбивает Гао Ту с ног. Он валится на пол и за звоном в ушах, не слышит того, что говорит Вэньлан. Он только чувствует первый удар по рёбрам. Иногда мозг совершает фокус. И, возможно, было бы не так больно прочувствовать каждый удар по телу, чем проживать такой фокус снова. Магия простая до смешного — нужно просто закрыть глаза и погрузиться глубоко в себя, не слушая злые слова. Нужно погрузиться так далеко, где физическая боль не достанет. Туда, где уютно и хорошо. Вся ирония в том, что единственное яркое воспоминание — рука Вэньлана на его руке и тепло где-то близко-близко. День рождения, прошедший в хаосе и закончившийся приступом феромонного расстройства. Там, под одеялом, комфортно. Там Вэньлан едва заметно улыбается и Гао Ту сквозь дрёму улавливает его слова: с днём рождения. Там они впервые смелые, отчаянные, и ранним утром Гао Ту обнаруживает уснувшего Вэньлана на самом краю кровати. Он не решается разбудить, только скрадывает прикосновения пальцев к пальцам и засыпает снова. — Больше никогда не смей так делать, — грубые пальцы вытаскивают из иллюзии за волосы. Гао Ту хрипит, бесполезно цепляясь за рукав его пиджака. Ребра нестерпимо ноют. Под ребрами нестерпимо болит. Вэньлан стряхивает его руку и повторяет: — Никогда. Вставай. Подняться с первой попытки не выходит. Гао Ту стонет от боли сквозь зубы и, опираясь на стену, пробует снова. Подчинённые Вэньлана стоят прямо за его спиной, наблюдая за его жалкими попытками встать ровно. Жалость в их взглядах читается так явно, что Гао Ту кажется, словно его сейчас вырвет. Теперь его полосатая кофта, в которой он однажды встречал побитого Вэньлана у себя дома, испачкана ещё и подошвами ботинок. Может, он сможет измазать ее красками Хуа Юна и засунуть куда подальше? Ему больше нечего терять, кроме жизни. — Уйдите все. Вэньлан дожидается, когда хлопнет входная дверь и подойдя к Гао Ту, крепко сжимает его локоть, толкая спиной к стене. Очередной удар так очевиден, что Гао Ту жмурится. Но вместо удара на него обрушиваются губы Вэньлана. Злой поцелуй вытряхивает из Гао Ту все остатки его гордости, потому что дальше — пальцы, стягивающие с него штаны. — Как ты посмел сбежать от меня? — Вэньлан с силой сжимает его бедра, чтобы поднять вверх. Его зубы царапают кожу шеи, дыхание жжется и запах ирисов ударяет по всему телу. Гао Ту упирается затылком в стену, сквозь предательские слезы глядя в узорчатую плитку потолка. Вэньлан отрывается от шеи и его губы замирают где-то близко у разбитых губ Гао Ту. — Нет уж, блять, смотри мне в глаза, Гао Ту. Впервые за год, он почему-то послушно делает то, что обычно Вэньлану приходилось выбивать. Гао Ту опускает взгляд и смотрит прямо в глаза. Как в машине, после драки с Шаою. Как у себя в квартире, когда Вэньлан пришел зализывать раны. Как в HS в любой из дней. Как тогда, когда принес заявление об увольнении и они не могли не смотреть друг на друга, ощущая так много всего, но так по-разному. Вэньлан толкается внутрь одним движением. Одним резким, рваным, отчаянным толчком, и Гао Ту глушит вскрик, прикусив губу до крови. Он выбрал это. Он выбрал быть здесь и принимать все так, будто это нормально. Никто его не возвращал. Он сделал это сам. — Когда ты уже поймёшь, что тебе нигде не будет места, кроме как рядом со мной? Вэньлан не ждёт ответа. Он сам отводит взгляд и прижавшись лбом к плечу Гао Ту, начинает двигаться. В этом акте насильственной близости нет раскаяния, но есть полное смирение Гао Ту. Он впервые сдается инстинктам, как тогда, в каморке отеля, и позволяет им нести себя на волнах болезненно-убийственного желания. Он растирает царапины на ладонях о ткань пиджака на плечах Вэньлана. Он пачкает его, цепляясь и прижимаясь. Шалфей тоже цепляется за ирисы, будто эта связь может излечить. И Гао Ту так сильно ненавидит себя, когда стонет из-за того, что Вэньлан кусает прямо за железу.