«Древ'неженское»?

«И солнце всходило, и радугацвела. Всё было. Всё было…» /О. Даль. «Всё было»/ Неужели интересно, что мы стали делать дальше? Естественно, мы стали собирать яблоки. Не с веток конечно, с пола, но тоже было очень занимательно. Особенно когда голодный Джон гонялся за «каждым катящимся» и пытался цапнуть за руку, пока мы пытались собрать яблоки в новый пакет. — Слышь, а может покормить его, пока у меня отсутствуют серьёзные травмы и повреждения? — уточнил Друг, резво отдёргивая руку от клацнувших челюстей Джона, всячески норовивших в неё вцепиться… — Хорошо — ответила всё ещё сонная я, забредая на кухню и зовя с собой голодного кошака, который тут же оказался впереди планеты всей, у своей пиалы. …«Не евшее несколько суток» семи килограммовое животное алчно хавало Вискас. Друг прифигевше разглядывал вялый веник белых тюльпанов, лежащий возле микроволновки. — Это чего? Я так понимаю, мои ожидает та же у́часть? — вырвалось у него. — Нет конечно! Конечно же нет. Это просто Толян вчера пришёл невменяемый, положил их сюда и завалился на диван спать. Ну а я рядом с ним прилегла и заснула… Спала, пока ты меня не разбудил… Скажу по секрету, мы с Другом всегда предельно искренни и откровенны… «во избежание травм и повреждений», поскольку мы очень разные, дружим давно и вопреки всем нашим разногласиям… нам часто приходится одуплять друг друга в прописных истинах, типа «не, я вовсе не хотела тебя обидеть, просто ты тупишь, как недоразвитый детёныш коалы» и тому подобное. Вот и сейчас, когда я, поставив вялый «веник» в чашку с водой, стала наполнять из крана вазу для букета Друга… он решительно вынул подвяленные цветы из чашки и… положил в морозилку: час побудут на пакете со льдом, потом час в тазу с водой ледяной; поставишь в вазу с ней же и они оживут. — Конёк Горбунок? В кипяток не надо? — Придурошная. В студёную воду надо. — Откуда ты знаешь? — Ну я же подпольный цветочный магнат, а электриком и инженером то́лько придуриваюсь. Кстати, Толька! Твой Толька до сих пор дрыхнет? — Ну да, отсыпается. И я от него отдыхаю. С тобой. — я поставила розовые тюльпаны в красивой вазе на стол. — Кстати, мне снилось, что я плыву к тебе по летнему морю, а ты встречаешь на берегу с букетом розовых тюльпанов и пакетом яблок Гольден… — Вот это поворот. — говорит он, садясь на стул и усаживая себе на колени подобревшего мурлычущего Джона… — И ещё мы обнимались с тобой. И целовались не так, как в дверях, а по-настоящему. — Вот как не вовремя. Вот ты всегда не вовремя. У жены леченье на лад пошло, врачи говорят, может второго родить. Если захочет. Ну ты же знаешь… — Знаю. — односложно отвечаю я, заваривая чай; доставая хлеб, сыр и масло. Мы постоянно с ним так шутим над интимом. С какого фига? — Поскольку видели друг друга «в таких ситуациях и на таких локациях», после ви́дения которых людям хочется чего угодно, но не секса. Нам вполне хватает объятий, лёгких поцелуев и ментального общения… потому что мы знаем друг о друге практически всё. Или не поэтому… Или «по кочану». Ага мы оба странные. Странные по-разному. За зелёным чаем «с бегемотом» и бутерами, радуемся… дружескому молчанию среди супружеского отчаяния, не к утру будет помянуто, чур меня, чур… Ну вот, так и есть, не дадут посидеть- расслабиться: — «Какое небо голубое. Мы не сторонники разбоя» — поёт его телефон. — Глянь, Гермиона Грейнджеровна моя прознала! Проснулась… — произносит Друг, включая «громкую» и я слышу… — Сокол мой ясный, а ты где? — Доброутро, Орлица моя, не злись, я не в пизде. — отвечает он. Да, он тот ещё пошляк, но это крохотный рудимент его прошлого. Было́го так сказать отжило́го. — И тебя с Восьмым Марта, радость моя. Если к восьми не явишься, можешь вообще уматывать. Монатки твои в окно выкину, чтоб не париться. Я всё… — Окак, сеструха, спешить мне надобно — произносит Друг, спихивая недовольного Джона с тёплых колен. Перед уходом он заглядывает в залу, удивлённо хмыкнув, —Спит, как младенец. Только младенцы вроде не храпят?.. Вот бы моя хоть раз так заснула. — Ну, сегодня праздник, напразднуется и заснёт… — Если так как твой напразднуется, то спасибо не надо. — отвечает тот. — Погоди — говорю. — До остановки провожу. Надо проветриться, пока он в плену Морфея. Мы одеваемся и, в лазорево-алом рассвете, под руку идём к пустынной остановке… К той же самой остановке подбегает и высокий мужчина с рюкзаком за плечами, с чёрными до плеч волосами… — Эй, люди привет! Скажите, есть ли отсюда автобус на Дальнее? Мне нужно доехать к жене, а таксисты грабят безбожно… — Здесь ездит автобус на Дальнее… — Хэп, привет! Сколько зим — сколько лет?! Уму нерастяжимо! Это же мой песенный соавтор с радиостудии, давно уехавший с семьёй из наших мест! — Какими судьбами?! Вот встреча так встреча. А это супруг твой? — Неа, это мой друг. — А где же супруг? Пока я их знакомлю, под рассказы о спящем царевиче Анатолии, приезжает такси… Друг, обняв нас «в охапку», уезжает поздравлять и праздновать к ревнивой жене. Мы остаёмся, средь мартовского утра в заснеженной тишине… — Помнишь нашу поездку на электричке на дачу к моему приятелю? — спрашивает ничуть не изменившееся «Счастье», сверкая ореховыми глазами. — Неудавшуюся поездку. — Почему неудавшуюся? — Потому что я не дала тебе у него остаться. Кстати, моего мужа тоже зовут Анатолий. Но он совсем не такой, как то́т Толян. — Ну надо же! Я оказывается и не знал, как зовут твоего мужа. И даже не спрашивал. И да, ты не дала мне тогда… А он что, сейчас типа спит? — После корпоратива отсыпается. — А поехали на дачу к моему тестю! Точнее, тестя сейчас там нет… Есть Сенди. Она обрадуется. — Я не уверена. Мы ведь, вроде поссорились… — Сегодня Женский день и я, точняк, вас помирю. Ну поехали-и-и… Этим волшебным утром я соглашаюсь ехать в заснеженный дом к печке, мириться с подругой «Лидой-обидой», кататься на санках и многое другое… Толику назло? Пока этот заумный ревнивец спит?

***

Когда мы реально вываливаемся на сельском автовокзале, помятые не хуже вчерашних белых тюльпанов, из переполненного автобуса, до меня доходит… это не Дальнее! Дальнее следующая остановка! Мой загадочный спутник, умоляюще глядя ореховым взглядом в глаза, шепчет: — Не ори пожалуйста. Прошу, давай пройдёмся по́ лесу. Здесь есть подснежники… — Врёшь ведь! Здесь и проталин-то нефига нет… — Есть проталины. Пойдём покажу. — Хэп берёт меня за руку в перчатке и тянет в лес… Хэпа я знаю не так давно, как Друга, но уверена, что он ничего мне не сделалает. Если я ничего для этого не сделаю… Проснувшееся солнце греет совсем по-весеннему… А он не обманул. Здесь есть проталины и есть подснежники. Снег тает. Солнце сияет. Рядом со мною на корточках восседает… очень повзрослевший «Маугли» в зимних штанах и утеплённой куртке, молния которой почти полностью расстёгнута. Тёплый свитер оливкового цвета офигительно гармонирует с ореховыми глазами… мегавнимательно наблюдающими, как я фотаю на телефон нежные цветки подснежников. — Срывать не будем, да?.. «Пройдут года и я вернусь. Лесной подснежник зацветёт. И я в колени твои ткнусь » — поёт он своим негромким красивым баритоном и, всё также сидя на корточках… утыкается лбом в мои колени… — Гитара где? — вздрогнув, произношу я. — Тю-тю гитара. Пришлось продать. — Сколько мы не виделись? — А я помню? Года два… Или четыре. — говорит он мне в колени… осторожно гладя мои икры в плотных колготках. — Это типа поздравление? — пытаюсь встать, но он мягко заваливает меня в сугроб… резким рывком расстёгивая молнию моего пуховика. — Счастье, на хера это?! Вы с Сенди — идеальная пара, мы друг друга не… — Я не идеален. Ты поехала со мной и это не впервые. — говорит он, уже расстёгивая на мне праздничное шерстяное платье. — Одежда красивая. Грудь твоя ещё красивей. Я помню, тогда на берегу. — низкий голос его срывается, когда сильные руки добираются до лифчика, а я, схватив сколько умещается в пригоршни, запихиваю снег за горловину его свитера… — Простудить решила?! А не холодно! Меня простуда не ебёт, когда я тебя… Я, со всех оставшихся сил оттолкнув его в снег, вскакиваю. Он… свалившись на колени у моих ног (прелестно), вдруг хватает цепкими руками мои колготы и резко тянет их вниз. Его голова моментально… оказывается под коротким платьем меж моих ног; одна рука на оставшемся лоскуте ткани, а другая на моём бедре. — Помню, ты сноб насчёт поцелуев. Но этот поцелуй… Понимаю, что сейчас ему сдамся. Это не Друг, с которым всё просто и тело не при чём! Это почти зверь… «Мой ласковый и нежный зверь»?.. Но Сенди! Но у них дети! Но она его любит! А не послать ли тебе к херам её любовь?! — кричит во мне что-то, когда он, отодвигая ластовицу, проникает пальцами… А не послать! Мне нужна помощь… в антиинтиме. Я знаю кого позвать. — Счастье! — вскрикиваю я, наклоняясь к нему и… к проталине. Росток папоротника! — Чего?.. Уже не обращая внимания на… теперь его губы?.. я, вся изгибаясь… нет, не в экстазе… срываю росток папоротника и шепчу: «Телохранитель Ты Нам Нужен» …Возникший ниоткуда звук работающего мотора отрезвляет даже Хэпа, заставив... покинуть мои трусы. Из-за дверцы Ягуара появляется бритый затылок, короткий чёрный Under Gut, украшающий голову чела, которому не страшны ни зной, ни морозы. И, по большому счёту ничего не страшно, кроме… я знаю кроме чего. — Ну вот, «Нам» называется. Можно значит использовать меня «и в хвост, и в гриву»? А знаешь что сейчас мой Крис шурует к твоему Анатолю? Чтоб отомстить. — За что?! — спрашиваю, спешно застёгивая платье и натягивая колготки, пока Хэп с отвисшей челюстью, буравит Влада уничтожающим взглядом. — Ты же позвала́, писатель хренов! Конечно, у меня на хирургическом столе записка проявилась. Спасибо, что уже после операции. Материализовалась, когда я был сюда в пути. Естественно, он увидел. Прочитал твоё «в лесу, за километр от Дальнего, столько-то градусов северной широты, столько-то восточной долготы. Марго.» И он попёрся мстить! Быстрей, нужно успеть, пока… — Ты чё, хирург? — спрашивает Хэп, окончательно охреневая. — Я спасатель. Сейчас нужно спасти моего мужа. И её мужа. — Её? Твоего… кого..? Ёпт! — «Может телепортнёмся?» — мысленно спрашивает Влад. — «Неа, он не выдержит, крыша съедет, давай на авто». Наконец мы уговариваем Хэпа поехать в «адской машине», с обещанием подбросить его «до жены». Проехав немного, видим, его жена сама встречает нас посреди дороги в шубе до пят. — Я ж знаю что это ты, Счастье луковое! Ага, с Маргошкой! Так и знала, чуяло моё сердце! Конечно Влад тачку остановил. Не давить же её на Восьмое Марта, даже если она женщина, даже если она ведьма… Мы вышли… Под её вопли… Под молчание её мужа… — Вот как, молчишь зараза?! Значит и я могу изменить тебе с этим Стивом Маккуином! …Имидж — всё, да Сенди? Привыкшая, как мой Анатоль, что увидав такую звезду, особы противоположного пола падают и укладываются в штабеля… ну, данном случае, к подножью стильных меховых сапожек… …О, я вся в предвкушении, когда она, распахивая свою пятнистую шубу, под которой лишь алый кожаный лиф и чёрные кожаные штаны, уставившись зеленью раскосых глаз прямо на Влада, громко, с придыханием шепчет: — Ну и как я тебе? Нет слов, правда?.. — Да никак. — Влад рывком открывает дверь машины. — Я гей. Садись скорее, умоляю! Сенди, оторопев всего на миг, сразу же накидывается на мужа: — Так ты всё же!.. Я знала! Знала, когда ещё ты к этому доктору… — Сенди, заткнись! — хватаю бывшую подругу за руку и запихиваю её в авто. — Водила молодой супруг, он любит своего мужа и сейчас мчится его спасать! — Оу! Какая интрига! Молодожёны?! …Наш Ягуар летит вперёд, стремительно левитируя над ухабами заснеженной лесной дороги. Хорошо, что находящиеся в салоне муж с женой заняты своим примирением на заднем сиденье и не видят ни колёс, ни дорожного полотна, ни меток скорости на спидометре. Вдруг, средь тихих ласкательно-утешительных прилагательных, слышу с заднего: — «Я извиняюсь, это мы что, низко летим? Любопытно…» — Прости, друг, сегодня просто погода нелётная — отвечает Влад. — Обещаю, дальше будет интересней.