Весна в конце коридора

      Тэхёну давно не нравилась его квартира. В последние два года она была такой же пустой и скучной, как и его жизнь. Многие вещи после развода Ноыль забрала с собой (хотя лично даже не приезжала — Тэхён передавал вещи из списка через тестя), что-то Тэхён убрал и затолкал в тайники сам — чтобы не мозолили глаза, а сердце не рвалось на части. Однако стоило ему покончить с этим делом, как выяснилось, что ни от дома, ни от него самого ничего не осталось.       Когда-то на подоконниках хотя бы стояли цветы. Тэхён не помнил, как начинал входить в свой нынешний график: казалось, в тот период он просто уснул, а проснулся уже в работе. И, наверное, он бы не заметил изменений, если бы в один вечер не обнаружил, что все цветы засохли. В ночи, доплетясь до квартиры, он банально забывал их полить или откладывал эту «мелочь» до следующего утра. Утром же ссылался на вечер и, естественно, домой не возвращался. Этот цикл повторялся раз за разом, пока земля не иссушилась окончательно, а листья не превратились в бурую труху. Так что теперь чем-то живым в квартире оставался только Тэхён.       Каждое воскресенье он тратил на уборку. Несмотря на то, что в офисе он почти жил, пустующая квартира умудрялась загрязниться: на технике и мебели оседала пыль, полы тоже требовали влажной уборки, а стерильная чистота в санузле была делом принципа. Тэхён не назвал бы себя чистюлей, но каждую неделю исправно проходился мокрой тряпкой по всем поверхностям и по старой привычке натирал полы до блеска — везде, кроме одной комнаты. Процесс этот не приносил особого удовольствия — рассматривался больше как обязанность, часть рутины, позволяющей занять себя хоть чем-то полезным и скоротать время до понедельника, когда со спокойной душой можно будет снова окунуться в мир таблиц и вычислений.       Но в последнее время всё в жизни Тэхёна перевернулось с ног на голову. Квартира по-прежнему по большей части пустовала, только теперь не оттого, что Тэхён вторые сутки спит, воткнувшись лбом в офисный стол, а потому что прохлаждается где-то в Хапчоне, в комнате в пятнадцать квадратных метров.       Признаться, эта комната нравилась ему больше. Бардак на кухне, сломанный холодильник, десятки, если не сотни поделок — всё это составляло особый уют, с которым начищенное до скрипа пространство Тэхёна не шло ни в какое сравнение. В том числе поэтому он не приглашал Бомгю к себе. Было стыдно. Казалось, взгляни он на это уныние, и оставшиеся иллюзии развеются.       Тем не менее, в один из дней Тэхён предложил зайти к нему. Потому что это было справедливо.              «Просторно», — единственное, что сказал Бомгю, переступив порог. Тэхён задался про себя вопросом, как ему стоило воспринимать эту фразу, но уже через секунду Бомгю накрыл его губы своими, и всё стало не важно. Ту субботу Тэхён провёл в офисе и страшно устал, так что заткнуться и не думать стало спасением.       Хотя видеть Бомгю в своём доме было странно. Делить постель — ещё страннее. Слишком долго квартира пребывала в запустении. Слишком близко казались призраки прошлого. Слишком Бомгю выделялся на фоне белых стен и хрустящей от чистоты простыни.       Впрочем, и это чувство быстро прошло, стоило Бомгю опуститься рядом, перекинув руку ему через грудь. Поначалу Тэхён почти встревожился. Однако Бомгю дышал всё так же глубоко, глаза смотрели так же спокойно, биение сердца ощущалось кожей. Тэхён умиротворённо выдохнул.       Длинные волосы были взъерошены. К ним так и хотелось прикоснуться. Но Тэхён не решался. Потом прыснул с собственной мнительности и осторожно прошёлся пятернёй. Бомгю хмыкнул, на щеке мелькнула ямочка. Тэхён снова провёл по волосам, но смелее; зацепился пальцем за спутавшуюся прядь, но так и оставил, чтобы не нарушать чужой покой.       Вдруг ладонь Бомгю сместилась на грудину. В задумчивости он стал щекотно водить пальцем аккурат там, где срастались рёбра.       — Кан Тэхён… — прошептал он медленно, по слогам. Тэхён посмотрел вопросительно. — Что значит твоё имя?       — Моё имя?       — М, — согласно.       Тэхён посмотрел перед собой. Конечно, он помнил собственное имя.       — Иероглиф «Тэ» значит «большой» или «сильный».       Бомгю хихикнул — в сравнении с ним и друзьями Тэхён был самым низким.       — «Хён» — «появляться», «стать явным»… Вместе что-то вроде «грядёт что-то грандиозное»? — почему-то ему стало смешно, стоило произнести это вслух.       — Похоже, родители возлагали на тебя большие надежды, — простодушно заметил Бомгю.       — Похоже на то, — сухо ответил Тэхён. — А ты? Что значит твоё имя?       — А мне на роду написано угождать, — произнёс Бомгю с долей иронии. — «Бом» — это «плот».       — «Плот»? — удивлённо повторил Тэхён.       — Да, плот, на котором по реке плывут! — ревностно бросил он, шлёпнув Тэхёна по груди. — Извините, не всем быть большими и сильными!       — Кто-то должен быть плотом, — кивнул Тэхён, улыбаясь.       — А «Гю», — продолжил Бомгю, кажется, чертя пальцем иероглиф на его коже, — это такая нефритовая ритуальная штуковина. (Ты, наверное, знаешь — ты же умная голова.) Символ добродетели, благородства, чистоты помыслов, — Бомгю перечислял это таким тоном, будто цитировал чей-то морализаторский спич. Однако потом просиял: — Похоже на меня, правда?       — Даже не знаю, что может значить «плот» и «нефритовая штуковина» вместе.       — Плыву по жизни, пользуясь благосклонностью.       — И в чём же тут обязанность угождать?       — А иначе не благоволят. — Бомгю повёл плечом.       — Какая глупость, — вздохнул Тэхён и снова заправил волосы ему за ухо. Бомгю прикрыл веки, принимая ласку.              А в понедельник… Кажется, всё началось в понедельник.       Тэхён проснулся с ощущением, будто его огрели обухом по голове. Конечно, он мог бы сослаться на кошмары, но после кошмаров ему обычно было паршиво и тревожно, но в этот раз не было ничего, будто черепную коробку набили ватой.       Открыв глаза, он не вставал. Был уверен, что так прошло минут пять, но прозвенел будильник — тот, раньше которого Тэхён просыпался на тридцать-сорок минут.       Рассеянность не покидала его и во время сборов. За то утро он раза три зашёл в ванную почистить зубы, и точно почистил бы все три раза, если бы щётка не была влажной. При последнем заходе, правда, в душе поселились сомнения, не осталась ли она влажной с прошлого вечера, поэтому Тэхён, вероятно, почистил зубы дважды.       В таком режиме от расписания он, естественно, отстал и был вынужден пробираться в час-пик через все пробки. Благо, в свою коробку успел шмыгнуть вовремя — за пять минут до начала рабочего дня.       Тэхён сперва опустил ленту календаря, потом поднял, потом снова опустил. Сдвинул окошко, сверяясь с датой в углу монитора. Сомнений не было — 14 апреля. Тэхён шумно выдохнул, не отрывая взгляда от цифр. Потом до его слуха дошли звуки из соседних коробок: все уже принялись за дело, несмотря на утреннее отсутствие энтузиазма. Это заставило и его опомниться.       В тот день работа, кажется, помогла. В ней просто не было абстракции: конкретные задачи должны были быть выполнены в конкретные сроки, конкретные цифры вбиты в конкретные ячейки, конкретные документы подписаны конкретными людьми. Следуя выученному алгоритму действий, Тэхён быстро вошёл в прежний ритм. Утреннюю несобранность он посчитал случайностью, которая вряд ли могла повториться.              Но она повторилась, да так, что вторник и среда в памяти размылись, потеряли границы и срослись воедино.       Рассеянность стала ещё более явной: в какой-то из дней Тэхён забыл ключи от машины дома, а, поднявшись и вставив ключ в замок, обнаружил, что оставил входную дверь незапертой. Коря себя за неосмотрительность, закрыл. Вспомнил, зачем пришёл, и открыл снова. Забрал ключи, вернулся в машину. По пути в офис поймал себя на мысли, что не помнит, закрыл ли всё-таки ту дверь, и весь день мучился этим вопросом.       Работа тоже пала жертвой внезапной невнимательности. Несколько часов кряду Тэхён закрывал задачи, которые могли бы подождать до пятницы, совершенно забыв про срочные. Причём произошло это даже не потому, что он перепутал строчки в записной книжке, а потому что направил взгляд на другую страницу. Оплошность заметил только под вечер, и поэтому задержался до глубокой ночи.       Бомгю в это время продолжал писать. Не так давно он взял за правило скидывать Тэхёну забавные картинки, если появлялась минута-другая свободного времени, писать пожелания доброго утра и спокойной ночи. Но в последние дни эти сообщения перестали казаться чем-то настоящим. Тэхён помнил, что за полученным текстом стоит человек, помнил его имя, внешность, голос, но ассоциативный ряд напрочь сломался. Будто если Бомгю не стоит непосредственно рядом, то его не существует.       Тэхён перестал подрываться к телефону, как только слышал звук оповещения. Лишь косился в сторону мобильного, читая всплывающую строку: произносил слова про себя, но смысл, даже самый простой, не задерживался и на секунду, будто в его голове была сквозная дыра. Тогда он отмечал себе, что нужно ответить позже, но «позже» не наступало вплоть до часу ночи со среды на четверг.       Тэхён вернулся с работы в полночь. Принял душ, переоделся, лёг в кровать. У него и без того давно были проблемы с засыпанием, но в тот день усталость его раздавила, а сон всё никак не приходил. И он лежал, тяжёлый и расплющенный, не мог пошевелиться, однако и в темноту провалиться тоже не мог. Тогда-то вспомнил о сообщениях.       За это время Бомгю написал всего восемь. Они в принципе крайне мало общались по сети — чаще вживую, поэтому их чат напоминал переписку малознакомых людей, а никак не любовников. Впрочем, оттого и восемь непрочитанных и неотвеченных сообщений ещё больше бросались в глаза.       Оказалось, Бомгю в тот день приглашал снова поужинать вместе. А последний раз писал в половину одиннадцатого.        :(              Тэхён почувствовал себя придурком. Маленькая рожица выбила его из равновесия.       

Извини, я не со зла.

Не знаю, что со мной.

Поэтому не уверен, что мы можем сейчас увидеться.

И прости, что пишу так поздно.

      Выключив телефон, Тэхён отложил тот на тумбу экраном вниз. Почему-то на душе стало ещё тоскливее. Бомгю, конечно, не ответил. Он уже спал.              За полчаса до будильника Тэхёна подкинуло на подушке от кошмара. Во время сборов он даже не обратил внимание, что в назначенный час телефон не издал ни звука. То, что за ночь мобильный сел в ноль и отключился, он понял только по выходе из дома. Ехал в офис с бессмысленным кирпичом в кармане.       Поставив устройство на заряд, долго пялился на лебедя из салфетки.       В тот вечер, когда они вышли из-за стола, чтобы оплатить заказ, Тэхён не мог перестать оборачиваться. В конце концов спросил: «А с этим что?» Бомгю взглянул на стол непонимающе, но, увидев поделки, снова улыбнулся. «Можем оставить тут — я таких тысячу сложить могу. Тебе персонально. За час», — сказал он и, хмыкнув, пошёл дальше. Тэхён стоял на месте несколько секунд, воровато косясь на спину Бомгю. Потом умыкнул обоих лебедей — сам не знал, зачем.       Теперь один стоял на его рабочем столе (другого Тэхён засунул в ящик). В кармане он немного помялся, но это не мешало стоять всё так же ровно. Тэхёна снова одолел стыд: за своё мальчишество, за свою непомерную эмоциональную тупость, за своё неумение говорить. Рука потянулась к салфетке, но смять её не смогла: даже не коснулась. Тэхён придвинул руку к себе, уставившись в стол.       Весь день он провёл, будто в аквариуме. Звуки доносились до него с запозданием, глухо, как через толщу воды. Движение вокруг казалось медленным: каждый, проходящий мимо его коробки, еле переставлял ногами, будто приходилось сопротивляться встречному потоку. Пару раз перед глазами всё расплывалось, как если бы Тэхён открыл веки, погрузившись в бассейн: цифры и буквы становились одним — чёрными неразличимыми пятнами, таблица скашивалась, утекая с экрана. В эти моменты Тэхён хотел отвесить себе оплеуху, но выбирал зажмуриться и глубоко дышать. На пару часов отпускало.              В пятницу он понял, что увяз. Но было слишком поздно — к этому моменту он был в трясине по горло, и любая попытка пошевелиться, выбраться из неё, засасывала ещё глубже.       Он не помнил, как оказался в офисе. В процессе забывал, над чем работает, а потому перечитывал одно и то же по несколько раз, пересчитывал те же цифры, удалял и вбивал идентичные формулы, не вынимал носа из ежедневника. Естественно, продуктивность просела. Последним ударом в крышку гроба его самолюбия стала необходимость брать перерыв.       Но и тут он один раз облажался. Выйдя за кофе, вернулся в коробку с белоснежной кружкой. Ему потребовались долгие три минуты, чтобы осознать, как решить возникшую проблему. Отошёл снова, вернулся с чёрной жижей, поставил рядом, вернулся к работе. Казалось, прошло минут пять-десять, но, когда он припал губами к ободку, кофе уже был холодным. Тэхён почувствовал себя жертвой обидного розыгрыша, но разыгрывать его было некому.       Удивительно, что при всех обстоятельствах он умудрился не забыть спортивную сумку. Но тренировка осталась где-то за кадром: Тэхён обнаружил себя уже в душевой. На голову градом сыпались капли, волосы закрывали обзор, а он стоял, не принадлежащий самому себе. В какой-то момент поднял руки, сжал и разжал пальцы с ощущением, будто видит не части собственного тела, а прижившиеся бионические протезы.       Считал порезы: те, что неприметнее, одной яркой линией — новые, те, что розовее, более вспухшие — вчерашние, царапинам с коркой — примерно два дня. Обычно Тэхён держал себя в узде, взяв за правило: максимум три за раз, не более шести за день. На этой неделе нужно было приводить себя в чувства чаще, а оттого и полос, кажется, стало больше: Тэхён сбивался, начинал считать заново, и цикл повторялся до тех пор, пока он не осознал — бесполезно.              В субботу Тэхён остался дома. Толку от его работы не было бы. Впрочем, выходные прошли незаметно. Он только пялился в стену и резался. В ночь с воскресенья на понедельник мучила бессонница.              Понедельник наступил и прошёл. Наверное, помнить о нём было нечего. Ещё одна ночь без сна.              Тэхён проверил на телефоне время. Он опоздал на пятнадцать минут. В офисе уже началась жизнь: все сидели на своих местах, что-то печатали, говорили, но до ушей Тэхёна не доносилось ни единого слова — всё сливалось в симфонию бормотания и шума помех. Коллега прошла мимо него, её рот приоткрылся, голова опустилась, но Тэхён не сразу догадался, что с ним поздоровались.       Забравшись в коробку, он сдвинул окошко календаря. Опустил взгляд, положил руку на стол. Другой включил компьютер. Ввёл свои данные и завис. Минут на пять.       — Эй, Кан Тэхён! — Издалека. — Слышишь, что я тебе говорю? — Рука приземлилась на плечо. Резкий откупоривающий звук, как перед тем, как всплыть, прервал монотонный шум.       — Что?       Он обернулся. Рядом стоял начальник — страшный сон стажёра. Выглядел озадаченным.       — Мне сказали, ты уже сорок минут сидишь без дела. Вижу, что это правда.       — Нет, — бросил Тэхён в замешательстве. Глянул в угол экрана, но цифры предательски подтверждали слова начальника.       — Как нет, если да? — чуть громче сказал тот, тыкая пальцем туда, где ещё конь не валялся.       Тэхён молчал, таращась в экран и до зубного скрежета стиснув челюсти. Жар снова полз по шее, растекался по лицу, к ушам. Тяжело и страшно заухало сердце. Казалось, Тэхён снова стал подающим надежды школьником, забывшим выполнить домашнее задание: и учитель, и весь класс смотрят на него, ждут ответа, но он может только молчать и краснеть.       Начальник тоже чего-то ждал. Стоял над ним, держась за спинку кресла, жестом очерчивая кричащее о себе ничто.       — Да что вы вообще обо мне знаете? — с тихой яростью прошептал Тэхён. Слова вышли естественно, как выдох, но неосознанно. Стоило произнести их, как тело сжалось, словно ожидая удара. Кровь отхлынула от лица, и Тэхёна охватила паника.       Начальник явно не ожидал такого ответа. Он смотрел на Тэхёна сверху вниз, не отводя глаз. Тэхён боялся, что он сейчас рявкнет, что тут же уволит его, сотрёт в порошок. Боялся, но втайне надеялся.       Однако глаза из-под стёкол прямоугольных очков вдруг зыркнули в сторону календаря. Тэхён обречённо посмотрел туда же. Две двойки. Двадцать второе апреля.       — Я прошу прощения… — Тэхён начал рассыпаться в извинениях.       — Нет, в этом нет необходимости, — оборвал его начальник. — На сегодня твой рабочий день окончен.       — Нет, я правда приношу извинения. Я никак не могу объяснить свой поступок, но…       — Кан.       — …я исправлюсь. Я сейчас же исправлюсь!..       — Кан! — строго сказал мужчина, хлопнув по спинке кресла. — Ты хорошо поработал до этого. Сегодня я даю тебе выходной. Иди.       Тэхён уже набрал воздуха в грудь, чтобы попытаться вставить ещё хоть слово, но тон начальника прозрачно намекал, что решение не терпит возражений. Тэхён подчинился.              Тишина в квартире была такой плотной, что, когда в дверь позвонили, Тэхён не сразу понял, что произошло.       Он сидел на диване, пялился в чёрное зеркало телевизора, который не включал так давно, что лежащая на комоде вилка на проводе уже была частью интерьера. Звук не сразу пробился сквозь вакуум в голове. Только когда звонок повторился — настойчивее, громче, — он понял, что кто-то ждёт за дверью.       Тэхён как на автопилоте прошёл до двери и открыл. За ней стоял Бомгю. Тэхён не ожидал его видеть, а потому лишь немо таращился, будто застал паранормальное явление.       Бомгю выглядел раздражённым. Нахмурившись, смотрел перед собой. Рот двигался, слышался знакомый голос, но Тэхён осознал смысл сказанного только с середины:       — Я, конечно, знал, что ты занятой человек, но я писал все эти дни, а ты!.. — Бомгю вздёрнул голову, и слова застряли в горле.       Тэхён всё смотрел на него, не моргая. Не мог понять, что Бомгю здесь делает. Не мог взять в толк, почему тот замолчал.       А Бомгю смотрел на него, и что-то менялось в его лице. Прежний запал развеялся, словно дым, раздражение таяло, уступая место чему-то другому, что Тэхён пока не мог распознать. Но за грудиной что-то маленькое и незначительное — возможно, тэхёново сердце, — на секунду сжалось в испуге.       Бомгю выглядел встревоженно. Так, будто что-то случилось.       Тэхён не знал, как поступить. Стоял истуканом, вцепившись в ручку, как утопающий в спасательный круг. Играл с Бомгю в гляделки, и каждая секунда тишины тянулась мучительно долго.       Потом Бомгю сделал шаг — не врываясь, но приблизившись. Тэхён, сам не понимая зачем, отступил в сторону, открывая путь. Бомгю вошёл. Тэхён закрыл дверь и снова замер, не понимая, куда себя деть. В конце концов, ломая руки, вернулся на диван и занял свой угол.       Через полминуты сзади послышались шаги — осторожные, крадущиеся, будто по талому льду. Бомгю пристроился на другом краю. Тэхён, поставив локоть, подпёр кулаком голову. Он будто прозрел и в тот момент — в момент, когда Бомгю был совсем рядом: видимый, слышимый и осязаемый, — осознал себя полнейшим придурком. Зачем он впустил его? Что хотел сказать? И что делать сейчас?       Неясно, сколько времени они провели так: в молчании, по разным углам дивана. Но в какой-то момент Бомгю наклонил голову, похоже, пытаясь поймать тэхёнов взгляд. Когда попытка не увенчалась успехом, положил между ними руку и придвинулся вслед за ней. Смотрел в упор — так, что игнорировать его присутствие стало невозможно.       — Тэхён-а, — голос прозвучал тихо, вкрадчиво. — Можно я посмотрю?       Какое-то время Тэхён молчал, косясь подозрительно. Затем опустил руки на колени, потупив взгляд. Не возникло вопроса, как Бомгю догадался: Бомгю видел всё. Он не давил, не требовал — просто спрашивал, но почему-то этот вопрос на мгновение всколыхнул в Тэхёне гнев. Тот вспыхнул искрой, но огня не дал.       Тэхён капитулировал. Развернулся полубоком и протянул обе руки запястьями вверх. Бомгю сел ещё ближе, подхватил их. Ущипнув один из рукавов лонгслива, вопросительно посмотрел Тэхёну в лицо — как бы удостовериться, точно ли может это сделать. Тэхён не кивнул, не проронил ни слова — просто смотрел на свои руки. Некуда было бежать, никак не спрятаться. Пусть увидит. Пусть ужаснётся. Пусть уйдёт — Тэхён даст ему уйти. Потому что причины на то будут.       Он обречённо смотрел, как закатываются рукава до локтя — сначала на правой руке, потом на левой. Наблюдал, как Бомгю открывает его омерзительную суть.       Предплечья от запястья до сгиба покрывали порезы — неглубокие, поверхностные, но так много, что не найти живого места. Какие-то шли ровно поперёк, некоторые — наискось, одни были длинные, небрежные, другие — короткие и неуклюжие. Полосы пересекались, наползали друг на друга, так что на первый взгляд могло показаться, что здесь и человека нет — фарш.       Неудивительно, что Бомгю побледнел.       Тэхён считал про себя секунды, едва дыша. Казалось, ещё одна, может, три — и Бомгю точно отпрянет и сбежит. Это будет не просто самое правильное, а самое необходимое решение. И Тэхёну будет больно, невыносимо больно, но он хотя бы не повиснет на чужой шее грузом, не утянет никого за собой на дно. Потому что такой он настоящий: разрушенный, искромсанный, изъеденный самим собой.       Но время шло, а Бомгю так ничего и не говорил. Только потерянно глазел на кровавое зрелище, придерживая тэхёновы руки, как что-то хрупкое. В какой-то момент Тэхён заметил, как задрожали пальцы. Бомгю — белый как полотно — судорожно втянул воздух, и Тэхён готовился услышать приговор.       — Ну зачем ты так? — голос в конце надломился. Тэхёна снова будто встряхнули. В словах Бомгю не было злобы, не было раздражения, не было горя — сплошное бессилие. И почему-то оно ударило куда сильнее, чем если бы Бомгю оттолкнул его или бросился переубеждать.       Тэхён подумал, что надо вырвать руки, пока не стало поздно. Подумал, но не сделал этого. Не смог.       — Тебе же очень больно! — снова бессилие.       И тогда Тэхён всхлипнул. Но не от жалости к себе и даже не от боли. Всхлипнул, потому что Бомгю — этому едва знакомому человеку — почему-то за него стало больно.       Он надеялся, что Бомгю не заметил. Хотел сохранить хотя бы остатки человеческого достоинства. Но Бомгю заметил. Ничего не сказал и лишь положил руку на плечо — как в их первую ночь. Тэхён сломался: всхлипнул снова, потом ещё раз, и из глаз покатились слёзы. Он не знал, почему плачет, — слёзы не отзывались в душе ничем. Чувствовал зияющую пустоту, будто в груди пробили брешь. Остановиться уже не мог.