Привет, как дела?

Я долго притворялся, что знаю слово "счастье",

Но моим демонам тесно внутри

Я буду изгонять их, и, может быть, однажды,

Я стану тем, кто способен любить

(«Пустой вокзал» MORGENSHTERN)

– И джентльменские пятнадцать успешно перевыполнены, – Обито чуть встряхивает кистью, чтобы металлические часы было проще снять, не смотрит на Какаши, что спокойно подходит к той же чёрной машине и к тому же Учиха, что и пять недель назад. В какой-то мере стоять напротив него где-то в метре даже неловко, но Какаши лишь недовольно сверлит Обито сонным взглядом. Более от сна у него ничего не осталось, разве что пару часов – меж одной третьей и одной второй электронной книги про хронические психические травмы – подготовка к собственным закидонам никогда не была лёгкой. – Сам опоздал на столько же, – глаза закатывает, надеясь разглядеть собственный мозг, но разглядели здесь только его. – Верно, я опоздал на пятнадцать, а ты на тридцать, – Обито довольно ухмыляется и, не меняя выражения лица, картинно-возмущённо причитает. – Какаши-Какаши, при твоей-то профессии... И прочий цирк. Он приподнимает бровь, рассуждая зачем вообще на это повёлся, но, не вздыхая и не переставая хмуриться, дожидается, пока полностью завладеет вниманием карих глаз, и резко кидает в зрителя собственный рюкзак, наполненный чем-то столь неважным, что его совсем не волнует, когда Обито никак не реагирует. – Поехали, – Какаши обходит водителя, дабы сесть на своё место, но машина оказывается заблокированной. – Как вежливо, – холодно произносит Учиха, ногой подцепляя рюкзак и подкидывая его, прежде чем поймать за ручку, – Хатаке, – оборачивается, закинув сумку на плечо, лицом отражая тон голоса. – Спасибо за комплимент, – Хатаке улыбается одними глазами. – А теперь поедем? Обито смотрит на него и тут же начинает смеяться, локтями упираясь на крышу собственной машины, даже склоняя голову вниз, вызывая неловкость и желание уже самому посмотреть на часы или на редких субботних людей вокруг. Но Какаши не из слабонервных. – А ты талант, Хатаке, – Обито наконец успокаивается, не теряя хитрой ухмылки, смотрит в глаза, поддерживая чуть тревожную атмосферу. – Не подумывал заделаться в манипуляторы? – Я уже. Что не удивительно, холодный ответ Учиха устраивает, он наконец открывает машину, спокойно садясь, перед этим закинув чужие вещи, отнесясь к ним куда нежнее их владельца, что забирается в машину следом, не теряя ни грамма достоинства и грациозности. – Бедный Ирука, – как бы невзначай начинает Учиха, заводя машину. – Кстати как он? – Уехал. – О, ты ему всё рассказал? – в голосе слышится иронический восторг, что переходит в обычный с лёгкой насмешкой, когда Обито не получает ответа. – Значит не сказал, неужели, я умудрился тебя покусать? – Какаши чуть ведёт челюстью, продолжая тишину, будто ей возможно задавить. – И теперь ты едешь со мной в романтическое путешествие? – Романтическое? – Какаши оглядывается на него, начиная разыгрывать идиота, следуя намеченному плану. – Я думал у тебя командировка. – Да, ноо... – Никаких «но», – безапелляционно, чему Обито и не думает предсказуемо сопротивляться, вместо этого почти смеётся: – Значит, я оплатил тебе перелёт, проживание, может еду и подарки, а ты... – А я не продажный. И всё перечисленное могу оплатить сам, в особенности номер, ибо... – ответ прерывает чрезмерная весёлость собеседника, переходящая в насмешку: – Какой ты наивный, ты думаешь, я бы позволил тебе спать со мной в одном номере? – и выстрел. Какаши ждал его, как и любое презрение к собственной персоне, и теперь ухмыляется сквозь маску, разглядывая холодную издёвку, – Неужели ты рассчитывал, что секс для меня что-то важное? – Ну, я же здесь, – он почти мурлычет от удовольствия. Ты был предсказан, Учиха Обито! – Профессиональный интерес, – остановившись на красный, Обито легко улавливает его радость, – Я же профессиональный манипулятор, – и этот манипулятор,подмигивая, добивается своего – Какаши начинает смеяться, теряя возведённую защиту отстранения. * Есть что-то медитативное в небесном молоке с выныривающими из него самолётами. Спустя первый, второй и третий пустоголовый сонный Какаши понимает, что тратит на них слишком много времени, но ничего внутри не шипит, напротив, сквозь гул толпы Ханэда, шепчет: «Какое дело до времени и рейсов, когда всё зависит от другого?» И сколько неправильного в этом,. в контексте Учиха Обито, столько и приятного, на полуживую голову точно. – Эй, – этот самый контекст пихает его в бок, Какаши морщится, не реагирует, разглядывая взлетающий самолёт с аниме девочками, – ну и ладно. Обычно за такими словами следует уход, попытка заставить пойти за собой, что Какаши делать не планирует, радуясь любой остановке импульсивного полёта в недры возможной нестабильности. Но Обито, как и всегда, выбирает нечто иное, весьма неловкое по сути своей – он начинает тащить, вернее дёргает за капюшон куртки. Какаши чуть отшатывается в бок, делает несколько шагов, подчиняясь чужому движению, а после замирает, пускай и с трудом. – Что встал? – Обито оглядывается. – Скоро вылет. И не дожидаясь ответа, тянет его теперь уже за рукав тёмно-зелёной ветровки, наконец заставляя пойти. Какаши смотрит вниз – на аккуратную руку – лишь сейчас замечая не привычную глазу куртку, а элегантное зимнее пальто, подчинённое правильной фигуре. Думать долго не приходится: – У тебя презентация? – Ага. Завтра. – Чувствую твою радость. – Какаши, – Обито замирает, поворачивается к нему, гневно разглядывая, – если продолжишь болтать – я пересажу тебя в эконом класс, – и он впихивает в руку билет. Какаши моргает несколько раз, чуть кивает, следуя к последней проверке билетов, по трапу и в самолёт, лишь под руководством горячего шёпота у уха, морщась, что-то соображает, разбираясь с просторным креслом, что вполне заменяет кровать. – У тебя два часа, Какаши, – Обито проводит носом у виска. – Можешь наконец поспать. * – Ба-ка-ши, – Обито шепчет на ухо, Какаши дёргается, виском ударяясь о край кресла. – Мы прилетели. Морщится от гула толпы, покидающей самолёт, щурится, только приоткрыв глаза, от вдруг пробившегося сквозь декабрьское млеко солнца, в ушах ноет от близости к двигателю. Чуть поворачивает голову к своему будильнику, видит: коридор, людей, стакан воды, Обито, стакан воды – осознав, забирает воду, касаясь чужих пальцев, выпивает залпом, тут же натягивая маску на нос. Взгляд снова на Обито, тот в ответ, долго так и вопросительно – Какаши не любит такие взгляды, свой опускает на откидной столик около Учиха, ставит стакан, спрашивая: – Ты искренен в своей заботе? – Есть иные варианты? – Учиха хмыкает, откидываясь на спинку, изображая кота, довольствующегося редкими тёплыми лучами. – Манипуляции, например. – К чему они, Какаши? – взгляды снова встречаются, теперь не отступая. – Я же буквально буду следовать твоему сценарию. Не интересно же. * Отель оказывается не первым пунктом назначения, сначала их привозят к небольшому зданию этажа в три, куда старше их самих и всех живых родственников Обито – у Какаши живых родственников просто нет. Его ведут практически с закрытыми глазами, однако Хатаке уже предполагает вариант в стиле бутика или чего-то столь же дорогого и ошибается. «月読み» – гласит вывеска над входом в почти переполненное кафе, Какаши смотрит на него и жалеет, что не прочитал об этом заранее. – Оно считается «клановым» но, по факту, моё – я построил, – Обито ведёт его вперёд, по аккуратному минималистичному залу, где традиционное оформление смешано с новыми веяниями. Он смотрит вниз – коричневый пол имитирует дерево, с левой стороны линия окон, около них три небольших столика на двоих или троих; с правой три стола уже побольше, с диванами у стены. Везде народ, кто-то замечает Учиха, Какаши видит вспышки камер, чуть отдаляется, сливаясь с толпой. Интересно, людей так много, потому что точно известно, что Обито будет в Киото? Хозяин заведения здоровается с персоналом, улыбается сиренево-волосой бариста, другой рыжий сотрудник весело пробивает кофе, разговор у них короткий – Какаши то и дело проверяет, стоя в очереди человека на четыре. Наконец Обито забирает ключи и машет ему рукой, зовя пройти чуть в бок – к светлой хиросе, за которой открывается отапливаемая веранда. – Вот тут столики уже бронируют на вечер – Обито приглашает войти, затем указывает на второй из трёх чёрных танка у окон во внутренний двор, – днём не открывают. Какаши кивает, снимая обувь, пока закрывают небольшую ширму. Всё здесь оказывается удобным, вешает куртку, ступает на чистый татами, голову поднимает к тёмному потолку, медленно подбирается к месту, садясь спиной к хиросе. Обито тут же приземляется напротив с кофейным меню, протягивает ему, утверждая, что и так всё выучил наизусть. – Не знал, что у тебя есть кафе. – Рин не говорила? – шок кажется настоящим, а после Какаши ясно изгибает брови, ощущая лёгкую психотерапевтическую обиду и чужой гнев. – То есть я пять лет эту хуйню разрабатывал, а она ни слова? Ещё и имела совесть прийти на открытие.. – Вот как, – Какаши вновь оглядывает место, меню, где экзотика смешана с привычными вкусами, всё ещё злиться внутри. – А оно вообще прибыльное? – раздражение своё выражает в сторону неповинного. – Конечно, – Обито хмыкает, – в сезон туризма особенно. В январе уже зёрнами придётся запасаться, пока цены не взлетели, – он вздыхает, но так довольно, что внутри теплеет. – Выбрал что-нибудь? – Фильтр-кофе, арабика. – И всё? Это вообще-то за счёт заведения! – Нет уж, – Какаши хмурится, – малый бизнес я поддержу. Обито смеётся и уходит, а на душе становится ещё теплее, пока он разглядывает самый обычный внутренний двор, возвращаясь к реальности лишь в момент, когда перед ним появляются две чашки и горячий чайник – Учиха заваривает кофе сам, после делает несколько фотографий. – Помнится, ты отказался от кофе, – Какаши пробует, не реагируя на обожжённый язык. – Там явно не было нормального, – Обито хмыкает, вдыхая аромат, тут же улыбаясь, прикрывая глаза. Следует лёгкая насмешка. – Ладно, хорошо, что ты заказал обычное. – Дай-ка угадаю, – Какаши ставит чашку на блюдце, – я оскорбляю тебя тем, как пью кофе? – И как ты догадался? – Обито практически мурлычет, поудобнее усаживаясь на зафу. – Рин говорила, что ты был идеален, – Какаши внимательно следит, как улыбка сходит с чужого лица, – но стоило ей совершить ошибку или не заметить что-то – ты становился холодным или ядовитым. Ты заставляешь чувствовать вину перед тобой, Учиха. – Когда стараешься для другого человека, его игнорирование весьма оскорбительно, – чужой голос напоминает утробное рычание, но Какаши совсем не страшно, он просто берёт кофе и делает новый глоток. – Не находишь, Хатаке? – Не играй в нормального, – Хатаке закатывает глаза, вновь промывая глотку чёрной горечью. – Мы оба знаем, что это был лишь театр. – Объясни, – приказ тоже не пугает. – Она была для тебя призом, Учиха, – делает последний глоток и отставляет чашку. – Идеалом, к которому ты стремился, а когда этот идеал оказался человеком, ты возненавидел её. – Браво, – прошипел Учиха, делая быстрый глоток своего напитка. – Ты, кажется, не способен разочаровать. – Когда ты перестанешь ей мстить? – игнорирует чужой яд. – Ты же просто чувствуешь себя преданным. Обито смотрит, теперь его злость видна, её можно вдохнуть, прощупать. Снова не страшно, единственное о чём думает Какаши – не передавил ли он. Хотя к чему тут мягкость? Они же никто друг другу, так, минутный интерес. – Я уже перестал, Хатаке, – но холодной усмешке удаётся напугать, до трусливо поджатых губ, чёрт-чёрт, неужели он проиграл этот раунд? – я нашёл кое-что поинтереснее, чем она. * Нет, не проиграл, секундное помутнение и рядом не стоит с тяжёлым испепеляющим взглядом, стремящимся оставить в нём дыру. Какаши выдерживает, лишь глазами улыбается, когда ему вызывают такси, называя адрес. И всё как обычно слишком хорошо: хороший отель в относительно новом здании, больше напоминающем серый кирпич на сваях, хороший номер, где всё хорошо: наличие личного коридора при входе, двуспальная кровать, небольшой гарнитур перед ней, даже маленький телевизор, хороший вид на чистые исторические районы, где на проводах сидят птицы, а люди сливаются с узкими улочками. Да, в этом нет роскоши, но Обито явно думал о нём, и это должно подкупать. Но Какаши не насрать, он курит высунувшись на треть из окна, пока лёгкие не забиваются дымом, достаёт банку пива из бесплатного минибара под гарнитуром, выпивает залпом и торжественно отрубается, благо, сняв верхнюю одежду. Спустя часов шесть, то есть в семь вечера, он лениво размыкает глаза с ощущением, что всё ближе к госпиталю с головной болью и всё дальше от сна. Одна проблема решается холодным душем, тремя таблетками обезболивающих и открытым окном, а вот вторая остаётся – спать тело более не намерено, хотя он пытается, ворочаясь то в одну, то в другую сторону, пока окончательно не выбешивается и, укутанный в одеяло подобно гусенице в коконе, не добирается до телефона. Наконец нажимает на закреплённый чат с Ирукой, лениво отвечая на все вопросы, оставляя свои и сообщая где он и с кем, ни разу не соврав, ибо Умино ничего не знает об Учиха, хотя кажется в его классе учится мальчик с такой фамилией. Мысль о чужих родственных связях его не тревожит – Хатаке переключает внимание на инстаграм, скорее из обязанности: кого-то надо лайкнуть, у кого-то из коллег вычитать что-то новое или узнать про интенсивы, кому-то просто ответить. Среди последних вдруг замечается сообщение от Рин, тут же выводящее из лености бытия. Она единственная из всех пациентов, имеющая доступ к его аккаунту, вернее саму возможность отыскать его, и только по одной причине. Какаши медленно открывает чат, находя лишь одно новое сообщение: «Это же ты?» И пост. Пост Учиха. На нём лишь фотографии из кофейни, две чашки, надпись: «Вернулся в Киото. Заметил, что кто-то решил это заснять, но не подошел(╯_╰). Но ничего, завтра у нас будет полно времени. Жду на показе и в Цукиёми» – и ссылка на выступление. Ничего странного в этом нет: пара тысяч лайков – для официального аккаунта Обито нормально – только комментариев многовато. Какаши открывает их и видит десятки упоминаний Рин, Однотипные вопросы: «Вы снова вместе?» или «Вы будете присутствовать на завтрашнем мероприятии?», или «Когда это случилось?». И конечно, столько же, если не больше предположений чья эта чашка, с догадками и ссылками на профили. Но самый пиздец, конечно, не в этом: кто-то смог поймать в кадр и его спину, и профиль, теперь создав отдельную ветку, где Какаши уже величали: «Какой-то тип в маске», «Деловой партнёр, наверное», «Кто-то новый» – и даже фантастически-похабные варианты... Какаши быстро закрывает пост, в кончиках пальцев покалывание, думает заранее убрать вообще все упоминания о себе из соц сетей, потом вспоминает о страничке Ируки, в последнюю очередь отвечает: «ага» «Ок. Будь осторожен» Неправильно, что это пишет Рин, неправильно, что он смотрит в экран телефона со знакомыми кроликами в голове, что должны вытрахать какие-то мысли, и точно неправильно, что он, не задумываясь, отвечает Учиха, только набравшего его номер: – Чего тебн... – и остаётся перебитым практически холодным тоном: – Я жду – Чего... - сил на возмущение не появляется. – Ужин – Какой ещё ужин? – Для психотерапевта у тебя удивительно хреновая логика. Восемь вечера, а ты не ел, а я всё равно плачу за тебя, так что жопу поднял, иначе я тебя подниму. – Ладно * – Ты поиздеваться решил? Какаши приподнимается брови, переводя пустой взгляд с освещённой рыжей зеленцой фонарей улицы Киото, где бродят декабрьские туристы, куда более редкие, чем весенние и летние, на недовольного Учиха Обито, параллельно выдыхая сизость табака. – Достоинство не позволило подойти? – Штраф оплачивать не охота, – серо отзывается, через секунду протягивая злыдню пачку. – Откажусь. Какаши пожимает плечами, растягивая горьковатые минуты, мутностью скользящие в голове. Небо тёмное, часть серо-тёпло-жёлтых туч соизволила разомкнуть объятья, приоткрыв белые точки. Не сразу замечается тепло у правого плеча – Обито ровняется с ним, может смотрит в ту же тихую глубь. Механическое сприрающее тепло в груди становится свободным, не связанным с сигаретой. Какаши морщится и думает о всей несусветной глупости этого дня и предыдущего, и предыдущего, и предыдущего. Он стоит здесь, с чего-то решив, что знает с кем, хотя ничего в чужой голове и не видел, не задавался даже простенькими вопросами, например: – Почему ты открыл кофейню здесь? – Ненавижу Токио, – первый простенький ответ получен, – работать могу, а жить там невозможно. Смешок застревает в горле, бесчувственна была бы издёвка над манипулятором, застрявшем в цикле манипуляций судьбы, но та прокатывается в голове. Он пытается что-то собрать – вертит всю информацию вокруг, лишь бы предсказать импульс в тёмной макушке, в горле начинает першить, а пальцы обжигает, когда Какаши морщится, сигарета пропадает из его ладони, с чужой помощью улетая в урну. – Пойдём? – Обито смотрит на него, и Хатаке возмущённо отвечает и взглядом, и словами: – Зачем ты это сделал? – увидев чужое непонимание, добавляет: – Выкинул мою сигарету. – Она истлела, Бакаши. – Это было не твоё дело. – Ладно- ладно, – Обито выставляет руки, защищаясь и делая шаг назад, – если тебе важен окурок, то больше не буду его трогать. А теперь пойдём? Новая сигарета. На душе мерзко, он облизывает горькие губы, прежде чем заставить себя поджечь порядком доставший его свёрток, Учиха смотрит так, будто хочет убить, будто готов заплатить штраф, лишь бы сдвинуть Какаши с места. Однако и ждать ему приходится недолго – Какаши тушит сигарету на середине, детское торжество внутри пожирает фантомное гниение собственных лёгких, первые шаги ощущаются ватными, тишина в гомоне вокруг – пульсирующей. – Почему ты всё ещё в Токио? – он сам не понимает, как начинает разговор, ещё и с какой-то из жоп – сначала стоило поинтересоваться о еде. Захотелось рамена. – Мне вообще-то работать нужно, иначе никаких содержанок не выдержу, – Обито хмыкает, но печаль проникает в голос. – Звучит тупо – заключает Какаши, доставая мятную жвачку. – Здесь есть нормальная рамённая? – Что тупо? – в холодной серьёзности спрятана горячая ярость, пробуждающая на пробежку табуны мурашек. – Сегодня европейская кухня. – Вот как, – задумчиво тянет, подбивая ответ ответ. – Ты работаешь, хотя пассивный заработок позволяет этого не делать, – о содержанках он молчит, сам анализ чужого поведения неприятно скручивает желудок, совсем не возбуждением. – Это безопасная зона, да? – Тебе ли говорить о безопасных зонах, – Обито хмыкает, не понимая насколько серьёзным оказался его выстрел, Какаши опускает взгляд на собственные ноги, осторожно выложенную древнюю брусчатку, горькая усмешка истлевает на губах. Когда они добираются до нового высокого, по сравнению с историческими, здания, где на первых этажах поблёскивают шальная английская вывеска и само пространство ресторана, Обито просит сигарету. Снова тёмное небо, снова плечом к плечу, тучи расходятся всё сильнее, теперь он лишь часть тревожного дыма вокруг, хмыкает, обращая общее внимание на рекламный постер выставки для собак через день. * Пить им строго запрещено, язык развяжется у обоих, и если Обито это в радость, то Какаши в бабочкину тревогу в животе. Но он выпивает бокала два вина, даже не жмурясь от тёплой яркости света, обилия белого и чужой учтивости. Под пальцами светлая скатерть, в руках явно не та вилка и не тот нож для вегетарианской пасты песто, а язык что-то несёт, ещё и командуя смеяться, но больше Какаши слушает, так непривычно и легко, будто за спиной нет часов бесконечных монологов других людей, при одном воспоминании о которых становится тяжело. – Сладкое, – он завершает второй бокал, тут же отказывает официанту в попытки заполнить стекло на ножке, Обито же совсем не реагирует, когда его бокал наполняют в четвёртый раз – он просто смотрит на Какаши, прежде чем приподнять сосуд, проворачивая его, говорит: – Согласен, думал, будет суше. – Суше? – Какаши, следящий за Обито, смотрит на бордовую жидкость, что напомнила бы кровь, будь она рыжее. – С саке было бы проще, – и сам не замечает, как его бокал снова наполняют до краёв. – Терпеть его не могу, – чужое отвращение усиливает интерес, пасту он доедает быстро, вновь беря бокал, прежде чем наклонится вперёд, выражая готовность слушать, что встречается смешком. – Манер в тебе ещё меньше, чем в Рин, – ухмылка остаётся с Обито, но теплеет. – Короче, я лет в пятнадцать противным стал – дрался, курил какое-то дерьмо и пил, соответственно не лучшее. Дядьку это особо не волновало, ибо пьяным и слегка обкуренным я отличался только запахом и ещё большей болтливостью, но, как оказалось, он готовил хитрый план. Обито делает паузу, отправляет нежное мясо стейка в рот и делает несколько маленьких глотков, в этот момент Какаши уже потерявший тарелку в цепких руках официантки, окончательно располагает локти на столе, желая выбесить Учиха. Бесполезно. – В день кровавой луны – какой-то клановый праздник – он решил устроить соревнование по чаркам саке и позволил мне поучаствовать, а кто в шестнадцать от такого откажется? – на скептический взгляд Какаши он бурчит. – Ой, помолчи, а. Так вот, клан у нас, по правде, пьянеет быстро, но у некоторых почему-то с рождения какой-то ахуенный иммунитет. И вот мы с Мадарой именно такие. Короче, напились мы тогда знатно, я блевал, ещё не дойдя до дома, а Мадаре было поебать, – Обито тянется к вину, Какаши хочет отметить, что история весьма скучна, но получает только: – Дальше слушай. Мадара меня на плече домой и потащил, но по дороге увидел, что его младший братец ссыт на какой-то памятник, а Мадара грозный, всех воспитывает, поэтому, бросив пьяный балласт в виде меня, он пошёл пúздеть своего брата. И вот я лежу щекой на асфальте и вижу махач двух старпёров, и я клянусь, Мадара в гневе кусок юкаты ему откусил, – Обито усмехается, наблюдая как плечи Какаши дёргаются от смеха. – Короче, до дома мы тогда не добрались, гроза началась, Мадара взял под охапку меня и своего братца и потащил к дальним родственникам. Потом мой младшенький, которого перед этим тоже напоить пришлось, ибо просто так он не разговаривал, рассказывал, как в ночи послышался стук в квартиру как гром, его отец открыл, а там в тени от блеска молнии пышущий злостью дед, с куском ткани во рту, на одном плече я, а подмышкой ещё один избитый дед. Снова пауза, у Хатаке появляется время отсмеяться, лицо заранее пряча в маску, а Обито всё ещё смотрит, и в груди всё теплее и теплее, потому что где-то там прорастает уверенность, что этот взгляд наполнен тихой нежностью. – Очнувшись утром, как бомж помятый, я поклялся себе больше не пить и ровно год продержался, а дальше всё как в тумане – снова саке, дядька, памятник и драка, правда ссать на него в том году мне пришлось, как и ехать избитым на деде, – на приподнятые брови он добавляет. – А ты чё думал? Он мужик сильный, за семьдесят скоро... Года через два наверное. – Так он жив? – брови лезут на лоб, могли бы – улетели на небеса. – Но ты же... – А это, – Учиха смеётся, будто это какая-то мелочь, а не ложь, тянувшаяся... – мы всей семьёй пиздим, что он сдох, чтобы мужика на старости никто не доёбывал, а так он на островах, с братцем друга детства, – Обито наклоняется вперёд, шепча, – то есть любовником, они, оказывается лет с тридцати ебутся как кролики. – Ладно, допустим, это правда. Почему Рин не знала? – Ну, как сказать, она сначала знала, видела и боялась его как огня, а потом на застолье как-то услышала, что мы про его смерть шутим, и так успокоилась, что тревожить совсем не захотелось. – М-да, тот самый дед, что сдох от СПИДА. – Что? Она настолько в это поверила?! * – Я тебе говорю, это крутая вещь! – Обито вертит зелёную бутылку у его лица, заставляет поморщится. Какаши вновь оглядывает грязноватый японский круглосуточный, продавец – мужчина лет сорока с волосами и бородой до плеч – лениво смотрит в ответ, всего на секунду отрываясь от чтения манги. Какаши знает, что это за манга, и стыдливо отворачивается, возвращаясь в реальность, где ему настойчиво пытаются впихнуть традиционный корейский алкоголь с некими ароматизаторами. – Процентов тринадцать, а разносит что надо, – настроен он, конечно, скептически, всё же они уже выпили и планировали разойтись по домам, а тут круглосуточный, пустая пачка сигарет, бутылка перед носом и какой-то извращенец за кассой. – Если не понравится, я твой допью. – Мне не нравится твой настрой. – Ой, да тебе ничего во мне не нравится, кроме как моего... – Ладно, пошли. Теперь они идут по улице не просто болтая, Обито в расстёгнутом пальто закидывает себе в рот кислющие мармеладки и запивает соджу, Какаши наблюдает, не думая, что лёгкую ухмылку не скрывает тёмная ткань. Он пьёт медленно, но довольно, совсем не жалея о выборе юдзу, пока Учиха, готовится допить своё с клубникой – слишком сладкое, поблёскивающее бальзамом на губах вместе с кислой посыпкой мармелада. Он спотыкается – поплыл, блядь, – Обито держит его за плечо, зелёная бутылка бьётся о камни, благо не разбиваясь. – Прости, – Какаши запоздало осознаёт, что это бутылка Учиха, выпавшая, потому что он хватал его за зелёную куртку. – Ой, да не парься, – Обито смеётся, поднимает её – всю грязную и сладкую из-за пролившегося соджу – взглядом находит урну. Какаши смотрит на него, головой ещё пошатываясь. – Можешь допить моё, – смущённо, почти себе под нос – Обито поворачивается, чуть приподнимая брови. – Я чужое не беру. – Сам покупал, – Какаши неловко улыбается. – Это называется подарок, – Учиха снова рядом, он пахнет сладкой кислотой, что проникает в лёгкие через воздух, прожигая насквозь, – а подарки не забирают. Это всего лишь манипуляция – он говорит так себе, но кивает, когда Обито утверждает, что лучше остаться у него, ибо они уже пришли, а Какаши ещё ведёт, алкоголь смешивается с табуном разных мыслей, пить более нельзя, следующая стадия задавит его, но разбавленный спирт всё равно оказывается в горле. Обито показывает съёмную квартиру – небольшую, по планировке старого образца, но уже без татами, футонов, танка и котецу, параллельно ноет про плесень, что копится летом. Большая гостиная-кухня, ахуенно устроенная ванна, раздельная с туалетом, где есть и душевая кабина, ну, и сама ванна, спальня же ощущается совсем небольшой, может из-за кровати королевского масштаба и шкафа-стенки у двери. Маленький балкончик молит покурить, но они возвращаются на кухню, под тот же весёлый говор Учиха. Пустая бутылка наконец отправляется на стол, шаткость никуда не девается, но теперь уже понятно, что дело не в пьяных мозгах, мысли – вот, что его толкает из стороны в сторону. Тревожные бабочки внутри теперь мягкие. Обито останавливается напротив, у кухонных гарнитуров, меж ними метра два с половиной и стол, Учиха тоже пьян, смотрит также мягко, как после секса, в этот раз Какаши это и пугает, и завлекает. – Мило, – наконец заключает он, – пыльно только. – Много желаете, господин психотерапевт, – вид хищной усмешки отпечатывается румянцем на щеках. Какаши пожимает плечами, одной рукой опираясь на деревянную поверхность, морщится, слыша чужую заботу: – Оу, тебя снова мутит? – Помолчи, – Какаши шипит, натурально так, что скребёт в горле, он называет себя придурком снова и снова. – Я пойду. Но ничего не удаётся, после пары несерьёзных шагов взгляд врезается в чужую шею, Какаши распрямляется, легко заглядывая скорее в душу, чем в идеально подобранную маску. Приподнимает брови, полу-пьяность и полу-гнев вызывают иррациональное пугающее влечения: – Ты слишком... Обито не успевает договорить – Какаши целует его, мажет языком по губам, проникает в приоткрытый рот, лишь тогда Учиха отвечает, руки укладывая на талию, притягивая ближе. Хатаке протестующе мычит, прикусывает чужой язык, но ничего не происходит, чужие кисти следуют ниже, сжимая его ягодицы до первых за их знакомство синяков. От неожиданности вырывается предательский стон, он чувствует общее возбуждение, прикусывает мягкие губы на своих, прежде чем позволить Обито отстраниться. – Мне продолжать? – тот хрипло дышит, сверляще смотрит, пока Хатаке прикусывает внутреннюю сторону щеки, пальцы, пьяно лёгшие на чужие плечи, подрагивают. Молчит, надеялся, что ничего не ощутит, но в голове и теле пульсирует так, что невозможно списать на алкоголь. Поэтому дыхание не ровное, почти загнанное, и худшее, что в этом нет вины человека напротив, любезно ожидающего, только он – запутавшийся в собственной жизни Какаши Хатаке. – Я ничего не почувствовал, – Какаши, делая шаг назад, врёт им обоим, но столь уверенно, что всё сходит с рук. – Чего тогда целовался? – Проверял, – ещё и улыбается, но теперь пытается понять другого, что делает шаг вперёд, беспрепятственно сжимая его челюсти и чуть оттягивая голову вверх. Какаши горделиво подчиняется, смотрит сверху вниз, при равном росте ощущая себя ниже. – Не смотри так, – чужой голос кажется хриплым рыком, что лишь отталкивает, – я делаю то же, что и ты – лезу без спроса. – Тебе же это неинтересно, – Какаши ухмыляется, накрывая чужую руку своей, и, не стремясь вырваться, изучает черты раздражения в лице напротив. Тёплый свет играет у тёмного затылка и правого виска, очерчивая шрамы от окурков, он касается изуродованной кем-то кожи и тут же ощущает уже бессмысленную свободу. – Иди в душ, – Обито выплёвывает приказ, отходя, и, замечая чужую ухмылку, добавляет ещё раздражённей, – даже не думай, я постелю тебе на диване. И уходит, быстро, будто сбегая, пока за ним хищно следят, а после, оставаясь наедине, Какаши смотрит на левую ладонь, вспоминая рытвины. Интересно кто Учиха этим наградил? * Морщится, пахнет прессованным перегаром, в нем каждый шаг, поднимающий слой пыли, тяжелее смерти. За спиной когтями постукивают лапы за лапами, ему опять надо убрать бутылки из углов и вычистить пол, Булл воет от боли в гостиной, а он снова забыл купить обезболивающее. Всего трясёт, пахнет металлом крови и кислой блевотной пеной, смешанной с желчью, где-то за ним ещё одна собака начинает задыхаться, он закрывает лицо руками, до боли сжимает серые волосы, тихий скулёж вокруг становится его, и... Лица осторожно касается иррационально тёплая ладонь, Какаши вздрагивает, но не отдёргивается, лишь медленно открывает глаза, мужчина, похоже, сидящий перед диваном на коленях, внимательно смотрит. Мучительно медленно приходит осознание – Обито. – Что ты... – он еле размыкает сухие губы, не в силах оторваться от тёплой руки. – Я решил выпить воды и услышал, что ты воешь. С этими словами Учиха поднимается, медленно отходя, а Какаши с головой прячется под плед, ненавидя свой пьяный мозг, чёрт – подрагивающая нервная система совсем его измотала, превратив в какого-то слабака. Лицо горит от смущения и уснуть не удаётся – его толкают в плечо, вернее аккуратно касаются, но тело реагирует как на плевок кислоты. – Попей, – Какаши приподнимается, одеяло спадает с плеча, он смотрит внимательно, ощущая себя раздетым в чужой одежде и на чужом диване. Быть может, он и спился как отец, но тёмные глаза в который раз не кажутся безразличными, всегда проще, когда презирают, когда чувство простое и понятное, просто отвращение, где нет желания касаться, смотреть и слушать. В силу профессии Какаши уже давно не любит слушать, и Ирука ему нравится тёплой мурлыкающей тишиной, мягкими волосами, но Учиха пред ним разговорчив, а волосы жёсткие, в руке стакан. Точно. Какаши нерешительно протягивает руку, ослабленными пальцами касаясь стекла. – Это вода. Мягко – так прозвучало уточнение, что должно было стать ироничной насмешкой, но Обито не смеётся, не смотрит с жалостливым сочувствием, в глазах лишь понимание, мерзкое своей искренностью. Какаши пьёт быстро, вода бежит по лицу, капает на белую футболку, он так надеется уснуть, забыть всю ночь, будто день и закончился на сладком поцелуе и странной недоссоре, но такое не сотрёшь. – Кошмары? – тихо спрашивает Учиха. – Ага... – Какаши тянется в бок – стакан отправляется на столик. – Тоже, – печальный смешок вызывает такую же по эмоциям улыбку, почему-то в голове звучит наивное:«вместе не так страшно» – берущие вверх. – Ты будешь..? – Немного, – понимает. Возможно, Обито заранее по взгляду предугадал и лишь ждал разрешения. – Ладно, – он говорит так, будто не доволен, ложится на спину, подобно трупу, и старается не вслушиваться в тихий шорох, обозначающий чужую близость. Лишь в тишине Какаши идёт навстречу – переворачивается, нечаянно складками пледа почти накрывая лицо, удобно расположенное не так далеко от его груди. Закинув голову, Обито не реагирует, а пусто разглядывает такой же пустой потолок, глаза медленно прикрывая, когда в его волосы вплетается рука. Будто боясь спугнуть опасливое животное, он накрывает её своей – ближайшей к лицу Хатаке, чуть отводит от головы и сплетает пальцы, тишину нарушает коротким: – Спасибо, – и Какаши, сам того не понимая, сильнее сжимает чужую ладонь, надеясь, что они не подобрались слишком близко, став чем-то большим, чем ничто. * Лениво размыкая глаза, Какаши обнаруживает себя на том же диване в той же квартире, без тревоги и головной боли, но в полном одиночестве. На столике у стакана стоит записка, Какаши берёт её, разглядывая попытку в аккуратный заголовок: «Как сбежать из квартиры Учиха Обито» Хмыкает, разворачивает, приподнимая брови. Он ожидал куда больше, чем: «Шаг 1: холодильник» но, лениво потягиваясь, поднимается, пошлёпывая ногами в сторону кухни. В холодильнике обнаруживается сковородка, пред ней записка: «Шаг 2: съесть на тарелке» а в ней еда – самая обычная половина яичницы с помидорами. Разглядев сковородку и поняв, что подсказок нет, он методом проб и ошибок сам находит шкафчик с тарелками, где тут же ловит записку: «Шаг 3: вымыть после еды» Что ж, он в точности подчиняется, оставаясь у гарнитура, переложив еду и подогнув одну ногу, находя чужую стряпню чуть вкусной, переперченной и пресноватой – странный набор. У раковины, прямо на обратной стороне упаковки средства для мытья посуды оказывается приклеенный стикер: «Шаг 4: ванна» Вздыхает, разворачивается и следует в ванну, радуясь вчерашней экскурсии – более радоваться нечему. В ванне его встречает голубой стикер уже на зеркале, с ещё одной надписью: «Шаг 5: Умыться и залезть в стиралку» – Ладно, – хмыкая бормочет, опуская взгляд и обнаруживая чёртову запакованную щётку прямо в раковине. Сколько, блять, Учиха это готовил? Зубы чистит уже взбешённо, когда залезает в машинку – находит собственные вещи, любезно постиранные с сушкой, и, конечно, записку: «Шаг 6: Одеться, положить мои вещи в стирку и пойти в коридор, залезть в ботинок» Снова вздох и следование чужой игре, даже весёлой, хотя стоило бы добавить в неё кофе. Пожалуй, тут не помешает отзыв и, может, немного благодарности. Последним шагом он натягивает маску, далее следует в коридор, включив свет не находит ничего. Начиная материть Обито любыми словами, проходящими сквозь мозг, Какаши остаётся в ступоре ровно столько, сколько требуется школьнику для перечитывание задания. Лезет в обувь, достаёт листок: «Шаг 7: Открыть дверь. Она захлопнется автоматически.» – Блять, – Какаши разворачивается к столу – забрать кошелёк и телефон, прежде чем полностью собраться и сбежать наконец из квартиры, все записки оставив себе. * Во внешнем кармане куртки обнаруживается пачка булочки с бобовой начинкой, купон в ближайшую кофейню и последняя записка, с попыткой в каллиграфию: «Поздравляю с окончанием квеста, надеюсь он пришёлся тебе по душе(￢‿￢ ). После прохождения всегда следует награда. В твоём случае тариф мини, ибо ты мне вчера не дал(-_-). Приятного аппетита. Твой профессиональный манипулятор» Мило. Нет, сука, это не мило! Не мило настолько, что уже в кофейне, булку держа во рту, он быстро печатает контакту «Мой дорогой Учиха Обито»: «Отзыв о квесте: приятен, но недоработан, желательные изменения: нормальный кофе, раз уж я сбегал из квартиры хозяина кофейни, улучшение навыков готовки, отсутствие всяких рисунков. Оценка: 7 из 10» затем, осознав произошедшее, само сообщение и запись в телефоне, Какаши недовольно добавляет: «И какого хуя ты лез в мой телефон?» Ответ сценариста приходит достаточно быстро, для человека, находящегося на работе, а вообще-то на важном выступлении: «Спасибо за ваш отзыв, он обязательно будет отправлен туда же, куда я тебя выебу. А за телефоном и паролем следить надо(^ω~)» Спустя время, когда Какаши в оцепенении разглядывал экран, появилось второе сообщение: «Ты возобновляешь очки симпатии. Хороший кофе от шефа в Цукиёми в десять вечера(^ω~)» * В Цукиёми в десять вечера Обито оказывается не один, когда Какаши, предварительно выкинув вторую сигарету, стучит в дверь кофейни, с уже закрытыми жалюзи, ему открывает совсем не тёмная макушка, а светлая, светлее даже его: – Ты в глаза долбишься? – презрение от незнакомца в воздухе ощущается сильнее едкого дыма, прилипшего к Какаши. – Закрыто! – бескультурье пытается хлопнуть дверью, но её хватают за ручку. – Долблюсь, а теперь позови Учиха. – А ты его новая шлюшка? – парень ухмыляется. – Тоби здесь нет. – Хидан, блять! – крик из глубины помещения заставляет хмыкнуть, похоже, кто-то недоволен своим же отсутствием. – Пусти его, это психотерапевт. – Чё-бля? – Хидан отпускает дверь, давая шанс проникнуть в кофейню и встретиться с ещё пятью парами любопытных глаз. – Какой-то несерьёзный. – Какой есть, – Обито хмыкает, затем хмурится, – но одеться и правда мог получше. – Ага, – повесив куртку и закатив глаза, психотерапевт в мятых синих джинсах и такой же по уровню «из жопы» чёрной толстовке, не реагируя на остальных, пытается подобраться к стойке бариста, за которой и находится Учиха, правда тот выдвигается навстречу, перехватывая его предплечье. – Ну, будь дружелюбней, – Обито шепчет, едко улыбаясь, и получает весьма красноречивый посылающий взгляд. – Это Какаши Хатаке, господа. – Какаши Хатаке? – парень с красными волосами, закрывающими большую часть лица, не считая левого глаза смотрит с тихим восторгом. – Вас приглашали проводить лекции в моём вузе, – он подходит ближе, протягивая руку. – Я Нагато, Нагато Узумаки, Какаши-сенсей. – Воу, Нагато, – Обито одним взмахом руки разрушает уважительное приветствие, – он пить с нами пришёл, а не лекции читать. – Вообще-то, я на это не соглашался, – цедит Какаши чуть повернув голову к Обито, приобнявшему его за плечи, пока парень с лицом цвета собственных волос отступает. – Да? Не помню, – и абсолютно не задерживаясь на данной теме, Обито продолжает его знакомить со всеми. Ладно, оказывается пред ним кофевары и бухгалтер Учиха, нанятый в кафе. Зачем целых пять человек на столь маленькое заведение – Какаши выясняет сразу. Нагато, девушка и парень, которых он видел вчера – Конан и Яхико – постоянные работники, то ли студенты, то ли недавно закончившие вузы, а ещё друзья детства, воспитанные Джирайей – что ж, мир весьма тесен. Двое других точно студентов – уже знакомый матершиник Хидан и дерзкий на вид Дейдара – непостоянный персонал, один просто агрессивный неприспособленный к обществу, вернее общество к нему, а другой затворник, творческая личность, что зачастую выполняет «лате-арт». И бухгалтер – Какузу, через две минуты разговора поинтересовавшийся сколько Какаши зарабатывает и не нужен ли ему – работающему на себя – специалист. – Мне нужны только клиенты, – Какаши подмигивает, с другого конца зала слышится: – Какузу мой друг, ты не можешь его взять! Через секунду чаячним смехом взрывается Хидан, остаётся лишь закатать глаза, наблюдая празднество жизни в честь приезда хозяина кофейни. * Ну нахер, сваливаю! Более мыслей в голове и нет. Какаши, в принципе, не отличается экстраверсией, работы ему хватает настолько, что в остальное время он мечтает о тишине и спокойствии, заполняя какие-нибудь бумажки, выводя каждую буковку, и ничего необычно, ненормального... ой, да кого он обманывает, сам же уже на подобную чушь не ведётся. Ему почти здесь нравится, где нравится – крепкий кофе с виски, Учиха Обито и его низкий, на слух терпкий голос, тёплая около интимная атмосфера, разговор с Нагато о направлениях в психотерапии, улыбки на шутки Яхико с его неловким флиртом с Конан, а почти – крик и мат Хидана, попытки Какузу то ли незаметно его придушить, то ли выебать, и, о Ками, лишь бы этот беловолосый чёрт снова не переключился на него или Дейдару. – Не, народ, это скучно, – вдруг заявляет Обито, возвращаясь с упаковкой карт. – Всем по стаканчику виски и в мафию. – Нахуя? – хоть раз, но мат Хидана оказывается к месту. – Не задавай тупых вопросов, – Обито закатывает глаза и достаёт содержимое, практически мурлыча ответ. – Мы все друг друга знаем не первый год, ладно не все, а тут ещё и психотерапевт, ну как не сыграть? Так что выпиваем и ебашим. Удивительно, но весь этот балаган подчиняется, кроме Какузу – он пьёт таблетки от или для сердца, совместимые лишь с трезвостью и ролью ведущего. Искренняя зависть берёт вверх, и Какаши весьма экологично подходит с вопросом к трезвому, получая весьма неэкологичный ответ, ибо ни один пьяный нормально не отыграет. Обито же, понявший его намерения, ржёт в голос, заставляя смутиться. – Итак, мои дорогие, – Учиха таинственно раскладывает карты на круглом столике, хотя игра и пройдёт на веранде. – Предлагаю обычную комбинацию. – О, да! В отличие от привыкших и к крику Хидана, и к картам, Какаши, забывший половину правил, под чужие разговоры, разглядывает их: «人狼» «占い師» «狩人» «市民» Первые были в двух экземплярах, остальные в одном, – на вид обычная комбинация, но последнюю не опознать, ибо поверх названия была приклеена бумажка с корявыми иероглифами, для понимания которых пришлось недоверчиво вертеть её вверх и вниз, прежде чем устало поморщиться, недовольно разглядывая именно Учиха: «ホモ売り» – Почему здесь карта с ругательством? – от холода его голоса застывают все – стоят рядом. Бессмысленный спор Хидана и Обито обрывается, и первый смотрит смотрит так садистски-злорадно, что вспоминается практика работы с заключёнными. Этот парень как настоящий убийца. – Это соучастник, – с флёром отвращения поясняет Конан, – Хидан испортил карты этим... – Да, блять, я сто раз вам объяснял! В некоторых версиях есть карта шлюхи, а у нас тут мужской коллектив! Прошу прощения мисс-с. – А более культурный аналог тебе к голову не приходил? – А что, не нравится, душный маразматик?! Ну и выёбывай отсюда! – Окей. Тишина, Хидан хватает ртом воздух, будто рассчитывая, что Какаши скорее устроит с ним драку, а не будет разочаровано смотреть, ещё и на него, а на Учиха, долго, без какого либо оттенка, получая в ответ лёгкое хмурое непонимание. Обито ждёт, даже не шутки в конце, не магического завершения конфликта, челюсти чуть сжимает, прежде чем заговорить, заставляет зажмурится. Ну же, давай, скажи про чрезмерную эмоциональность и нежность, оскорби: – Тебя проводить? – Э, – смотрит, агрессия переходит в неловкость, он сдаёт позиции, теперь внутренне ёжась от общего внимания, будто огрели его же приёмом, – да я останусь, если этот будет помалкивать. Обито кивает, из-за его плеча Хидан показывает язык, Дейдара стучит по спине, Какаши понимает этот жест, отчего неловкость смешивается с теплом. * Удача, обычно поглядывающая на него весьма снисходительно, в этот раз решает, что надо бы и дерьмом завалить – Какаши просто не доживает даже до четвёртого дня, кем бы он ни был. Первый раз оказался единственным мирным жителем в партии, убитым как раз на четвёртую ночь, ещё и своей логикой позволив волкам победить, просто решив, что блядун, две ночи подряд создающий ему алиби – Обито. Хуй здесь – одним видом сообщил Хидан. А Учиха был волком, вместе с невинным щенком Нагато. В начале же второго раунда он почти потерял лицо в ликующем злорадстве, сам оказавшись волком. И пускай в напарники ему выпал Дейдара, не сильно понимающий все те бесшумные обозначения, что пришлось выдать, шансов было много. И... общим голосованием – его беспричинно повесили на третий день, ещё и Дейдара проебал отличную партию, где уже был убит целитель и выведен пророк. Ну а в третий: – Последнее слово... – Хидан – мафия. – Что?! Опять я?! – Хидан не злится, как должен был при ложном обвинении – злорадно смеётся, чёртов волчара. Желваки ходят – слишком эмоционально, рядом злорадный хрип Учиха, уже занявшего свою могилу и видевшего кто есть кто. Какаши прав, он знает это, он чёртов пророк, но карту его не видят, а значит не внемлют слову посланца, решив убить Конан. Наступает ночь, волки открывают глаза – Какаши и Конан показывают средние пальцы Хидану, вызывая вулканический приступ смеха уже умершего Обито и двух волчат, приведший к всеобщей забастовке. – Да бля, нормальная же партия была, – бурчит Хидан, не хотя отдавая Какузу карту волка. – А нехуй было ржать, м, – шипит другой волчонок – Дейдара. – Будто бы ты не ржал! – Я ржал по тому, что ты заржал – Я заржал, потому что Обито заржал, – оба волчонка взглядами пытаются найти Учиха, но того и след простыл, остаётся только повесить на воздушную пустоту табличку:«Ушёл курить с Хатаке» * Внутренний двор тихий и влажный, безмятежный даже в засыпающей городской тишине: где-то то чей-то вскрик, то вой, то смех. Затягиваясь, смотрит наверх – небо тёмное чище, чем вчера, – молочная пена совсем расступилась, позволяя видеть мелкие сверкающие зефирки в холодном бесконечном потоке кофе. Выдыхает – пенки на мгновение становится больше, будто эгоистичная попытка сбежать от пустоты; а дальше лишь темнота и мелкий блестящий узор. Рядом курит Обито, молчит и пытается смотреть туда же, но места себе, видно, не находит: ходит взад вперёд – к веранде и обратно, – в окно, наверное, смотрит, вновь тормозит, заставляет вздрогнуть: – Какаши. – М? – Какаши жмурится, затягивается, надеясь, что пепел с окурка не упадёт на нос или подбородок. – Когда следующий отпуск? Странный вопрос. Думается, ответ должен быть настолько же странным, подстать чрезмерно искреннему настоящему дню. Выдыхает – медленно, дым пытается прожечь внутренности, не стремясь покинуть, будто место ему среди запертых коробок чувств. Стоило бы меньше пить, но снова хорошо, будто собрано воедино, хотя должно рассыпаться на глазах – у Какаши всегда всё не к месту: где зад – азарт, где перед – скука. Отвечает: – Когда у школьников каникулы начнутся. – спрашивает, пока степенность разрушается движением небесного молока. – А что, у тебя есть планы? – Хм, давай поженимся, – сыпится – сквозь труху мозговых извилин до полной контузии и короткого: – Что? – Что слышал, в Таиланд сгоняем... – Обито, мы даже не... – взрывается, схлопывается. Какаши вновь здесь, на земле, глазами ищет, пережимает окурок и обжигается верхушкой, теряет и его, и лицо, начиная трясти правой рукой рефлекторно веря в чудесное спасение, пока ту осторожно не перехватывают, пока он не перестаёт жмурится. Ладонь сжимают чужие, Какаши, не хотя, смотрит вперёд, обнаруживая тёмную макушку, не зажжённую сигарету за ухом, спрашивает: смущение пытаясь спрятать раздражением. – К чему вообще этот бред? – Бред? – Обито выпрямляется, видимо, убедившись, что ничего плохого и не случилось, так, маленькое покраснение. Он похож на щенка, внутри сжимается, чёртовы двадцать сантиметров. – Это дельное предложение, Хатаке. Ты всё равно скоро парня своего бросишь. Приподнятые брови, шаг назад, пачка сигарет. Хатаке достаёт новую, чужой взгляд не исчезает. Он закуривает и Обито, забрав его зажигалку, закуривает тоже, делает затяжку и ждёт, но от него просто отворачиваются. – Брось, – в голосе ясное недовольство, под него легко сжимаются челюсти, так что фильтр мнётся, – ты серьёзно продолжишь с ним встречаться после такого? – Тебя это не касается, – сквозь зубы в попытке зарычать. Не лезь, просто не лезь. – Ошибаешься, Хатаке, – два шага и Обито снова перед ним, сантиметров пятьдесят пять, точно не двадцать, в голосе сталь. – Ты здесь со мной, и изменил ты тоже со мной, а значит я часть этой цепи. – Допустим – Какаши отворачивает голову, попытку сбежать прячет за выдохом дыма, затягивается. – К чему всё это? Потребуешь, чтобы я остался с тобой? Ты слишком высокого мнения о себе. – Да? – насмешка – не к добру. Где-то боль, где-то презрение, а бьёт только по себе, кажется уже застрял, а Обито лишь давит. – Ты тоже неплох, уселся на два стула и смотришь на меня как на говно. Скажи, какого это – изменять? – А что, – выдохнув столько, сколько и не планировал вдыхать, Какаши отвечает ядовитыми цветами смеха в глазах, готовясь подраться за право оставить всё так, как было десять минут назад. – Сравнишь ощущения? – Я. Ей. Не. Изменял, – ровно и чётко, смотрит подобно Хидану, будто выстрел, мешок, бетон и труп. Какаши затыкает себе рот сигаретой, прячет усмешку. – И ты прекрасно это знаешь. – Не знаю. – легко пожимает плечами и дышит также, пока Обито неровно, сдерживаясь. – Я вообще понятия не имею, насколько ты отвратителен, но притворяешься ты хорошо. Многих очаровал своей добротой. Чужое лицо искажается гневом, Какаши готов подставиться под удар. Чёртов мазохист, сигарету уже отнял от губ – никто из них так и не затянулся. Через секунду бушующий гнев застывает, будто лава, попавшая в ледяную воду. Обито смотрит – в глазах разочарование, презрительная... боль. – Ты хуже меня, Бакаши, куда хуже, – говорит чётко, будто речь перед его казнью, будто всё на этом и закончится, будто у «Бакаши» наконец получилось причинить боль. Разворачивается, уходит, почему-то создавая ощущение, будто сигарета была затушена о правое запястье, прежде чем полететь в урну. Вина облизывает внутренность, Какаши с непривычки перестаёт дышать. * – И как ты это сделал? Какаши чуть ведёт плечами, переставая пытаться осторожно спрессовать молотый кофе в воронку. Чёрт, подсознательный откат – руки сами повели к аппарату, и вот на стойке уже две чашки, а в руках всё для третьей. Губа сама оказывается меж зубами, он заставляет себя остановиться, лишь бы не почувствовать мерзотнейшую кровь. – Я раньше работал бариста, вот и захотел всем кофе сделать... – голос почти дрожит, он прижимает руку к груди и начинает считать, пытаясь вернуться обратно, другой рукой продолжает работу. Будто снова двадцать... – Как ты Тоби довёл? – голос Дейдары удивительно ровный для столь критичной ситуации. – Кого? – играет идиота. – Учиха. – А, разговор просто хуёвый вышел. – Он сбежал, хотя обещал мне помочь с закрытием! Это даже не моя смена, м! – Давай я помогу, – Какаши тревожно хмыкает, взяв пульс под контроль, разворачивается, третий американо уже пригубив самостоятельно. – М-мм, идёт. * Морщится, солнце пытается прожечь глаза, зевает, не открывая рта; голову поворачивает в другую сторону — на животе лежит, сильнее подушку обнимая; как знакомая мелодия в голове — низкий, глубокий мужской голос. Довольно ёжится под одеялом, не сразу замечая два простых факта: какого хуя играет гимн Японии и кто, нахуй, стучится в дверь, а потом и вовсе открывает её картой‑ключом. Какаши приподнимается резко, задерживает дыхание секунд тридцать, дабы наверняка проснуться, чуть вздрагивает под чрезмерно весёлое: – О, очнулся... – над кроватью стоит Обито, улыбаясь как максимум во все тридцать два, десяток из которых бы выбить прямо сейчас. – Какого хуя... – в сонный хрип он пытается вплести все «какого», не решая с какого начать, однако рука сильнее сжимает подушку, пропитанную его мечтательными слюнями. – Давай без лишних вопросов, а то позавтракать не успеем, – Учиха зевает, лицо рукой закрывая, подставляясь под точнёханький выпад, через мгновение вскрикивая, – Эй! Два раздражённых взгляда встречаются – хорошая белая подушка прекрасно чувствует себя на полу, Какаши готовится отправить к ней вторую, хмурясь. Обито смотрит на него с таким шоком, будто Хатаке уже умудрился опоздать на свои же похороны, совмещённые со свадьбой. Труп жениха, блять. – Что ты тут забыл? – цедит сквозь зубы, уже наводя прицел, но Учиха спасается, резко сгибаясь и дёргая на себя одеяло, – Эй! – Эй? Мы на выставку скоро можем опоздать. – Какую ещё выставку? – Собак, блять! В ушах шумит то ли кондиционер, то ли чужой полукрик. Не двигается, продолжает сидеть, опираясь на одну руку, а ноги сместив в бок, накатывает вчерашняя фрустрация, моргает, смотрит пусто, пытаясь что-то найти в раздражении чужого лица. Обито держит одеяло правой рукой – на кисти свежие бинты. Место на двуспальной кровати резко заканчивается, не по тому, что Учиха, а по тому, что всё пространство начинает давить. Горделивой грозности не теряя, Какаши действительно начинает собираться, одеваясь под прямым раздевающим взглядом, старой комбинацией скрывая неловкость за флёром раздражения. В номере ничего не оставляет – Учиха помогает перепроверить, говоря, что в семь у них поезд обратно – Какаши кивает, собирая все вопросы и расставляя их по полочкам. Осознанно спрашивает он только в милой уютной кафешке, развалившись на мягком диване, в ожидании чего-то на завтрак, он уже и забыл, куда ткнул пальцем. – Ты злишься? – Что? – Обито отрывается от телефона, что бормоча поливал всякой словесной дрянью, смотрит подобно ребёнку, только узнавшему, что деля дождевых червей по полам , он не увеличил популяцию. – Из-за вчерашнего? – Вчерашнего... А, не парься, Хатаке, с кем не бывает. – Но твоя рука... – Не стоит, у нас у всех есть свои шрамы. Какаши ёжится – было ожидаемо, что Учиха заметит часть продольных шрамов от тупого ножа, но все восемь вряд ли поймал. * Выставки ему никогда особо не нравились, как и сама идея селекции собак, но сегодня на душе восторг – Какаши слишком скучал по собакам, по их повадкам, любопытству. Он быстро теряет Обито, или Обито теряет его, начав расспросы всех окружающих. Какаши же говорит избирательно – знакомится с владельцами, затем садится перед собаками, внимательно отслеживая их поведение, задавая по-своему странные вопросы, понятные лишь хозяинам данных пород. Пёськам Хатаке нравится больше, чем людям, даже поднявшись, он всё ещё получает их внимание, пока не уходит к другим стойкам. У одного стола с мопсами особенно долго задерживается – сначала разговор, расспросы с двух сторон: чем кормите? – о, данный корм может вызвать эти, эти и эти проблемы – да, знаем, следим за здоровьем; как воспитываете? – интересный подход. А потом, спустя минут десять, Какаши вдруг удостаивается постоять с мопсами в одиночку, пока хозяйка отходит куда-то. Он мило сюсюкается со старшим из ним – бежевым эталоном породы, когда слышит: – О, тебе нравятся эти сопелки? – Обито кладёт руку меж его лопаток, Какаши смотрит мельком, не реагирует, лишь устало поправляет. – Мопсы. – А, – ладонь скользит ниже, запуская электрический разряд по позвоночнику, и исчезает – Обито садится на корточки, осторожно показывает её чёрному щенку, – Так ты у нас мопс? Есть что-то непривычное в Учиха, почти сидящем на полу в знакомой уже глазу и рукам серой худи на молнии, доверительное в медленном знакомстве с маленькой собакой – та принюхивается к пальцем, осторожно подходит, получая проглаживание сначала с боку, а затем и нежные чёсы под подбородкам. – Какой милый, тебе они нравятся? – заворожённый шепот завлекает, старшего мопса он гладит уже машинально – Хочешь, возьмём? То есть... – У Ируки аллергия, – тихая грусть оседает в груди, зверь под его рукой закидывает голову, показывая, что пора бы и к его шее перейти. – И? Пусть пьёт таблетки? – Обито раздражённо цокает, пугая щенка – он приоткрывает глаза, тут же получая тихий ласковый шёпот. Другая часть стаи подмечает раздачу любви и тепла и лениво подползает к ним. – Совместная жизнь – это компромиссы, Учиха, – Какаши пытается шипеть, но выходит не столь выразительно, тем более у соперника всегда есть отличный аргумент: – Брось, пить таблетки ради другого человека – мелочь, – тут же шмыгает носом – у него тоже аллергия. Какаши знает об этом, знает, что без препаратов Учиха не совместим с жизнью с шерстяным животным, если только ему не станет плевать на заложенный нос и вечно слёзы из глаз. И ради Рин он использовал спреи, часто менял их из-за до крови раздражённой слизистой, прописавшись у ЛОР-ов. – У тебя в детстве была собака? – чужой голос ощущается столь деликатно-любопытным, что Какаши моргает и ещё внимательнее разглядывает Учиха, прежде чем бесцветно ответить. – Нет, – вдруг грустно хмыкает, удивляя самого себя. – У меня была целая стая. – И что с ними стало? Гулом тяжёлого ядра вопрос прокатывается по мозгу, одной секундой и психосоматическим ударом в затылок заставляя выдать посредственный ответ о такой же посредственной заботе: – Пришлось усыпить. — Ты... – Они заболевали, мучились, не мог по-другому, – не оправдывается, чувствует, как рука на мопсей голове дрожит, пока чужая нежно сжимает его ладонь. Обито здесь, почти у ноги, и держит ебучую дистанцию, так что вся боль с гневом сливается в единую шипящую кашу, делая из Хатаке полнейшего идиота, чиканящего каждое слово. – Зачем ты притворяешься идеальным? – Разве это важно? Сейчас есть ты и собаки, – чихает как маленький шпиц, – оторвись, Бакаши. Он морщится, зачем-то кивает, так и стоит, пока не возвращается хозяйка стенда, также попадающая под магическое влияние красно-карих глаз. Проигрыш в уже давно не понятном соревновании с самим собой ощущается... его и нет, как и мыслей, есть мягкий профиль, глупые шутки и попытки Учиха понять, а как вообще с этими мопсами жить. Заметив его аллергию, хозяйка собак вдруг протягивает спрей. – О, вы моя спасительница! – восклицает тот, а после, возвращая, добавляет, – нам пора идти. – Что? – Какаши успевает лишь быстро проститься с женщиной, благо уже обменявшись с ней никами в Инстаграм, прежде чем его утягивают в толпу, крепко держа за руку. – У меня есть небольшой сюрприз, – говорит чуть выше, своим ажиотажем напоминая ребёнка. – Вернее я только сейчас решил, что нам это нужно, ну, то есть мне, – Обито хмыкает, Какаши приподнимает бровь, ускоряет шаг – кажется в чужом голосе есть что-то нервное. – Ты ведь не против задержаться тут ещё, ну, часов на пять? Я знаю, что твой избранный приезжает завтра в десять утра, но мы точно успеем... – Стой! Что? Откуда... Договорить не дают, Какаши почти врезается спину приведшего его к стойке с длинношёрстными чихуа-хуа, никого этим не тревожа, делает шаг в бок, пытается вырвать ладонь из чужой – не выходит – вздыхает и вслушивается. – Вы точно всё обдумали? – спрашивает женщина средних лет, чуть полная ростом едва выше полутора метров. – Да, Госпожа Чанг, – Учиха улыбается, смотря на неё. – Учтите, первый месяц он будет у вас под залог, также я хочу видеться с ним, два раза в неделю, раз уж вы тоже живёте в Токио... – Конечно, Госпожа Чанг. Я понимаю, что это взрослый противный пёс и от него уже отказывались пару раз, но он так похож на моего родственника... Пока они болтают, Какаши поворачивает голову, сбоку от Обито на столике замечая чёрного горделивого пса, восседающего, подобно египетскому сфинксу, на милейшей розовой лежанке с белыми единорожками. Пёс же замечает его, чуть морща морду, зубами клацая, когда рука Учиха приближается, но подпуская, ведь та ложится на его ложе, а не шерсть. Какаши моргает – Обито хочет его купить... их купить – и собаку, и «Бакаши». Сжимает челюсти, чужую кисть столь сильно, что его наконец отпускают. Питомец был ещё одной методикой давления на Рин – мнимое страдание от аллергии вызывало сочувствие, и сейчас пропитывает ощущение, будто на его шее отчётливо пытаются затянуть тот же поводок. – Знаешь, – Хатаке вновь замечают, когда хозяйка отходит, – я бы без тебя никогда о таком не подумал... – Я возвращаюсь в Токио. – Зачем? – Обито теперь и смотрит на него, пока Какаши следит, как пёс пытается разорвать рукав той самой серой кофты. – Мы, вроде, договорились, ты не подумай, что я специально, мне просто нужно разобраться с переездом Мадары, – вновь обращается к собаке, – да, ты теперь Мадара Учиха, вылитый прям... – Я возвращаюсь. Учиха, – холодная жестокость наконец добирается до рассудка – ему, нахуй, не сдалось такое счастье, что ловит его взгляд красно-карими глазами, где свет играет так, будто они в раз почернели. Приоткрытый рот, обрамлённый мягкими губами сжимается в тонкую линию, с чего-то причиняющую боль, Обито говорит, будто плюясь. – Ну и ладно, билеты сам купишь. И снова смотрит на Мадару. Какаши стоит, может секунду, затем разворачивается и уходит, с чего-то надеясь, что затылком и правда чувствует чужой взгляд – проверяет, глаза и впрямь на секунду встречаются, не более. Раскачались, блять.