Шторм

«В мире мёртвых нет ни боли, ни желания, только поля, где растёт асфодель; и тени идут, не оборачиваясь — ведь помнить значит снова страдать.»

— Луиза Глик

***

      Сон не шел.       Даже когда утренний холодный свет ударил по потолку, а за окном защебетали птицы, Гермиона все еще не могла заставить себя прикрыть глаза. Сердце стучало под языком, и этот стук заполнил всю комнату. Она смотрела, как движутся тени на белом потолке, и ненавидела этот вид. Он напоминал о Мунго. Напоминал о квартире на окраине Лондона и старой спальне, в которой не осталось ни капли тепла. Напоминал белый надгробный камень.       Чувство вины вдавливало тело в кровать подобно привязанному к шее булыжнику.       Ей оставалось только глубоко дышать и вслушиваться в шум за дверью, надеясь, что они дадут ей силы подняться и взглянуть на его ногу еще раз. Возможно, с утра следы исчезнут, и это все окажется очередным кошмаром, смешавшимся в голове с реальностью. Но за дверью было тихо — настолько, что сама тишина превратилась в плотный гудящий звук, давящий на голову.       Утренняя прохлада просачивалась через открытое окно. Она лежала на заправленной кровати, с каждой минутой чувствуя, как кожа покрывается мурашками, но ни залезать под одеяло, ни закрывать окно она не планировала. Холод приводил в чувство, заземлял присутствие. Внушал уверенность в «здесь и сейчас», а этого ей в последнее время не хватало.       Гермиона подняла руку вверх, словно пыталась поймать в ладони слабый солнечный лучик. Пальцы тянулись к чему-то еще не конца осмысленному.       Может, покрасить потолок в красный? Или темно-синий, как ночное небо? Превратить его в маяк, который не даст ей утонуть в этом бескрайнем океане под названием «время»?       Тень от дерева за окном скользнула по запястью и пощекотала ладонь. Гермиона провела взглядом по бледному шраму на предплечье и застыла.       «Что вы чувствуете, мисс Грейнджер, когда смотрите на свою руку?»       Ничего.       В месте, где раньше были вина, боль и стыд, сейчас покоилась всеобъемлющая пустота. С годами она научилась с этим жить также, как Фред привык к своей трости. Легче всего было не думать, не акцентировать, не обсуждать — тогда получалось забыть, что шрам существует.       С тихим вздохом она все же перевернулась на бок и медленно опустила босые ноги на пол. Паркет обдал ступни легким холодом. Головокружение накрыло сразу, стоило ей встать на ноги. После бессонной ночи тело било мелкой дрожью, веки горели, в горле пересохло. На ватных ногах Гермиона двинулась к выходу из комнаты.       Дверь открылась с тихим скрипом. В коридоре было темно и пусто, только слабый свет из кухонного окна тонкой полоской скользнул по полу. В желудке заурчало, но от одной мысли о еде желудок скручивало, а под языком собирался ком. Куда заманчивее была мысль о бодрящем настое, флаконе болеутоляющего и чашке кофе — желательно все в одном стакане, чтобы наверняка.       В оглушающей тишине звук открывающейся двери напротив заставил ее подпрыгнуть. Волна теплого воздуха выскользнула из комнаты в коридор и коснулась кожи. Фред распахнул дверь и встал напротив, крепко вцепившись рукой о косяк.       — Не спится? — голос его был хриплым и тихим, как после долгого молчания.       — А ты почему не спишь?       Взгляд прошелся по нему с профессиональной педантичностью — он стоял, опираясь на здоровую ногу, и едва касался большой пола. Трости при нем не было, что выдавало спонтанность решения выйти к ней. Гермиона заметила мелкую дрожь в пальцах, сжимающих дверную раму, и плотные, темные мешки под глазами.       Он не спал уже давно.       — Как я могу? — вымученно улыбнулся Фред. — Ты слишком громко думаешь.       Синяк начинался от щиколотки и тянулся вверх, скрываясь под темно-синей тканью пижамных штанов. Рыжие пряди спадали на лоб небрежными локонами, местами чуть темными, как от влаги. Тонкая толстовка, чуть скомканная снизу, была брошена в спешке.       — Я просто думала о… — она не закончила фразу.       Ей и не нужно было.       Фред сдвинулся чуть вбок, открывая ей проход внутрь.       — Тогда давай разберемся с этим, раз уж затея со сном провалилась.       Гермиона не стала ждать второго предложения — метнулась к своему столу за палочкой и выскочила обратно в коридор.       Комната Фреда была… обычной.       Единственным, что выделялось, были ярко-терракотовые обои. Ни плакатов, ни вредилок, ни привычного хаоса, который обычно шел в комплекте с близнецами еще со времен Хогвартса — ничего, что было бы естественным продолжением его характера. У стены возвышался узкий книжный шкаф, к окну был придвинут письменный стол, пара наработок из мастерской в ящике у стола и большая кровать с одной-единственной подушкой.       — И давно ты стал аскетом? — спросила Гермиона, осторожно ступая внутрь.       Кровать скрипнула, когда он опустился на нее — резко, будто ноги на миг подкосились. Фред поморщился, но не издал ни звука, только застыл, давая телу передышку после грубого движения.       — Если ты пытаешься надо мной поглумиться, выбери слово попроще.       Он поднял больную ногу на кровать, помогая себе руками, и придвинулся спиной к изголовью кровати. Матрас под ним жалобно скрипнул. Гермиона осторожно опустилась рядом, чувствуя, как прогибается кровать под ее весом.       Фред медленно, с видимым усилием, завернул штанину. Пальцы слегка дрожали.       Проклятье темными прожилками залегло под кожей. Нити тянулись от икры вниз, к щиколотке, и вверх — к бедру. Фред морщился при каждом ее касании и шумно втягивал воздух, стоило ее пальцам чуть надавить на кожу. На диагностике рана казалась свежей, словно она только этой ночью попала в ногу. Вместо бледного, едва различимого сиреневого цвета, линии были темными, насыщенными и живыми.       Но это не вписывалось ни в какое разумное объяснение.       — Все плохо, да? — хмыкнул Фред, разминая ноющее колено.       Гермиона не ответила, опасаясь, что любое слово может выдать ее неуверенность.       Как целитель она обязана была сохранять спокойствие. Как человек, который уже видел, чем это заканчивается — едва сдерживала дрожь в пальцах.       Она провела ладонью выше, чувствуя, как под кожей пульсирует жар, как напряжены мышцы, словно они готовы разорваться от малейшего движения. Фред выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, когда она слегка надавила на особенно тёмный участок.       Он опустил штанину вниз, резко и бескомпромиссно. Гермиона не возразила — она увидела достаточно.       Взгляд зацепился за пустой флакон на прикроватной тумбочке, и мысль ударила резко. Рука потянулась к ней инстинктивно — ни названия, ни состава, только темно-зеленое холодное стекло и слабый аромат полыни у горлышка.       — Когда ты его принимал? — спросила она, не отрывая взгляда от флакона.       — Вчера вечером, как обычно, — Фред пожал плечами, но движение вышло скованным.       Флакон был крупнее того, что она видела в Мунго.       — Половину?       — Целый.       Гермиона резко подняла на него глаза.       — С каких пор?       — Дозировку увеличили, — ответил он, будто речь шла о чём-то незначительном. — Когда я приходил тебя забирать из Мунго.       Увеличили минимум вдвое — слишком много и резко для простого совпадения. Это было единственным, что изменилось. Единственным, что выбивалось из привычного курса лечения, которое работало.       Она стиснула флакон так сильно, что костяшки побелели. Стекло холодило кожу, но ладонь всё равно вспотела.       — Кто? — тихо спросила она, хотя уже знала ответ.       Фред отвёл взгляд и устало откинулся на подушку. Под глазами у него лежали тяжёлые тени, а рыжие пряди прилипли ко лбу от пота.       — Не спрашивал, — тихо сказал он. — Когда тебе дают обезболивающее, обычно не задаёшь вопросов.       Гермиона молчала. В груди поднималась тугая, тяжёлая волна — смесь страха, злости и беспомощности. Она видела, как он старается держаться, как сжимает челюсть при каждом движении, как пытается шутить, хотя тело явно на пределе.       — Снизим дозировку к исходной, — сказала она наконец, и голос прозвучал жёстче, чем она хотела.       Как минимум — нужно вернуться к тому стабильному состоянию, которое было до. Даже если это не поможет кардинально, ее задача на данный момент была в том, чтобы не сделать хуже. Все остальное — потом, когда она разберет состав заново, изучит реакцию на компоненты, попробует сбалансировать его действие.       Фред посмотрел на неё. В его глазах мелькнула неуверенность — впервые за долгое время.       — Серьёзно? — спросил он тихо.       Над сомнографом еще предстояло работать, а решать что-то нужно было уже сейчас. Больше года Фред был на экспериментальном лекарстве, накопительный эффект мог вызвать откат при малейших изменениях, не говоря уже о полной отмене. Рискованно было бы просто изъять препарат для анализа, куда безопаснее — контролировать дозировки.       — Доверься мне, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Голос слегка дрогнул. — Пожалуйста.       Фред долго смотрел на неё. Потом медленно выдохнул и устало кивнул, откидываясь назад.       Она стиснула зубы, запирая внутри вздох отчаяния.       Слишком мало данных. Слишком мало времени. Слишком велик риск сделать что-то не так.       Она поднялась с кровати, слегка пошатываясь от усталости. Бессонные ночи накапливались неподъемным долгом перед собственным организмом, который она не была уверена, что в силах выплатить.       — Мне нужен полный пузырек, — объявила она, разворачиваясь к нему лицом. — Я изучу состав точнее и, может, найду причину побочных эффектов.       Он приподнялся на локте, морщась, но уже без прежней демонстративной легкости.       — Сейчас? — удивился Фред. — Ты сейчас правда в состоянии копаться в этом?       Гермиона закусила губу, уводя взгляд в сторону.       Когда пациент сомневается в здравомыслии своего целителя — это верный признак ее несостоятельности как профессионала.       — У нас мало времени, — ответила она, не уточняя, насколько мало времени у них действительно было.       Для Фреда это был вопрос временной боли.       Гермиона не сомневалась — он уже испытывал подобные приступы. То, что он сознательно о них умалчивал, раздражало до безумия, но она прибережет свои упреки на потом. Сейчас ему нужен был отдых, ей — ответы. Это не могло, — не должно было, — ждать.       — У нас его никогда нет.       И попытался сдвинуться с места — медленно, неуклюже. Она сразу обернулась.       — Ты что делаешь?       — Иду с тобой, — спокойно ответил он, будто это было очевидно.       — Нет.       — Послушай, — начал он, с трудом пытаясь переместить свое тело на кровати. — Ты не же не планируешь оставлять меня без присмотра?       Его фраза, шутливо-насмешливый тон и абсолютное нежелание скрыть ложь застали ее врасплох.       — Что?       — Мы ведь партнеры, помнишь? — слова звучали искренне и немного жалобно, но улыбка выдавала его с потрохами — он прекрасно знал, куда давить. — Если ты идешь работать, я тоже пойду.       — Фред, — жестко осадила его Гермиона. — Думаешь, это все шутки? Ты что, совсем не понимаешь? Если мы не выясним, что не так с твоей ногой, ты можешь…       — С моей ногой ничего нового.       — Она не справляется! — вспыхнула Гермиона, сжимая в руке пустой флакон.       Еще немного — и он разлетится вдребезги.       — Ты задеваешь ее чувства, — с ноткой смеха поспорил Фред. — Она старается изо всех сил.       Тишина после его слов легла между ними плотным, почти осязаемым слоем. Гермиона стояла, все еще сжимая флакон в руке, и чувствовала, как под кожей пульсирует раздражение. Он снова перевел все в шутку, словно ее беспокойство было чем-то лишним, чем-то непропорционально раздутым. Словно он мог со всем справиться.       Но он не мог. С этим — нет.       Фред смотрел на нее оценивающе, пытаясь понять, насколько далеко она зашла и насколько сильно он может на нее надавить, не сломав окончательно то хрупкое равновесие, на котором они сейчас держались.       — Давай так, — сказал он наконец, приподнимаясь на локтях. — Ты не убегаешь прямо сейчас спасать мир, а остаешься здесь хотя бы на пару часов. Я, в свою очередь, не пытаюсь за тобой увязаться, не мешаю и даже, — он сделал короткую паузу, приподняв бровь, — честно попробую поспать.       Она нахмурилась, не сразу понимая, к чему он клонит.       — Это не торг, Фред.       — Жаль, — спокойно отозвался он. — С тобой только он и работает.       Она открыла рот, чтобы возразить, но он оказался быстрее.       — Ты сейчас не в состоянии что-то «разобрать», — продолжил он, и голос стал тише, ровнее, без привычной насмешки. — Ты трясешься, у тебя руки холодные, а глаза выглядят так, будто ты не моргала последние сутки. Максимум, что ты сейчас сделаешь — это напортачишь.       Это было сказано без давления, и поэтому задело сильнее.       — Я не могу просто лечь спать, — тихо, но упрямо сказала она, чувствуя, как внутри снова поднимается сопротивление. — Не сейчас. Не когда—       — Когда я сижу здесь и умираю на твоих глазах? — он чуть склонил голову, и на губах мелькнула тень усмешки. — Грейнджер, если бы я действительно умирал, выбрал бы способ сделать это подальше от твоих глаз.       Она сжала губы, сделала шаг назад и развернулась, чтобы выйти.       Он среагировал мгновенно. Рука легла на ее запястье — не резко, но достаточно уверенно, чтобы остановить.       — Эй.       Его пальцы были горячими и чуть влажными от напряжения. Он приподнялся повыше и, не давая ей отстраниться, обхватил ее за талию другой рукой. Рывок получился мягким, но неожиданным.       Гермиона тихо ахнула, когда ноги подкосились, и она неловко рухнула назад — прямо на кровать. Матрас мягко принял ее, слегка подпрыгнув. Она упала на спину, разметав волосы по подушке, а Фред остался полулежать рядом, все еще придерживая ее за талию. Его рука была горячей даже сквозь ткань, пальцы слегка дрожали от напряжения.       Она повернула голову к нему резко, с намерением оттолкнуть, высвободиться, вернуть дистанцию — и замерла. Он смотрел на нее снизу вверх, напряженно, почти настороженно, будто ждал, что она сейчас сорвется, оттолкнет его, скажет что-то резкое.       — …Ты серьезно? — выдохнула она, не находя других слов.       Фред тихо, виновато усмехнулся.       — Ты не оставила мне выбора, — пробормотал он. Голос был низкий, чуть хриплый. — Ты собиралась уйти, а мне этого не хотелось.       Гермиона закрыла глаза на секунду, пытаясь собрать себя обратно — по частям, по кускам, через дыхание и напряжение в пальцах. Её первая реакция все еще требовала отстраниться, вернуть границы, но тело не спешило подчиняться.       Несколько секунд она просто смотрела в потолок, сжимая зубы. Сердце билось слишком быстро, слишком громко, и это раздражало почти так же сильно, как и сам факт происходящего.       Это было неправильно.       Но это было хорошо.       Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала вес его руки на своей талии, тепло его тела совсем рядом, запах его кожи — теплый, знакомый, с нотками жженого сахара.       Не в силах заставить себя пошевелиться, она просто лежала на спине, пытаясь собраться с мыслями. Белый потолок над ней казался бесконечным и одинаковым — таким же, как в Мунго, как в мотеле, как в ее комнате напротив.       — Я ненавижу белые потолки, — вдруг тихо сказала она, все еще глядя вверх.       Фред повернул голову к ней. Она почувствовала его взгляд на своем лице.       — Это очень специфическая ненависть, — заметил он. — У тебя с ними давний конфликт?       Гермиона не улыбнулась. Она продолжала смотреть вверх, чувствуя, как слова сами выскальзывают:       — Они везде одинаковые. В любой комнате. В любой постели. Просыпаешься — и на секунду не понимаешь, где ты. Потому что потолок… он всегда один и тот же.       Фред молчал пару секунд. Потом тихо фыркнул.       — Ну ты и выбрала проблему, Грейнджер, — пробормотал он, пытаясь обратить всё в шутку, как всегда делал, когда чувствовал себя не в своей тарелке. — Большинство людей ненавидят вставать рано или платить за аренду. А ты — потолки.       Гермиона наконец повернулась на бок — лицом к нему.       Теперь они лежали совсем близко. Нос к носу. Она видела каждую веснушку на его лице, каждую тень усталости под глазами, легкую царапину на скуле, оставшуюся после каких-то его экспериментов.       — Два часа, — сказала она наконец.       — Щедро, — кивнул он. — Я рассчитывал на пятнадцать минут и драматичное возвращение к работе.       Фред смотрел на нее. Насмешка в его глазах медленно таяла, сменяясь чем-то более теплым и неуверенным. Рука соскользнула с ее талии.       Он не сказал ничего больше.       Просто его ладонь, лежавшая рядом, чуть сдвинулась — медленно, неуверенно. Пальцы коснулись ее руки — сначала едва ощутимо, тыльной стороной, как проверка, как вопрос, который он не решался задать вслух.       Гермиона слабо вздрогнула.       Она почувствовала, как внутри поднимается привычное сопротивление — рефлекторное, выученное: отстраниться, вернуть дистанцию, не позволять таким вещам происходить… просто так.       Ее пальцы чуть напряглись под его рукой. Он это почувствовал.       На секунду замер — буквально на долю мгновения, в которой можно было отступить, сделать вид, что ничего не было, вернуть все обратно. Но не отдернул руку. Только сдвинул ее чуть увереннее, медленнее, позволяя ей самой решить, где проходит граница.       И тогда она не убрала ладонь.       Это решение было необдуманным, в обход ее мыслей, словно тело решило за нее, чего именно ей хотелось.       Пальцы разжались, и его рука мягко легла поверх. Тепло оказалось неожиданно ощутимым после ночного холода, в котором она провела несколько часов. Она задержала дыхание, чувствуя, как это простое прикосновение вдруг становится всепоглощающим.       Он переплел их пальцы не сразу.       Сначала — осторожное касание, потом — медленное движение. Когда их пальцы все-таки сошлись, неловко и осторожно, в этом движении не было ни привычной легкости, ни прикрытия.       Гермиона закрыла глаза.       Она старалась убедить себя, что в этом нет ничего такого. Они с Гарри часто так делали — молча лежали, бок о бок, держали друг друга за руки. В этом не было ничего особенного. Гермиона уцепилась за это объяснение быстро, жадно, как за единственный способ не разбирать происходящее глубже.       Тогда почему ей казалось, что она идет на сделку с совестью?       У этого чувства не было определения и имени — только упрямый, тихий осадок, который не растворялся до конца. Оно не проходило, но и не заполняло мысли целиком. Ее лишь приглушила сонливость и мягкий, обволакивающий полумрак комнаты.

***

      Пар поднимался медленно — густыми, ленивыми витками, и Гермиона поймала себя на том, что уже несколько минут следит за тем, как они расслаиваются в воздухе. Комнату наполнил аромат жженной полыни и, отдаленно, лаванды. Котёл тихо гудел, подогреваемый заклинанием, и этот ровный, почти убаюкивающий звук неожиданно помогал держать мысли в узде. Не давал им расползаться, уходить туда, куда она сейчас не могла себе позволить.       В отсутствии полноценной лаборатории мастерская близнецов была чуть ли не наиболее удачным местом для проведения подобных опытов. Один лишь факт, что ей удастся разложить зелье по компонентам, не дожидаясь понедельника, был настоящим чудом.       Она провела палочкой над поверхностью, тихо произнося диагностическое заклинание. Полупрозрачная сетка наложилась на жидкость, высвечивая плотности слоев. Верхний — светлее, с характерной для успокаивающих составов мягкой вязкостью. Ниже — темнее, тяжелее, будто что-то оседало и не до конца растворялось.       — Что же ты прячешь? — пробормотала она, усиливая огонь на полтона.       Запах изменился почти сразу. Полынь стала резче, суше, к ней примешалась холодная металлическая нота. Гермиона прикрыла глаза на секунду, позволяя памяти достроить недостающие фрагменты.       Полынь — подавление тревожных реакций, базовая стабилизация.       Лепестки ночного лютика — мягкое седативное, снижение чувствительности к боли.       Корень валерианы — усиление эффекта, продление действия.       Это совпадало.       Она опустила ложку глубже, зачерпнула с самого дна и вылила образец в тонкую стеклянную колбу. Зелье выпарилось, оставляя густой темно-лиловый остаток на дне. На свету жидкость вела себя иначе: темные прожилки не растворялись полностью, а собирались в тонкие нити, будто пытались удержать форму.       Гермиона задержала дыхание.       Асфоделевый экстракт.       Она узнала его не по цвету — по поведению. Он всегда давал эту вязкую, чуть запаздывающую реакцию и более насыщенный темный осадок. В малых дозах он использовался для сглаживания эмоциональных всплесков, но сочетать его с полынью было рискованно. Одна малейшая ошибка могла привести к необратимым последствиям.       Более того — он был усилен. И не только он.       Она провела еще одно разделение — всплыл второй компонент, которого не должно было быть вовсе.       Пикирующий злой яд.       Вот почему они не помнят снов.       Компоненты были опасны не сами по себе, а в связке: полынь гасила тревогу, асфодель стабилизировал эмоциональный фон, а яд злокрыла стирал следы. Не сами сны — их отпечаток в памяти.       Она быстро записала это на пергаменте, не отрывая взгляда от колбы.       Но было еще что-то.       Гермиона поставила колбу в держатель и зажгла под ней свечу. Оставалось ждать полного испарения жидкости, чтобы отделить твердый, похожий на слой пыли, мелкий остаток. Она выпрямилась, убрала прядь волос за ухо и машинально потерла виски. В голове неприятно тянуло, словно мысль пыталась прорваться сквозь слишком плотную стену.       В этот момент за спиной тихо скрипнула дверь.       — Я, конечно, не эксперт, — лениво протянул знакомый голос, — но пахнет тут, как в сгоревшей аптеке. Мне стоит начать волноваться?       Гермиона не обернулась сразу. Только выдохнула через нос, позволяя себе короткую передышку.       — Тебе точно не стоит стоять в дверях, — ответила она, продолжая следить за колбой. — Это зона повышенного риска.       Джордж фыркнул и прошел внутрь с двумя стаканчиками в руках, мизинцем придерживая небольшой бумажный пакет. От него тянуло теплым, сладким запахом.       — А где Фред? — спросил он, оглядываясь. — Я рассчитывал застать вас обоих в состоянии, близком к голодной истерике.       Пакет опустился на стол, подальше от булькающей в колбе жидкости. Гермиона успела наколдовать защитный купол над рабочей поверхность прежде, чем взять стаканчик в руки. Аромат кофе тут же оттеснил все остальные запахи, перетягивая на себя внимание.       — Спит, — коротко ответила она, делая глоток. — Спасибо.       — Наконец-то разумное решение, — одобрительно кивнул тот. — Я заходил пару часов назад, и в квартире было подозрительно тихо, — протянул Джордж, быстрым взглядом оценивая разложенные на столе инструменты.       — Я тоже спала, — Гермиона чуть усмехнулась краем губ.       — Ммм, — протянул Джордж, делая глоток кофе и будто между прочим добавляя: — Интересно. Потому что дверь в твою комнату была открыта. А тебя там не было.       Он стоял, опираясь бедром о стол, и смотрел на неё с тем самым выражением, в котором всегда смешивались внимательность и намеренная небрежность.       Всегда ли эти двое были такими внимательными?       — Надеюсь, вы хотя бы не подрались за подушку, — продолжил он, приподняв бровь. — Это было бы разочаровывающе банально.       — Мы взрослые люди, — сухо ответила Гермиона. — У нас более изощрённые способы портить друг другу жизнь.       Он не стал развивать тему.       — Ты выглядишь лучше, чем вчера, — сказал он уже тише. — Менее… готовой кого-нибудь проклясть.       — День только начался, — сухо ответила она.       — Значит, у меня ещё есть шанс уйти вовремя.       Джордж оттолкнулся от стола, потянулся за пакетом и подвинул его ближе к ней.       — Там кекс. С чем-то подозрительно хорошим внутри. Пища нужна не только для разума, знаешь ли.       Гермиона кивнула, возвращая свое внимание к густой, вязкой жидкости в колбе.       — Спасибо.       Джордж задержался ещё на мгновение, будто собирался сказать что-то еще, но передумал. Только коротко постучал пальцами по столу — легкий, невесомый жест — и направился к выходу.       — Не взорви мастерскую, — бросил он через плечо.       — Постараюсь.       Дверь закрылась так же тихо, как и открылась.       Она выждала, пока шаги стихнут, и только потом вернулась к столу. Взяла кекс, отломила небольшой кусок и спешно проглотила, почти не чувствуя вкуса.       Гермиона перевела взгляд на колбу с осадком и на мгновение задержала на ней руку. Поднеся стекло к свету она заметила ворох крошечных частиц, больше похожих на песчинки, медленно плавающих в концентрированной жидкости. Лишь когда бурление стихло, они медленно осели на дно темным, плотным слоем.       Какими бы чудесами не была оснащена мастерская близнецов, без лаборатории ей не разобраться в природе этого осадка. Ей оставалось лишь палочкой отделить жидкое от твердого и отложить в сторону.       Здесь она больше ничего не узнает.       Но этого уже было достаточно, чтобы понять: составы не совпадали. В прошлый раз она получила на анализ совсем другое зелье. Было ли это ошибкой или намеренно скрытым фактом — в этом еще предстояло разобраться.