Шторм

      «Нет ничего более опасного, чем недооценённая мелочь» — Иоганн Вольфганг фон Гёте

***

      Гермиона воспользовалась своим последним днем больничного чтобы выспаться — встала после обеда, неспеша приготовила себе незамысловатый обед и приняла долгую горячую ванну. К вечеру прибралась в комнате, выбрала комплект свежей одежды, следующим утром — нанесла дополнительные чары поверх слоя тонального крема и аккуратно уложила волосы. Словом, сделала все возможное, чтобы придать себе отдохнувший вид.       Кабинет Мюллера навевал сладкую дремоту. Сквозь плотные шторы мягко проникал утренний свет — рассеянный, теплый, отчего хотелось прикрыть глаза на секунду дольше. Тело тонуло в мягком кресле, мышцы расслаблялись против воли. Все здесь — от цвета краски на стенах до мебели было направлено на то, чтобы создать ощущение комфорта и безопасности.       Это и напрягало.       Затейливые, крученые узоры на обоях странно усыпляли бдительность. Гермиона силой оторвала от них взгляд, сосредоточившись на том, как целитель перед ней хмурился, изучая ее медицинскую карточку. Хотелось закатить глаза — он определенно видел эти данные прежде. Много, очень много раз. Для него это было способом дать ей привыкнуть к атмосфере, расслабиться и открыться для разговора.       Гермиона сидела, выпрямив спину, хотя кресло буквально приглашало в него провалиться. Она чувствовала, как Мюллер наблюдает за ней с тем самым профессиональным спокойствием, которое когда-то помогало ей не сойти с ума в первые недели после возвращения.       Он всегда так делал - просто смотрел, и, казалось, видел больше, чем ей хотелось показать. Иногда — больше, чем она сама. Больше, чем было на самом деле.       — Доброе утро, Гермиона, — тихо сказал он, наконец встретившись с ней взглядом. — Рад видеть вас на ногах.       Карточку с анамнезом он отложил на тумбочку у своего кресла.       — Доброе утро, целитель Мюллер.       Он едва заметно сверкнул глазами из-под толстых квадратных очков.       — Формальности? После всего, через что мы прошли?       Она слегка пожала плечами.       — Привычка.       Мюллер хмыкнул, принимая ее ответ.       Гермиона понимала, что несправедлива к нему - он действительно когда-то вытащил ее из ямы, до дна которой не могли докричаться даже Гарри и Рон. В том, что она снова оказалась в кресле пациента, не было его вины, но это все равно раздражало.       То, с каким усилием ей приходилось держать спину — до ноющей боли в мышцах, лишь бы не позволить себе расползтись в мягком кресле с откинутой спинкой. То, как рассеянный свет лениво оседал на веках, утягивая их вниз. И то, насколько беспомощной она ощущала себя перед ним — все это раздражало до скрипа в зубах. Гермиона когда-то наивно верила, что стоит ей надеть белый халат и перейти по другую сторону стола, как удастся окончательно сбросить с себя эту навязанную роль — кожу «пострадавшей», в которую ее так упорно возвращали.       Не вышло.       Мюллер уложил на колени небольшой блокнот и взял в руки перо, но записывать не стал. Вместо этого он просто смотрел на нее — спокойно, чуть прищурившись.       — Вы выглядите отдохнувшей, — заметил он.       Гермиона почувствовала, как внутри все слегка сжалось. Она знала этот тон. Он не хвалил - проверял.       — Я постаралась выспаться, — ответила она ровно. — Воспользовалась больничным, чтобы отдохнуть.       — Верно, — протянул он медленно, с растяжкой. — В конце концов, внешне вы всегда держались лучше.       И вот она — первая провокация.       Гермиона воздержалась от ответа, прекрасно понимая — любое ее слово будет расцениваться либо как защита, либо как оправдание. Но Мюллер, казалось, и не рассчитывал на ее ответ. Он внезапно улыбнулся — тепло и как-то по-отечески, словно не желал давить дальше тему, которая была ей неприятна.       — Хорошо. А как насчет зелий, которые я выписал?       Вопрос прозвучал буднично, но она знала — это ловушка.       — Я их принимала, — спокойно соврала она. — Правда, к четвергу мне заметно лучше, и я значительно снизила дозировку.       Если смешивать ложь с полуправдой, получится убедительнее. Так она делала в школьные годы, увиливая от вопросов профессоров. Так она делала и с Мюллером в свое время. Верил он ей или нет — в этом она так до конца и не разобралась.       Мужчина мягко улыбнулся, кивая.       — Тогда сдадим кровь. Вы же не против?       — Конечно, нет.       Стандартный протокол, касающийся всех целителей — никакого доступа к работе до тех пор, пока дурманящие зелья не покинут организм. С тем количеством зелий для сна без сновидений и успокаивающих настоев, которые ей прописали, Гермиону бы не допустили к работе даже к концу следующей недели. Оставалась надежда на то, что он действительно поверит в ее сказку про “сниженную дозировку”.       Он махнул палочкой, и на столе у двери зазвенел колокольчик. Через минуту в кабинет тихо вошла медсестра с набором для забора крови. Гермиона закатала рукав, стараясь, чтобы движения выглядели естественными. Иглу она почти не почувствовала — сказывалась привычка.       Ей вдруг показалось до абсурда смешным, что волшебники, имея столько аналогов маггловским приборам, не придумали более приятный способ забора крови. Но игла покинула тело быстрее, чем мысль успела сформироваться, оставив неприятную слабость в руке. Когда медсестра вышла, Мюллер откинулся в кресле и сложил пальцы домиком.              — Расскажите мне, как вы себя чувствуете на самом деле, — сказал он тихо. — Не для отчета. Для меня.       Гермиона помолчала, подбирая слова.       — Устала. Но это нормальная усталость. Я много спала. Почти ничего не делала эти дни. — А кошмары?       Она чуть замешкалась.       — Были. Но не чаще обычного.       Мюллер громко вздохнул. По его лицу было видно — он ей не совсем поверил.       — Гермиона, — его голос сделался мягким, бархатным, — я вам не враг. Мой приоритет как целителя — убедиться, что с моим пациентом — нынешним, прошлым или будущим, — все в порядке…       — И я в порядке… — нетерпеливо вставила она, поддавшись чуть вперед в кресле.       — И, — мужчина плавно поднял ладонь, не давая ей договорить, и этот жест вышел удивительно мягким, — удостовериться, что вы готовы приступить к работе. Мы с вами целители, мисс Грейнджер. На нас лежит большая ответственность, к которой нельзя относиться легкомысленно.       Основополагающей чертой Герберта Мюллера, которой Гермиона одновременно восхищалась и которую ненавидела больше всего — он почти всегда был прав. Казался разумнее, проницательнее и рассудительнее. Рядом с ним она чувствовала себя неотесанным ребенком, только подступающимся несмелыми шагами в большой мир.       Пауза между ними вытянулась, становясь ощутимой. Гермиона почувствовала, как напрягаются плечи, как снова приходится буквально удерживать спину, чтобы не позволить себе откинуться назад и утонуть в этом проклятом кресле.       Мюллер обмакнул перо в чернильницу и сделал пару пометок в блокнот. Комната наполнилась противным царапаньем металлического кончика по бумаге.       — Как продвигается работа? — спросил он буднично, будто между прочим. — Я слышал, вам передали несколько сложных случаев.       Вопрос прозвучал легко. Гермиона на мгновение задержала дыхание, собирая ответ. Рабочая тема была безопаснее — привычнее. Там она знала, как держать линию.       — Есть прогресс, — сказала она ровно. — Не такой быстрый, как хотелось бы, но стабильный. Я пересматриваю подход к диагностике и корректирую составы.       — Руфус не слишком одобряет вмешательство в устоявшиеся процедуры, не так ли? — фыркнул целитель, закидывая ногу на ногу.       Он устроился в своем кресле удобнее, словно приглашал ее сделать то же самое. Гермиона не сдвинулась — только наблюдала, как он откладывает в сторону блокнот, разминает затекшие плечи и сбрасывает с себя профессиональную рясу.       — Когда-нибудь и эта стена подвинется, — ответила она, позволяя себе легкую полу-улыбку.       Он кивнул, принимая формулировку без возражений, но уголок его губ дрогнул.       — И как вы оцениваете собственную нагрузку? — продолжил он, словно раскладывая разговор на несколько заранее продуманных шагов. — Учитывая недавний перерыв.       Перерыв.       Какой элегантный способ назвать то, что сама она расценивала как вопиющий случай непрофессионализма.       Гермиона дернула плечом, словно пытаясь сбросить с него невидимую тяжесть.       — Я справляюсь, — сказала она, и на этот раз в голосе прозвучала усталость, которую она не успела скрыть.       Мюллер уловил это мгновенно.       — Хорошо, — произнес он спокойно. — Тогда будем считать, что вы возвращаетесь в работу постепенно.       Для человека, который так яростно настаивал на необходимости вывернуть ее наизнанку, он неожиданно легко сдался — кивнул, отступил, довольствуясь хилой полу-правдой. А может, изучил ее достаточно, чтобы понять — чем больше давление, тем больше сопротивление?       — При условии, — добавил он, чуть мягче, — что вы будете держать меня в курсе, чтобы я мог вмешаться до того, как ситуация выйдет из-под контроля.       Гермиона прищурилась, пытаясь уловить, где именно здесь скрыт подвох.       — Это предложение или требование? — спросила она.       Мюллер улыбнулся — той улыбкой, которая обычно делает человека лет на десять моложе.       — Это попытка сэкономить нам обоим время, — ответил он. — Вы не любите, когда вас ограничивают. Я не люблю, когда мне приходится это делать.       Он выдержал небольшую паузу, давая ей время возразить. Когда этого не последовало, он продолжил в том же снисходительно-мягком тоне:       — Так что давайте договоримся на берегу.       Гермиона задержала на нем взгляд, чувствуя, как внутри медленно, неохотно ослабевает напряжение. Не потому, что он убедил ее — потому, что он не стал зажимать ее в угол.       — Хорошо, — сказала она наконец.       Мюллер встал, и Гермиона поспешила последовать его примеру. Он подошел к столу и, пройдясь беглым взглядом по бланку, поставил влажную темно-зеленую печать. Столбцы и абзацы были уже заполнены — словно он заранее подготовил нужное заключение, и ему лишь нужно было убедиться в их верности.       Они вышли в коридор.       Стерильно-белые стены резко выдернули из той дремоты, в которую погрузил ее кабинет целителя. Гермиона замедлила шаг, не желая казаться грубой, и они двинулись к лифтам. Какое-то время они шли молча — Мюллер направлялся к Торну для отчета о ее допуске к работы. Она же хотела по возможности избежать столкновения с начальником, по крайней мере сегодня. К пациентам ее допустят только с завтрашнего дня, на сегодня все ее задачи зависели исключительно от собственной инициативы, а значит и видеться с руководителем исследовательского центра необходимости не было.       Гермиона не знала, что скажет ему — не сейчас, когда в кармане мантии все еще покоился крошечный пузырек с темно-фиолетовым осадком.       За несколько метров до лифтов Гермиона замедлилась. Дверь в палату была приоткрыта. Внутри — светло и пусто. Медсестра вытаскивала сложенное белье, кровать у окна стояла заправленной.       — Палмор? — спросила она, не отрывая взгляда от пустой кровати.       Мюллер тоже остановился. Проследил за ее взглядом, и он нервно поджал губы и поправил сползающие с носа очки.       — Вчера вечером забрали, — сказал он тихо.       — Кто? — удивилась Гермиона.       — Родители, — вздохнул целитель. — Документы у Руфуса. Он расскажет подробнее.       Он взглянул в сторону палаты еще раз, и его лицо исказилось в странной скорбной гримасе.       — Жаль, мы не смогли ей помочь, — Мюллер вытащил из грудного кармашка платок и принялся протирать очки, словно не знал чем еще занять руки. — Для целителя это, к сожалению, неизбежность. Всех не спасти.       Гермиона не ответила. В этой чистоте было что-то неправильное. Складывалось ощущение, что в этой палате никто не жил, будто она всегда была такой. Будто никогда и не было женщины по имени Патриция Палмор, потерявшая в войне ребенка и мужа.       Она отвернулась первой и пошла дальше.

***

      — Я достал все, что ты просила, — полушепотом сказал Невилл, когда они уселись за маленький круглый столик в дальнем углу больничной столовой. — Повезло, что они не сверяют отчеты поставок, иначе простым выговором я бы не отделался.       — Прости, — виновато протянула она, оглядываясь по сторонам — Я просто не знала, кого ещё попросить. Официально заказывать я не могу — сразу начнутся вопросы.       Невилл понимающе кивнул. Он скользнул ладонью по столу и подтолкнул к ней маленький медный ключик с тонкой гравировкой.       — В моем шкафчике в кладовой, нижняя полка, за коробками с пустырником. Никто не заметит.       Гермиона быстро спрятала ключик в карман мантии, чувствуя, как холодный металл обжег пальцы. Она оглянулась по сторонам. В обед столовая была полна народу, и Гермиона рассчитывала, что окружающий шум перекроет их разговор, но все равно понизила голос:       — Спасибо. Правда. Я верну его вечером.       Невилл невольно заерзал на стуле. Плечи его остались расправленными, но пальцы, лежащие на краю стола, выдали напряжение — он сдвинул их ближе друг к другу, словно собираясь с мыслью.       — Над чем таким ты работаешь, что даже не можешь оформить официальный запрос на артефакт?       Она понимала, что вопросов было не избежать — если не со стороны начальства, то со стороны друзей. Тем не менее, она позволила себе небольшую паузу, все еще балансируя на грани отчаянного желания поделиться хоть с кем-нибудь своими мыслями и потребностью держать тайну в надежной сохранности.       Ситуацию спасла приближающаяся к столику Ханна.       — Я расскажу тебе, но позже, ладно? — быстро бросила она, наспех натягивая улыбку.       Ханна ловко прошмыгнула мимо толпящегося у столиков персонала, держа в руках поднос с тремя чашками чая и небольшой тарелкой свежих булочек с корицей. Запах сладкого теста и специй сразу разогнал тяжелую атмосферу за столиком.       — Я решила, что хватит с нас кофе, — объявила она, ставя поднос на стол. — Иначе к вечеру мы все дружно начнем лечить пациентов от собственного нервного тика.       Невилл сразу оживился, его лицо смягчилось, когда он посмотрел на Ханну. Он легко подхватил поднос, помогая расставить чашки на столе. Гермиона также заметила и то, как Ханна чуть дольше задержала взгляд на его пальцах, когда они коснулись ее руки.       Гермиона взяла чашку, пряча за этим движением внимательный взгляд.       — Спасибо, Ханна.       — Ой, да брось, — отмахнулась та, садясь рядом с Невиллом. — Лучше расскажи, как ты? Тебя уже допустили к работе?       Гермиона сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость приятно обжигает горло.       — Хвала Мерлину, да. А что у вас тут новенького, пока меня не было?       Ханна оживилась:       — Ну, Паттерсон ввел обязательные пятнадцатиминутные перерывы для целителей. После твоего обморока пересмотрели график целителей. Все, конечно, здорово перепугались.       Невилл тихо хмыкнул, отламывая кусочек булочки.       — А еще Лаванда заходила с Робардсом. Тот так нахваливал ее, что мы толком и не поняли — он был доволен ее переводом или пытался сбагрить обратно?       Гермиона невольно улыбнулась. Разговор плавно перетек в привычную, легкую болтовню — именно то, чего ей сейчас не хватало. Она откинулась на стуле, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать.       Пока Ханна и Невилл перебрасывались шутками про нового стажера, который умудрился перепутать зелье для роста волос с зельем для роста ногтей, Гермиона наблюдала за ними. Задержала взгляд на их руках — на том, как они лежали слишком близко друг к другу, но не касались. Как Невилл чуть разворачивался корпусом к Ханне, сам того не замечая. Как она, смеясь, возвращала к нему взгляд.       Они до сих пор не вместе.       Эта мысль прошлась одновременно волной теплой ностальгии и тянущей грусти. Могла ли вообще быть ностальгия по событиям, которые еще не произошли?       В прошлый раз это заняло годы — неловкие топтания на месте, перевод Невилла в Хогвартс в качестве преподавателя, длинные письма вместо свиданий и много, очень много месяцев одиночества. Последний раз, когда она говорила с Невиллом тогда, в 2008, он признался, что в первый год в роли преподавателя травологии он чуть не сломался.       “Война была везде, — признался он ей как-то поздним осенним вечером в “Трех метлах”. — В каждом уголке Англии, в каждом доме. Но Хогвартс… Он словно вобрал в себя саму ее суть”.       Сейчас Гермиона наблюдала за улыбающимся, полным жизни Невиллом, и не могла развидеть разбитого, одинокого Невилла из будущего.       “Я думал, станет проще, — говорил он, и в голос срывался от боли. — Думал, смогу вернуться в тот Хогвартс, каким мы его помнили в детстве. Но потом ко мне на лекции стали приходить братья… и сестры тех, кого мы хоронили. Я шел по коридору и говорил себе — о, тут нашли Парвати, а вон в тот угол складывали неопознанные тела”.       — Гермиона? — голос выдернул ее из воспоминаний грубо, болезненно.       — Мм?       — Ты опять не здесь, — мягко указал Невилл, смахивая крошки, прилипшие к джемперу.       Если бы у него тогда была Ханна… Смог бы он это пережить легче? Было бы ему также одиноко?       — А может, сходим куда-нибудь выпить в пятницу? — слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. — После работы.       Гермиона опустила взгляд в чашку, наблюдая, как по поверхности чая медленно расходятся круги.       Маленькое вмешательство. Ничего критичного.       — В «Дырявый котел», например, — добавила она уже спокойнее, выравнивая тон.       Ханна улыбнулась первой — открыто, без лишних вопросов.       — Я только за. После этой недели нам всем не помешает что-то покрепче чая.       Она на секунду повернулась к Невиллу, словно проверяя его реакцию, и в этом коротком движении было больше ожидания, чем она, вероятно, хотела показать.       Невилл кивнул следом, и на этот раз его улыбка была чуть увереннее.       — Да, звучит хорошо. Я в пятницу свободен.       Его взгляд скользнул к Ханне, и на этот раз он не отвел его сразу. Улыбка вышла осторожной, но теплой.       Неловкость, несказанные слова, шаг вперед — и сразу назад. Упущенные моменты, которые не сделали их сильнее — только заставили ждать. Что, если в этот раз можно будет пойти коротким путем? А если получится, значит, вмешательство в чужую судьбу не обязательно будет висеть топором над ее шеей.       Может, время простит ей эту маленькую шалость, как простило несостоявшуюся свадьбу?

***

      Влажный воздух в оранжерее распушил волосы, превращая привычные непослушные кудри в пористую губку. Гермиона проскользнула между рядами густых зеленых растений, инстинктивно держась в тени высоких стеллажей, и вышла в прохладный коридор. Конечно, была дорога короче — через внутренний двор, — но там пришлось бы пройти на виду у половины Мунго, а лишние взгляды сейчас были последним, что ей нужно.       В конце коридора, сбоку от раздевалки медсестер, находилось складское помещение — узкое, с низким потолком и тяжелой дверью, которая редко оставалась открытой. Ключ, который дал ей Невилл, легко провернулся в замке, и Гермиона быстро скользнула внутрь, тут же притворяя дверь за собой до щелчка. Полутьма сгущалась между рядами коробок, пахло сухими травами и пылью, и ей пришлось замедлиться, чтобы не задеть плечом неровно сложенные ящики.       Она пробралась к нужному стеллажу почти на ощупь, отсчитывая ряды, как запомнила со слов Невилла. За коробками с пустырником, действительно, оказался сверток — плотно обернутый в пергамент, чуть тяжелее, чем она ожидала. Гермиона вытащила его быстрым, уверенным движением, на секунду прижав к себе, будто проверяя, на месте ли он, и так же аккуратно вернула коробки на прежнее место.       На обратном пути она уже не спешила — только ускорила дыхание, ловя каждый звук. Дойдя до двери, она нащупала ручку, приоткрыла ее ровно настолько, чтобы проскользнуть в коридор, и, выйдя, сразу потянула за собой. Замок щелкнул тише, чем ей казалось, но достаточно отчетливо, чтобы она на мгновение задержала ладонь на холодном металле, убеждаясь, что дверь действительно заперта.       И только тогда она сделала шаг вперед — и замерла.       По коридору уже разносился быстрый, сбивчивый звук приближающихся шагов.       Возвращаться в кладовую было поздно — шаги настигнут ее быстрее, чем она успеет отпереть дверь. Гермиона в панике проскользнула в раздевалку медсестер и, стараясь не задеть ни один из скрипучих металлических шкафчиков, протиснулась в узкую щель между ними. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то сладковато-лекарственным, осевшим в ткани формы, развешанной по крючкам. Она прижалась спиной к холодной стенке, сжимая в руках сверток, и попыталась выровнять дыхание.       Дверь отворилась почти сразу.       — Подожди, я тебе говорю, это уже не смешно, — раздался приглушенный голос, и шаги стали тише, будто одна из них остановилась прямо у входа.       — Да брось, — вторая усмехнулась, но в голосе не хватало уверенности. — Молли, половина отделения уже накрутила себя до чертиков.       Гермиона замерла, даже не позволяя себе сглотнуть. Она чуть повернула голову, пытаясь уловить интонации, представить, где именно стоят женщины. По звуку ткани — совсем рядом, у соседнего ряда шкафчиков.       — Я не накручиваю, — отрезала первая, и в ее голосе прорезалась усталость. — Я сама слышала. Позавчера, на ночной. Сначала думала — ветер, сквозняк где-то гуляет. А потом… — она замялась, словно подбирая слова. — …как будто кто-то тянет что-то тяжелое. По полу.       — Ну, в морге вечно что-то двигают, — попыталась отмахнуться вторая, но уже тише. — Каталки, столы…       — В три часа ночи? — резко перебила первая. — И без дежурных? Ты же знаешь, там после полуночи никого не должно быть, кроме одного смотрителя. И тот клянется, что никуда не выходит.       Пауза повисла густо, почти ощутимо. Гермиона поймала себя на том, что невольно сжимает сверток сильнее, пальцы побелели от напряжения.       — Ладно, допустим, — выдохнула вторая, и на этот раз смех вышел натянутым. — Но «вой»? Это ты тоже слышала?              — Не вой… — тихо поправила первая. — Скорее… стоны. Протяжные. Как будто… — она снова запнулась, — как будто кто-то пытается вдохнуть и не может.       Вторая нервно фыркнула, но звук тут же оборвался.       — Перестань. У меня завтра смена, между прочим, — коротко ответила та, и в этом «да» уже не было ни капли прежней легкости. — И, честно, мне не по себе от этих разговоров.       Она прошлась по комнате — шаги отозвались глухим эхом, — потом остановилась где-то ближе к выходу.       — Все равно это бред, — добавила она, будто убеждая саму себя. — Мы в больнице, а не в заброшенном замке.       — Тогда объясни грохот, — тихо сказала первая. — Вчера. Словно кто-то мебель двигал. Прямо по камню. Скрежет такой… — она сжала губы, и Гермиона почти услышала это движение. — И снова — из той стороны.       — Из морга, — не спросила, а констатировала вторая.       — Из морга.       На мгновение повисла тишина, тяжелая, вязкая. Гермиона ощутила, как по спине пробежал холодок — не от страха даже, а от странного, почти знакомого ощущения, что в происходящем есть закономерность, которую она пока не улавливает.       — Я возьму дополнительный светильник, — наконец сказала вторая, уже у двери. — И, может, попрошу кого-нибудь пройтись со мной в первый час.       — Возьми. И не ходи туда одна, — быстро добавила первая.       Дверь скрипнула, впуская в комнату тонкую полоску света, и тут же закрылась. Шаги постепенно удалились по коридору.       Гермиона осталась в тишине, все еще прижатая к холодному металлу, с учащенным дыханием и странным гулом в висках. Она медленно выпрямилась, осторожно выбралась из укрытия и на секунду замерла, прислушиваясь.       Морг.       Видит Мерлин, не зря она записалась на ночное дежурство в среду.