Метроном

Переход под Невским — это такая клоака, которая никогда не меняется. Сырость всегда в одной поре, свет — тусклое дерьмо, и люди вечно бегут в одном направлении, как стадо по рельсам. Утром — туда, вечером — обратно. Я тут уже второй год торчу. Мог бы выучить по именам половину этого потока, но нахрена? Им на меня насрать, а мне на них — тем более. Мы как два разных вида: они — функционеры, я — декорация. Я оккупировал свою законную стеночку справа от входа. Место — чистый жир: розетка под боком, чтобы усилок не сдох, и акустика что надо — свод бетонный, звук рикошетит как пуля. Бабка, которая семечками торгует, уже за своего держит, даже кивает иногда. Мужик с дисками тоже рядом трется, но мы границы не нарушаем — у каждого свой бизнес. Сегодня решил вдарить по классике. Сначала долблю «Кино». Цой — это святое, его даже самые торопливые офисные планктоны узнают и хоть на секунду, но замедляются. Потом вставляю свои телеги, прощупываю почву. Если народ начинает тормозить — значит, попал в нерв. Если чешут мимо — ну и хер с ними, я не плеер на ножках, я музыку из себя выжимаю. Пальцы бегают по струнам, я смотрю, как звякает в чехле. Редко, но метко. На жизнь хватает: на пиво, на пожрать, на всякую бытовую лабуду. Баба Шура вечно причитает: «Копил бы ты, Владушка». А я не умею. Если бабло есть сегодня — значит, сегодня гуляем. Завтра будет завтра. Я снова выйду, снова сыграю. Никуда этот город от меня не денется. В перерыве достал трубу. Глеб вчера строчил: «Че, Горелов, заваливай вечером, пивас в наличии». Я ему: «Посмотрим по выхлопу». Глеб в своем репертуаре: «Давай, жду». Ржу. Глеб — чувак ровный, хоть и липкий как жвачка на ботинке. Но с ним легко, он мозг не выносит. Потом Лерка отметилась: «Че делаешь?». Пишу: «Работаю». Она: «О, зайду послушать». Ну заходи, жалко, что ли. Поначалу у нас всё было по красоте: на концерте зацепились, переспали, разбежались. Сразу договорились — никакой бытовухи и соплей. Но сейчас её начало заносить. Вопросы пошли: «Где был?», «С кем пил?». Наседает, короче. А я терпеть не могу, когда меня за ошейник тянут. Придется скоро расставлять точки, а то задушит заботой. Снова беру гитару. В башку вдруг лезет отец. Странная херня, я про него лет сто не вспоминал. Свалил он, когда мне было двенадцать. Собрал свой старый армейский рюкзак, буркнул: «Я скоро», и привет. Мать в слезы, а я просто стоял и смотрел, как он уходит. Говорили, бухает он где-то под Выборгом, но нам было уже фиолетово. Мать тогда отрезала: «Одним ртом меньше». И вот я стою в этом кафеле и думаю: а если б он остался? Работал бы сейчас на заводе, приходил бы синий, орал на всех… А я бы что? Наверное, сидел бы в той же коммуналке, зубрил чертежи в каком-нибудь ПТУ, метил бы в сварщики. И гитару бы в жизни не потрогал. Она же мне случайно досталась — на помойке нашел в тринадцать лет. Дрова натуральные, гриф чуть не отваливался. Припер домой, баба Шура деда Витю позвала, он в каком-то ансамбле лохматом играл. Дед поковырялся, подклеил, гриф выровнял. А потом показал три аккорда. И всё, хана. Я провалился. Был бы батя, он бы точно сказал: «Брось херню, делом займись». Как мать сейчас. Или нет? Может, он тоже бы оценил? Хрен знает, я его помню только по запаху мазута и табака, да по молчанию за столом с граненым стаканом. Ирония, блядь. Он ушел и тем самым сделал мне подарок — я стал собой, а не его копией. Жив он там или сдох под забором — мне ровно. У меня есть гитара, мать, баба Шура и этот город. Этого за глаза. Заряжаю свою песню. Про ночной Питер и фонари. Текст простой, но цепляет. Мимо тетка с сумками тащится, остановилась. Я поддал газу, вложился в вокал. Тетка постояла, вздохнула, выудила сотку из кошелька. Киваю: «Спасибо». Она улыбнулась. Вот за это я и люблю это дерьмо. Когда ты видишь, что кто-то реально услышал. Потом подвалил мужик в кожанке, пузо наперевес. Типичный такой сорокалетний рокер. — Слышь, парень, сам научился? — Ну типа того. Ютуб и слух. — А Цоя можешь? «Кукушку» давай. Вздыхаю. Эту «Кукушку» уже из каждого утюга замучили. Но мужик смотрит с такой надеждой, что ладно, сыграю. Он глаза закрыл, губами шевелит. В конце кинул пятихатку. — Молодец. Цой жив. Цой жив, ага. Мой отец вот тоже, может, жив, а для меня его нет. Чудны дела твои, Питер. Свернулся, сходил за шавермой к выходу. Стою, жру, соус по рукам течет, вытираю об джинсы — пофиг. Смотрю на поток. Это ж как кино, только без сценария. Люди бегут, любят, ссорятся, а я стою и жую. Доел, вернулся. Лампы гудят, тени длинные. Решил сыграть «Метроном». Ту самую, которую Марк оценил. Про то, что внутри что-то тикает, отсчитывает время, а ты не можешь нажать на стоп. «Я не хотел входить в ту дверь, Я не хотел гореть в огне…» Орал почти в голос, не для толпы — для себя. Мимо девчонка в наушниках шла, замедлилась, даже один наушник вынула. Когда закончил — она поаплодировала одна в пустом переходе. Подошла, кинула пятьсот рублей. — Спасибо, красивая, — улыбнулся я. Она покраснела и скрылась в толпе. Вот это кайф. Ради таких моментов и стоит выходить. Собрал барахло: гитару в чехол, усилок в рюкзак. Бабка с семечками уже слиняла. Поднялся наверх. Ветер с Невы липкий, сразу в лицо, куртка насквозь за пару минут. Натянул капюшон и погнал к Глебу на Ваську. Глеб снимает конуру в старом фонде: потолки до неба, тараканы размером с коней. Открыл мне дверь, лыбится. — О, Горелов! Заходи, братан! В комнате — рок-н-ролльный срач. Коты носятся, рыжий и черный. На столе банки, на полу бас валяется. Глеб кинул мне холодного пиваса. Сделал глоток — внутри наконец отпустило, перестало звенеть в ушах от перехода. — Ну че, как там в подземельях? — ржет он. — Насобирал на яхту? — Иди в жопу, Глебыч, — усмехаюсь я. — На шаверму хватило, сегодня карта легла. — Соблазнительно, — он опять за свое, глазки строит. — Свою организуешь? Я на провокации не ведусь, только тему перевожу: — Че дома киснешь? К Марку не ходил? — Да ну его. Он когда в творческом запое — злой как собака. Вчера зашел, он на меня так зыркнул, я думал, всё, хана басисту. Сидим, пьем. Коты на меня залезли, мурчат. Глеб рассказывает про репы, про то, как Марк всех муштрует. — Слышь, Владос, — Глеб вдруг посерьезнел. — А ты на разогреве «Метроном» будешь лабать? — Ага. Марку зашло. — Крутая вещь. Мрачная, по-нашему, по-питерски. Слушай… а ты не думал свою банду собрать? Ну, реально? Ты на акустике, я на басу, барабаса найдем. — Глеб, ты фантазер, — ржу я. Да и где репать? — Да у Марка в студии выпросим! Он мужик нормальный, если подход найти. — С бутылкой и на коленях? — А почему нет? — Глеб заржал. — Я б умолял, лишь бы из этой дыры вырваться. Я смотрю на него — шутит, а в глазах тоска. Ему реально тесно в роли «подхвата». — Ладно, — говорю. — Имей в виду. Надумаю — ты первый в списке. Потом перетерли про Лерку. Глеб говорит: «Че, не по зубам?». А я ему: «Да при чем тут зубы? Просто отношения — это не моё. Планы, чувства, завтраки вместе… Я для музыки создан и для пива». Глеб вздохнул: «Понимаю. Я тоже вечно либо не в тех влюбляюсь, либо сам валю». Допили, я засобирался. Завтра опять в переход, надо хоть немного поспать. Вышел на улицу — сырость, фонари, шины шуршат по мокрому асфальту. В метро ехал и просто смотрел в окно, в стекло. Лучшая медитация — когда в башке пусто и никто внутри не требует результата. Дома баба Шура оставила пирожки под салфеткой. Заточил один на кухне под гул холодильника. Мать на смене — тишина и покой. В комнате упал на кровать. Лерка написала: «Ты как?». Ответил: «Устал, завтра на смену». Лежу, смотрю в потолок на старую трещину. Вроде жить можно. Завтра встану, возьму гитару и снова пойду вниз. Потому что это моё. И другого не надо.