Метроном

В коммуналке сегодня стоял какой-то подозрительный штиль. Обычно к этому времени баба Шура уже вовсю гремит кастрюлями, устраивая на кухне кулинарный апокалипсис, а мать, если у неё выходной, прилипает к телевизору и сопереживает героиням сериалов, у которых проблем больше, чем у нас долгов по коммуналке. А тут — тишина. Только наш холодильник, старый мамонт, гудит так, будто собирается взлететь, да за стеной сосед-дятел сверлит. Месяц уже сверлит, сволочь, я всё жду, когда он к нам в комнату вывалится вместе с перфоратором. Я валялся на кровати, бездумно пялясь в телик, где шёл какой-то треш. Телефон валялся рядом, но лень было даже мизинец протянуть. За окном небо как мокрая простыня, хоть выжимай. В комнате — носки, огрызки, провода, стопки дисков… ну и норм, я тут живу, а не музей организую. Мать на смене, баба Шура затихарилась — можно было просто подышать тишиной. И тут — ба-бах! Входная дверь в квартиру хлопнула с такой силой, что косяк, кажется, вздрогнул. Я даже не вздрогнул, сразу узнал почерк. Только один человек врывается к нам так, будто за ним гонится стадо голодных зомби. Катька. — Влад! — заорала она прямо из коридора. — Ты живой там? — Ага, — крикнул я в потолок, не меняя позы. — Залетай, раз припёрлась. Чего орёшь? Она влетела в комнату как фурия: раскрасневшаяся, глаза горят как два прожектора, волосы — воронье гнездо. В руках сжимает какую-то бумажку, всю измятую, будто она её в зубах несла. — Ты сейчас просто сдохнешь от зависти! — выпалила она. — Уже умираю, — кивнул я. — Давай, добивай подробностями. Катя плюхнулась на кровать рядом со мной, и пружины издали такой жалобный стон, что я испугался за их целостность. Кровать у меня — антиквариат, еще от мужа бабы Шуры осталась, на ней дышать-то надо по расписанию, а подруга на ней чечётку готова была сплясать. — Я устроилась! — Катя вцепилась мне в плечо. — Слышишь? Официально! — Куда? В космонавты? — я наконец сел и потер глаза. — В консерваторию! Настройщицей! Мой препод, Сергей Петрович — ну, тот мировой мужик со скрипкой, я рассказывала — подсуетился. Сказал, что у них там рояли в таком состоянии, что на них только похоронные марши играть, а на нормальных мастеров бабла нет. Вот и берут студентов за копейки. Но мне плевать на деньги! Это же практика, Влад! Это ключи от всех залов! Я посмотрел на её сияющее лицо. Радости было столько, будто ей дали «Грэмми», а не швабру и гаечный ключ. — Поздравляю, — сказал я, зевнув. — Но я-то тут при каком раскладе? — А при таком, что ты идёшь со мной! — отрезала она тоном, которым генералы отдают приказы перед расстрелом. — Чего-чего? Кать, я в клавишах — как свинья в апельсинах. — Да не играть, дурень! Там рояли таскать надо, деки двигать, инструменты тяжеленные, как грехи человеческие! А я одна что, пупок развяжу? — она сделала такие жалобные глаза, что даже у памятника Ленину сердце дрогнуло. — Ну Влад, выручи! Там платят, честно. Немного, но на струны и пиво хватит. А ты у нас вон какой… мощный, хозяйственный. Мастер на все руки, красавец-мужчина. — Льстишь, — усмехнулся я, но в голове уже щелкнуло. — Конечно, льщу! — лыбилась она. — Ну так что? По рукам? Я задумался. Деньги — это раз, лишними они не бывают, особенно когда чехол от гитары пустеет быстрее, чем наполняется. Но главное — железный аргумент для матери. Вчера она опять завела свою любимую пластинку: «Найди нормальную работу, Влад, хватит по подворотням бренчать». У меня аж челюсть свело от скуки. А тут — консерватория! Звучит-то как, блядь. Почти министерство культуры. Хрен она теперь докопается, работа-то официальная, почти элитная. — Ладно, — сказал я, вставая. — Потаскаю твои дрова. Когда старт? — Завтра с утра, как штык! — Катя радостно хлопнула меня по колену. — Я за тобой зайду. Только попробуй не проснись, я тебя из-под земли достану! — Я не сплю, я медитирую в режиме энергосбережения, — отшутился я. Мы выползли в коридор. Под потолком тускло тлела лампочка-экономка, заливая всё вокруг мертвенно-желтым светом. На кухне было оживленнее. Баба Шура сидела за столом со своей любимой кружкой, из которой уже лет двадцать пила чай. На столе красовалась тарелка с остатками утренней роскоши — пирожками. — О, Владушка проснулся! — улыбнулась баба Шура. — И Катенька тут. Садитесь, родные, чайку налью. — Здрасьте, баб Шур! — Катя чмокнула её в сморщенную щеку и сразу захапала пирожок. — С капустой? Мои любимые! Я пристроился рядом. Баба Шура налила нам заварки из пузатого советского чайника, который помнил еще Хрущева. Чай у неё всегда был такой крепкий, что ложка стояла. — Чего светитесь оба, как новые пятаки? — спросила она, хитро щурясь. — Я работу нашла! — гордо отрапортовала Катя. — В консерватории! Настройщиком! — Ох, молодец какая, — баба Шура одобрительно кивнула. — Дело благородное. А ты, внучок, неужто тоже к искусству потянулся? — Ага, — я жевал пирожок, стараясь не подавиться. — Буду главным по тяжестям. Культурный грузчик при великих роялях. — Работа любая почетна, — наставительно сказала баба Шура. — Главное — не бездельничать. Тут в коридоре снова хлопнуло. Походка тяжелая, как у танка — мать. Она зашла на кухню, не снимая пальто, с сумками в обеих руках. Лицо серое, под глазами тени, устала как собака. Сначала нас и не заметила, сразу пошла к холодильнику, ворча что-то под нос. — Мам, привет, — подал я голос. Она обернулась, оглядела наш «праздник жизни». — Привет. Что за собрание акционеров? — Алла, садись, поешь, — баба Шура пододвинула табуретку. — Пирожки свежие. Мать села, тяжело опустив плечи. Посмотрела на Катю. — Катерина, как жизнь? Всё учишься? — Всё отлично! — Катя сияла. — А я вот работу нашла, в консерватории. Настройщиком теперь буду. Мать удивленно вскинула брови. Видно было, как в её голове шестеренки закрутились. «Консерватория» в её лексиконе явно стояла выше, чем «переход под Невским». — Это хорошо, — сказала она. — Приличное место. Не то что… — она зыркнула на меня, но осеклась. — А Влад мне помогать будет, — вставила Катя. — Там тяжести таскать надо, одной никак. Мать посмотрела на меня. Взгляд долгий, испытующий. Я ждал очередного подкола про бездельника, но она только кивнула. — Ну, хоть в приличном обществе потрёшься, — сказала она почти мягко. — Спасибо, Кать, что пристраиваешь это недоразумение к делу. — Да бросьте вы, — Катя отмахнулась. — Он у нас сильный, прорвемся. — Смотри мне, Влад, — мать строго наставила на меня палец. — Не подведи её. Там люди серьезные, профессора. Чтобы без своих этих гитарных замашек. — Да понял я, мам. Буду тише воды, ниже травы. Мать взяла пирожок, начала жевать. Наступила тишина, только чайник на плите тихонько посвистывал. Я смотрел на мать и вдруг почувствовал, как внутри что-то екнуло. Руки у неё в цыпках от воды, глаза потухшие… Жалко её стало до жути. Она же не со зла меня пилит, она просто до смерти боится, что я тоже всю жизнь буду так же спину гнуть за гроши. — Мам, — сказал я тихо. — Всё путем будет. Не парься. Она глянула на меня, промолчала, но кивнула. — Ладно. Работайте. Лишь бы без глупостей. — В консерватории? — Катя заржала. — Там максимум можно вляпаться в симфонию Чайковского! Мы посмеялись. Даже мать криво улыбнулась. Она допила чай и ушла к себе, шаркая тапками. Катя вздохнула: — Тяжело у вас всё-таки, Влад. — Да привык, — я махнул рукой. — Пошли ко мне. Мы вернулись в мою берлогу. Катя завалилась на кровать, я взял гитару, просто чтобы руки не пустовали. Кот бабы Шуры, рыжий жирный наглец, забрел к нам и тут же устроился у меня на ногах. — Слушай, — спросил я, перебирая струны. — А по деньгам там реально копейки? — Сначала да, — призналась Катя. — Но это же база! Опыт! Потом смогу частником подрабатывать, там такие бабки крутятся, ты не представляешь. А пока — потерпишь? — Потерплю. Рояли — не мешки с цементом, думаю, справлюсь. Катя вдруг заерзала, глаза опять лихорадочно заблестели. Я понял: сейчас начнется. — Вла-а-ад… А ты помнишь, о чем я просила? Ну, про концерт? — Блять, Катя… — я вздохнул. — Опять ты про Марка? — Ну Влад! — она подползла поближе. — Пятница скоро! Ты же в «Джазе» на разогреве? Возьми меня за кулисы! Пожалуйста! — Ещё не подтвердили. Да и так ты там торчишь постоянно. Что изменится? — Я хочу познакомиться! — она аж притопнула ногой. — Официально! Чтобы ты нас представил! Ты же мой лучший друг, ну тебе что, жалко? У меня сердце выпрыгивает, когда я его вижу! Я закатал глаза так, что чуть мозг не увидел. — Кать, ты его себе придумала. Он мужик сложный, мрачный, со своими демонами. Тебе оно надо? — Надо! — отрезала она. — Я хочу просто быть рядом. Чтобы он меня заметил. — Ладно, — сдался я. — Приходи. Только умоляю: не вешайся на него с порога. А то он пугливый, решит, что ты городская сумасшедшая. — Я не вешаюсь! — возмутилась она, хотя сама уже сияла. — Я буду сама элегантность. — Ага, верю-верю, — хмыкнул я. — Но учти, Марк — он… он не совсем по этой части, может быть. Я не знаю, как у него с девчонками, он вообще никого к себе не подпускает. Катя замерла. — В смысле? Он что… по парням? Я понял, что сболтнул лишнего. Ну вот зачем я это сделал? — Да нет, я не про это, — быстро исправился я. — Просто он отбитый на всю голову своей музыкой. Для него люди — это так, фон. Я не знаю, есть ли у него вообще сердце. — Не каркай, — Катя шлепнула меня подушкой. — Я разберусь. Главное — проходку обеспечь. Она еще долго болтала про своих преподов, про консерваторские сплетни, про какую-то Ларису Ивановну, которая ест студентов на завтрак. Я слушал вполуха, гладил кота и думал о завтрашнем дне. Консерватория… Ну-ну. Посмотрим, как пахнет высокая культура. Наверное, пылью и пафосом. Но с Катькой точно не будет скучно. Проводил её до двери, когда уже стемнело. — Не проспи, Горелов! — крикнула она уже с лестницы. Вернулся в комнату, лег на кровать. В голове было пусто. Завтра — новая глава. Рояли, ноты, Катька и её безумные мечты.