Метроном

Подсобка в консерватории — это такая каморка, где время, кажется, сдохло еще при царе Горохе. Окон нет, вентиляция сосет воздух так лениво, будто ей за это не платят. Всё забито инструментальным хламом под самую завязку. Скрипки без струн и с треснутыми деками висят на стенах, как тушки вяленой рыбы. В углу громоздится гора старых футляров, из которых торчат какие-то ржавые железки и куски канифоли. Пахнет деревом, старым лаком и пылью, которую здесь не тревожили лет сто. Я тут уже второй час торчу вдвоем с Катей, и мы перетаскиваем ящики с места на место. Зачем? Да хер его знает. Катя авторитетно заявила, что «надо освободить проход». Ну, освобождаем, блядь. Работа мечты, не иначе. Я перехватываю очередной ящик — тяжелый, сука, внутри явно не ноты, а запчасти от танка. Ставлю его в угол, вытираю пот со лба. Катя тем временем залезла с головой в какой-то древний рояль, который стоит посреди комнаты, как труп на постаменте. Она вся в процессе: что-то там подкручивает, щупает молоточки, бормочет под нос. Волосы растрепались, на лбу — четкое масляное пятно, как боевой раскрас. Красивая она всё-таки, даже когда чумазая и по локоть в пыли. — Слышь, Кать, — говорю я, опускаясь на корточки прямо на грязный пол. — А долго нам еще тут вкалывать? У меня спина скоро в трусы осыплется. — Не ной, Горелов, — бросает она, даже не соизволив обернуться. — Еще рывок, и свободен. — Да я не ною, я провожу мониторинг трудозатрат, — я выуживаю из кармана сигарету, просто чтобы покрутить её в пальцах, почувствовать запах табака. — Тут покурить можно? — Ты совсем страх потерял? — Катя наконец выныривает из недр рояля. — Тут дерева на пол-Питера хватит. Пыхнешь — и нас отсюда вперед ногами вынесут. Убери. — Ладно-ладно, злюка, — прячу сигарету обратно за ухо. Она садится на табуретку, вытирает ладони ветошью. Устала, по глазам вижу, но довольная как слон после купания. — Спасибо, что вписался, Влад. Я б тут до полуночи эти сундуки в одиночку двигала. — Да забей, — пожимаю плечами. — Всё лучше, чем дома сидеть под материнским надзором и слушать лекцию на тему «Как Влад просрал свою жизнь». Катя смеется. Звонко так, по-настоящему. В этой душной каморке сразу как будто воздуха прибавилось, хоть лампочка под потолком и продолжала мигать в предсмертных судорогах. — Слушай, — говорю я, решив сменить тему на более актуальную. — В пятницу в «Джазе». Разогрев подтвердили. Так что готовь свои лучшие уши. Катя аж подпрыгнула. Глаза вспыхнули, как у кота, которому под нос подсунули миску со сметаной. — Да ладно?! Ты серьезно? Влад! Это же… это же круто! — Круто, ага, — усмехаюсь. — Только не забудь: на сцене буду я, а не твой обожаемый Марк. — Ой, да ладно тебе, — она отмахивается, хотя я вижу, как она сразу начала прихорашиваться, поправляя волосы. — Слушай, Влад… а как мне… ну, сделать так, чтоб он меня выделил из толпы? Я закатываю глаза так далеко, что рискую увидеть собственные мысли. — Кать, ты опять? Я тебе что, сводник? Или эксперт по личной жизни мрачных рокеров? — Ну Влад! Ты же с ним на короткой ноге! Вы ж там в курилках третесь, пиво пьете. Ты должен знать, какой типаж его цепляет. — Откуда мне знать? — я развожу руками. — Мы с ним про гитарные примочки базарим, а не про его эротические фантазии. Он вообще мужик закрытый, слова лишнего не вытянешь. Максимум — по плечу хлопнет, если соло не завалил. — Ну хоть что-то! — Катя не унимается, прямо в лицо мне лезет. — Может, ему блондинки заходят? Или наоборот, роковые брюнетки? Может, мне очки надеть? У меня есть такие, в толстой оправе, типа «сексуальная библиотекарша». Я смотрю на неё и не выдерживаю — начинаю ржать в голос. Акустика в подсобке подхватывает мой хохот и бьет им по стенам. Катя выглядит такой серьезной, будто разрабатывает план по штурму Зимнего. — Кать, ну ты и дура, — говорю сквозь смех. — Скажи честно, ты уже график составила? Сектор А — захват внимания, сектор Б — психологическая осада? Она заливается краской, но позиций не сдает. — А что такого? Я просто хочу быть во всеоружии. Вдруг это мой единственный шанс пробиться сквозь его броню? — Единственный шанс, ага… Слушай, — я ухмыльнулся, — хочешь дельный совет? Выбеги на сцену голой. Прямо посреди его коронного соло. Клянусь, он тебя не просто заметит — он тебя запомнит до конца своих дней. Катя замерла, осмысливая масштаб предложения, потом возмущенно засопела и отвесила мне звонкий подзатыльник. — Идиот! Я к нему со всей душой, а ты стебешься! — Да потому что Марк — он как инопланетянин, Кать. Ему, по-моему, вообще люди не нужны. Гитара, усилок, вискарь и пачка сигарет — вот его идеальный мир. — Не каркай, — вздохнула она и уставилась в стену. По глазам вижу — уже подбирает платье под цвет его бас-гитары. — Слушай, — решил я её подколоть напоследок. — А может, мне самому к нему подкатить? Проверим его на гибкость взглядов. Если он в постели так же хорош, как на сцене, мне, в принципе, плевать, с какими демонами он там живет в башке. Катька вскочила, как ужаленная. Лицо — чистый шок. — Чего?! Горелов, ты совсем берега попутал? Марк — и… и ты? С такой мордой он точно натурал до мозга костей! И вообще, фу! Какие «в постели»? Марк — это же про музыку, про нерв, про космос! — Космос, ага… — я спокойно смотрю на неё, наслаждаясь реакцией. — Он мужик с гитарой, Кать. У него тоже есть потребности. Чего ты его в лик святых возводишь? Она села обратно, но смотрела на меня теперь так, будто я предложил ей продать скрипку и пойти в стриптиз. — А как же чувства? — выдавила она наконец. — Какие еще чувства? — Ну… нежность там, любовь. Или для тебя это просто звуки, как скрип пенопласта по стеклу? Я откинулся на ящики, чувствуя, как холод дерева пробирает сквозь футболку. — Чувства — это не мой профиль, Кать. Я для этой херни не приспособлен. Мне проще: встретились, искры высекли, разбежались. Никто никому ничего не должен, никто мозг не выносит по утрам. Тупо биология. Никакого мошенничества. Катя посмотрела на меня с каким-то прищуром, будто рентгеном просвечивала. — Вот поэтому мы с тобой никогда и не будем вместе, Влад, — сказала она тихо. — В смысле? — я не сразу врубился в её логику. — В прямом. Ты же гордишься своей пустотой. А я так не могу. Я хочу, чтоб человек был рядом не потому, что ему удобно, а потому, что ему без меня дышать трудно. Чтобы проснуться — а он тут. И чай в постель. И всё такое… — Фу, Катя, ну и ваниль, — я поморщился, хотя внутри что-то предательски кольнуло. — Ты серьезно веришь в эти сказки? — Не всем же быть перекати-полем, как ты, — она краснеет, но смотрит прямо. — Я не перекати-поле! — я уже начинаю заводиться. — Мне просто не нужен балласт. У меня гитара, двор, пиво — мне окей. А остальное… если случится — хорошо, нет — значит, не судьба. — Врешь ты всё, — Катя качнула головой. — Ты просто трус. Боишься привязаться, боишься, что придется ответственность нести. Проще же быть «одиноким волком», да? Я промолчал. Спорить с ней — всё равно что против ветра плевать. Она меня видит насквозь, и это, честно говоря, бесит. — Слушай, мечтательница, — сменил я тему. — Ты реально думаешь, что Марк тебе будет чай носить? Да он с перепоя свою фамилию-то не всегда помнит. Катя вздохнула. — Не знаю, Влад. Может, и не будет. Но я хочу попробовать. Хочу знать, какой он настоящий. А там… пусть хоть весь мир рухнет. В этот момент дверь подсобки распахнулась, и заглянула запыхавшаяся тетка в очках, местный администратор или типа того. — Катерина! Ты где пропадаешь? Сергей Петрович рвет и мечет! В малом зале рояль «поплыл», срочно беги туда! — Ой, лечу! — Катя вскочила, одернула джинсы. Посмотрела на меня виновато. — Влад, выручишь? Тут чуток осталось — просто ящики в стопку добей в углу. — Беги уже, спасай свою классику, — махнул я рукой. Она исчезла, и я остался один. Тишина в подсобке стала какой-то густой. Только лампочка продолжала монотонно гудеть. Я встал, взялся за работу. Тягал сундуки, выстраивал их в ровные ряды. Тупая физическая нагрузка — лучшее лекарство от лишних мыслей. Никаких чувств, только мышцы и пыль. Через полчаса закончил. Руки грязные, майка прилипла к спине. Достал телефон — Глеб отметился: «Слышь, Горелов, в пятницу после выступления намечается сабантуй в гаражах. Будешь?». Отбил ему: «Как масть пойдет. Если сниму кого — соскочу, если нет — приду глушить печаль». Глеб ответил ржущим смайликом. Спрятал трубу в карман. И тут замер. Где-то в конце коридора проснулось фортепиано. Звук шел издалека, но акустика в консерватории такая, что слышно каждое касание. Сначала я подумал — студент какой-то гаммы гоняет, но потом прислушался… Играли мощно. Технично, но как-то… на износ. Стало любопытно. Я вышел в коридор. Пустота, высокие потолки, эхо от моих шагов. Я шел на звук, сворачивая в лабиринты коридоров. Звук становился всё отчетливее, злее. Я нашел нужную дверь, приоткрытую на пару сантиметров. Заглянул. В классе стоял огромный «Стейнвей». Черный, хищный. За ним — парень. Совсем молодой, светловолосый, в помятой рубашке. Он не просто играл — он как будто сражался с этим роялем. Глаза закрыты, на лбу капли пота, пальцы мелькают так быстро, что сливаются в пятно. Я стоял, завороженный. Не скажу, что я фанат классики, но в этом было что-то дикое, первобытное. Драйв, не хуже чем на хорошем рок-концерте. И вдруг — тишина. Резкая, как обрыв. Парень замер. Руки зависли над клавишами. А потом он открыл глаза, и в них был такой ужас, будто он увидел перед собой бездну. Лицо перекосило. Он резко выдохнул — судорожно, будто ему не хватало воздуха, и этот звук эхом разнесся по пустому классу. Он вскочил, отшвырнул банкетку — та с грохотом повалилась на паркет. Парень даже не обернулся. Он схватился за голову, издал какой-то задушенный звук и ломанулся к выходу. Прямо на меня. Я едва успел вжаться в стену. Он вылетел в коридор, пронесся мимо, обдав меня запахом пота и какого-то лекарства. Глаза безумные, мокрые… Он скрылся за поворотом, а его шаги еще долго отдавались в тишине. — Ну и дела… — пробормотал я. — Тут что, филиал дурки? Зашел в класс. Рояль еще тихо гудел, отдавая остатки вибрации в воздух. Поднял банкетку, поставил на место. На пюпитре лежали ноты — какая-то нереальная чертовщина, всё усыпано мелкими знаками, черным-черно. Понял, что я в этом — полный нуль. Вышел обратно в коридор. Тишина вернулась, только лампы гудели. Странный парень, странная реакция. Сорвался на ровном месте. Хотя, если так долбить по клавишам по десять часов в день, у любого крыша съедет. Вернулся в подсобку, сел на свой ящик. Картинка с его глазами — безумными, мокрыми — никак не выходила из головы. Было в этом что-то… настоящее. Не то что Катькины розовые сопли про чай в постель. Настоящий надрыв. Достал сигарету, снова покрутил. Курить хотелось — выть можно было. Но обещание Кате — закон. Пришлось терпеть. Пикнул телефон. Катя: «Всё, я чиста! Жди у входа через пять минут, идем за шавермой». Я улыбнулся. «Ок. Жду, мастер-настройщик». Убрал телефон, глянул на груду ящиков. Пятница будет веселой. Марк, Катька со своими планами захвата, разогрев. Посмотрим, что из этого выгорит.