Метроном

Рабочий день в консерватории наконец-то сдох. Вымотался я, хотя вроде рекорды по стахановскому движению не бил. Так, таскали всякую херню, ящики с запчастями от роялей, какие-то пыльные чехлы, пока Катя со своими настройками и ключами возилась. Но почему-то спина гудит так, будто я мешки с цементом на пятый этаж ворочал без перерыва. Наверное, возраст поджимает. Или просто в край обленился на вольных хлебах уличного музыканта. Мы вывалились из главного входа, и я первым делом достал сигарету. Щелчок зажигалки — и вот он, первый кайф за последние три часа. Воздух тут, на Театральной площади, вроде и просторный, но с неизменным привкусом невской сырости и выхлопных газов. Питер, мать его, держит марку. Катя застыла рядом, ожесточенно копаясь в своем бездонном рюкзаке. Волосы растрепались, на щеке — смачное темное пятно, то ли масло, то ли вековая пыль из недр какого-нибудь «Бехштейна». Я бесцеремонно ткнул пальцем в её сторону: — У тебя лицо грязное. Прям как у шахтёра, который только что из забоя вылез. — Где? — она начала лихорадочно тереть щеку, но, как обычно, мимо. — Здесь? — Нет, выше. Блин, Кать, ну ты мазила. Дай сотру, а то люди пугаться будут. Я подошел ближе и большим пальцем провел по её теплой щеке. Грязь нехотя размазалась, превратившись в едва заметную тень, но хотя бы черное пятно больше не светилось как мишень. Кожа у неё мягкая, нежная. — Спасибо, — она коротко кивнула, даже не заметив моей заминки. — Слушай, Влад, ты просто не представляешь, какой сюр я сейчас наблюдала! — Весь во внимании, — я глубоко затянулся, выпуская струю дыма. Небо нависало низко, тяжело, того и гляди раздавит. — Пошла я, значит, в туалет. Иду по коридору, никого не трогаю, и тут прям из мужского вылетает парень… — Какой парень? — я лениво осматривал окрестности в поисках места, где можно пристроить задницу. Лавочек поблизости не наблюдалось, только гранитные тумбы, холодные как сердце моей бывшей. — Ну, этот, Антон. Сын профессорши Воронцовой. Пианист-вундеркинд, помнишь, я тебе про него все уши прожужжала? Его мать — та самая железная леди, которая на кафедрах всех в струнку строит. — А, маменькин сынок, — кивнул я. Не то чтоб мне были интересны консерваторские сплетни, но Катя горела так, что её можно было вместо фонаря использовать. — В общем, вылетает он из дверей, а сам… ну, цвета свежего огурца. Зеленый просто. Глаза бешеные, руки ходуном ходят, весь мокрый, будто под ливень попал. Я аж как вкопанная встала, думала, инфаркт у пацана в двадцать лет. — И че дальше? Откачивала? — Я ему воды дала, у меня в рюкзаке бутылка была заначена. Он стоит, хлебает эту воду, а я смотрю на него и в толк не возьму: что за хрень? Может, сожрал чего несвежего в столовке? Или реально сердце прихватило? Спрашиваю: «Ты как? Может, врача? Помощь нужна?» А он на меня смотрит как на привидение и выдавливает: «Нет, всё нормально, спасибо». И свалил. Причем так быстро, будто за ним лично Сатана с контрактом гнался. — Стремно, — я пожал плечами, стряхивая пепел на гранит. — Может, у него там… ну, не знаю. Живот прихватило капитально? Бывает же, что от нервов припирает. — Да нет, не похоже на живот, — Катя задумчиво вертела в руках лямку рюкзака. — Он вообще какой-то зашуганный. Я его раньше видела пару раз на общих лекциях, он всегда тенью ходит, ни с кем ни слова. Говорят, гений, все дела. Но чтоб гения так колбасило… Я затянулся в последний раз и метким щелчком отправил бычок в урну. Попал, черт возьми. Мастерство не пропьешь. — Знаешь, Кать, а я его, походу, сегодня тоже видел. — В смысле? Где? — Ну, когда ты убежала к своему Сергею Петровичу, я услышал, как в одном из классов кто-то рояль насилует. Реально красиво было, чисто, мощно. Решил глянуть в щелочку. Сидел там блондинчик, погруженный в клавиши как в транс какой-то. А потом вдруг как подпрыгнет, как в жопу ужаленный, и бежать. Чуть меня с ног, сука, не снес в коридоре. Так что подтверждаю — парень с приветом. Но ты не парься. Пианисты — они все немного того, кукухой поехавшие. Слышал, их в музучилищах с пеленок так дрючат, что у некоторых предохранители вылетают. — Наверное, — она тяжело вздохнула. — Но мне его почему-то жалко стало. Выглядел он не как звезда, а как… — Как загнанная лошадь? — усмехнулся я. — Как будто его сейчас разорвет на куски, — серьезно сказала Катя. — Изнутри. Понимаешь? Я промолчал. Про себя подумал, что бывают такие люди — вечно на взводе, вечно натянуты как струна. Вон у меня мать тоже вечно дерганая, только она это в крик выплескивает, в скандалы, а этот пианист, видимо, всё в себя всасывает. Это опаснее. В один момент можно просто не выдержать и рассыпаться в труху. — Ладно, пошли, — сказал я, поежившись. — А то замерзнем тут на радость Воронцовой. Куда двинем? — Ну, я думала на автобусе до метро вместе, если ты не против. — Пошли. А про Воронцову… Она реально такая лютая? — Профессор, старая закалка, — Катя поправила шарф. — У нее свой класс, ученики её как огня боятся. Говорят, она ошибки не прощает. И сына, видать, по той же схеме дрессирует. Никакой личной жизни, только рояль и амбиции. — Ну, тогда всё встает на свои места, — хмыкнул я. — С такой мамашей-диктатором любой станет дерганым психопатом. Мы побрели в сторону остановки. Ветер с Невы, кажется, решил проверить наши куртки на прочность, продувая насквозь. Я натянул капюшон пониже, а Катя закуталась в свой огромный, длинный как удав шарф. Она его сама связала, говорит, это её вид медитации. Шарф был такой длинный, что она обматывала его вокруг шеи раза три, а концы всё равно подозрительно близко болтались у земли. — Слушай, Влад, — вдруг подала она голос из недр шарфа. — А че мне завтра надеть? Ну, на концерт твой? — На концерт? — я состроил максимально удивленную рожу. — А че, ты разве не на меня идешь смотреть? Неужели мои таланты уже приелись? — На тебя я почти каждый день смотрю, — фыркнула она, пихнув меня локтем. — А тут — Марк! Это же целое событие, Влад! Надо соответствовать. — Обидно, блин, — я театрально вздохнул. — Я там, значит, струны рву, душу в куски кромсаю на разогреве, а она, видишь ли, пришла на Марка глазеть и хвостом крутить. — Влад! — Катя снова пихнула меня в плечо. — Хватит кривляться. Просто посоветуй: что надеть, чтоб выглядеть… ну, нормально? — Да хоть мешок из-под картошки натяни, — усмехнулся я. — Марк тебя всё равно вряд ли выделит. Он же, когда играет, вообще в другом измерении находится. На гриф смотрит так, будто там смысл жизни написан. Поди, сидит на него дрочит в свободное время. — Господи, Влад! — Катя вскрикнула так, что прохожий мужик обернулся. — Ты специально меня бесишь, да? Ты просто невыносим! — Ладно-ладно, мир, — я примирительно поднял руки. — Надень то синее платье, ну, которое с вырезом небольшим. Помнишь, ты в нем на прошлый Новый год была в компании? Тебе очень шло, честно. — Думаешь? — она мгновенно сменила гнев на милость. — А туфли? У меня есть те черные лодочки, но в них ноги к вечеру отваливаются… — Кать, — я остановился, положил ладони ей на плечи и посмотрел прямо в глаза. — Слушай внимательно. Ты и в мешке будешь самая красивая во всем «Джазе». Просто успокойся. Иди и кайфуй от музыки. А если Марк не заметит такую красоту, значит, он просто слепой крот. Но если вдруг он намек какой кинет… ты кричи. Я его в свой «букетик» добавлю. Для коллекции. Она сначала замерла, пытаясь осознать масштаб моего бреда, а потом согнулась от смеха. — Влад! Ты законченный дебил! — она ткнула меня кулаком в грудь. — Какой еще «букетик»? Ты себя слышишь? Ты вообще берега попутал? — Ну а че? — я развел руками, чувствуя, как у самого рот до ушей расплывается. — Я ж для тебя стараюсь, продвигаю, так сказать, популярную культуру в массы. — Несешь ты только отборную херню, — фыркнула Катя, но улыбка у неё была уже до ушей. — Ладно, убедил. Буду в синем. А ты-то сам во что вырядишься? — Я в классике, — я подмигнул. — Джинсы, любимая футболка с дыркой подмышкой и косуха. Чтобы сразу было ясно: свой в доску, уличный и гордый. — Свой в доску мусорный музыкант, — подколола она. — Именно. С помойки, но с амбициями. Мы проходили мимо какого-то дядьки с мелкой, противной собакой на поводке. Псина начала тявкать на нас так, будто мы её кость украли. Я состроил ей страшную рожу и показал язык — собака подавилась лаем и спряталась за ноги хозяина. Катя не упустила момента: — Видишь? Ты только собакам и нравишься. — Ага. Собакам и тебе, — парировал я. — А вот хер тебе, Горелов, — она расплылась в довольной улыбке. — Ты мне как брат. Очень вредный, тупой, но брат. — Обидно до глубины души, — я снова сделал вид, что страдаю. — А я-то, наивный, всё надеялся на что-то большее. — Надеялся он, — Катя закатила глаза. — У тебя девок каждую неделю новых столько, сколько у нормальных людей носков нет. Только успевай имена в блокнот записывать, чтоб не перепутать. И не только девок. — Ну, память у меня хорошая, — сказал я серьезно. — На имена… и на всё остальное. Пока прет — не тормози. — «Прет» — это что? Переспать со всем, что движется и проявляет признаки симпатии? — Ну, зачем со всем? Только с тем, кто нравится, — усмехнулся я. — Это же честный обмен энергиями. — И много у тебя таких… энергий за месяц набегает? — Хватает, не жалуюсь, — я подмигнул ей, чувствуя, как разговор уходит в опасную зону. — Но ты не завидуй. Не всем же по недоступным Маркам сохнуть. Ты, кстати, если с ним завтра зацепишься, предложи тройничок. Ну, чисто для укрепления дружбы народов. Я впишусь, помогу по старой дружбе. Все в плюсе: тебе — тело мечты, мне — качественный секс. Блин, стоило это сказать, как я сам понял, что перегнул. Походу, ебучая манера общения Глеба заразна как грипп. Надо реально завязывать с ним плотно общаться. — Ой, иди ты в жопу, Влад! — Катя отмахнулась, но я заметил, как у неё щеки предательски порозовели. То ли от холода, то ли от моих слов. Мы подошли к дверям консерватории — нам надо было забрать кое-какие вещи. В холле уже было полутемно, дежурное освещение едва разгоняло мрак по углам. И вдруг я замер. Знакомая фигура. Мать. Она стояла посреди холла с тяжелым оцинкованным ведром и шваброй. Моет пол. На ней была эта её вечная рабочая роба, синие резиновые перчатки до локтей и косынка, туго повязанная на голове. Она согнулась, с усилием оттирая какую-то въевшуюся лужу у входа. И именно в этот момент она подняла голову. Наши взгляды встретились. Прямо в этой полутьме. На секунду всё вокруг как будто затихло. Ни шума города, ни ветра. Просто мы смотрим друг на друга. Я ждал, что она сейчас начнет ворчать, что я поздно, или спросит, где я шлялся. Но она просто коротко кивнула. Без слов. По-рабочему, мол, «вижу тебя, иди». Я кивнул ей в ответ. И она тут же опустила голову, возвращаясь к своему ведру. Катя стояла рядом, притихшая. Она молчала, переводя взгляд с моей спины на согнутую фигуру матери. — Пойдем, — сказал я тихо, едва слышно даже для самого себя, и легонько потянул Катю за рукав куртки. Мы вышли на улицу, свернули за угол, и я только тогда понял, что всё это время не дышал. Выдох получился длинным и каким-то рваным. Катя смотрела на меня теперь совсем по-другому — без обычных подколок, как-то… пронзительно. — Влад… а вы с ней вообще как? Ну, общаетесь дома? — Да нормально общаемся, — я пожал плечами, стараясь вернуть себе привычный пофигистичный вид. — Она — мать, я — балбес-сын. Ругаемся по расписанию, миримся по праздникам. Она меня любит, я знаю. Просто у неё жизнь такая, что на нежности времени не осталось. Сплошная борьба за выживание. — А ты её? — А я что, особенный? — я глянул на Катю. — Конечно, люблю. Она меня одна тянула, когда отец свалил в туман. На двух, а то и на трех работах пахала, чтоб у меня гитара была и штаны не рваные. Я всё это помню, Кать. Просто… ну, не умеем мы сопли развозить. Нам проще через скандал выпустить пар. Но сегодня вот… видишь, прогресс. Кивнули друг другу. — Это круто, — улыбнулась Катя. — Наверное. Почти дипломатический прорыв. Она вдруг взяла меня под руку, и мы пошли дальше. Молчали. Я думал о матери, которая сейчас там, в пустом гулком холле, воюет с грязью. Думал о завтрашнем дне — о том, что надо не облажаться на сцене перед Марком и всеми этими пафосными ребятами. О Кате думал, которая такая светлая и наивная со своей влюбленностью. Иногда мир не лезет в морду, и этого хватает. Мы дотопали до метро «Садовая». Здесь жизнь кипела вовсю: народ валил из подземки, эскалаторы натужно гудели, в воздухе стояла гремучая смесь из запаха горелых тормозов, дешевого парфюма и вездесущей шавермы. Катя остановилась у входа, порылась в рюкзаке и вытащила проездной. — Ну всё, Влад, я полетела. Завтра тогда созваниваемся? Встретимся перед входом в клуб, поедем вместе? — Ага, — кивнул я, поправляя капюшон. — Буду как штык. — Договорились! — она на мгновение прижалась к моему плечу и чмокнула в щеку. — Пока! Не проспи всё на свете! — Бывай, — я помахал рукой вслед её синей куртке, скрывающейся в толпе. Смотрел, как она исчезает на эскалаторе, и думал: хорошая она. Настоящая. И дружить умеет так, как сейчас мало кто может. Редкий экземпляр для нашего времени. Повезло мне, что ли? Наверное, всё-таки повезло.