Метроном

В консерватории ничего не меняется с годами, все остается на своих местах, меняются только студенты. Помню, как впервые здесь оказался еще лет в семь, когда мать притащила меня на прослушивание к какой-то важной шишке из Москвы. Я сидел на жесткой банкетке в коридоре третьего этажа, уставившись в окно. На улице Питер дышал сыростью — мокрый асфальт блестел под фонарями, шины машин шуршали, как по песку. Мать задерживалась. У нее был спецкласс, и обычно это означало, что кто-то из бедолаг-первокурсников сейчас получает ментальных люлей за неправильную аппликатуру в этюдах Черни. Странно, но сегодня она была подозрительно доброй. Перед тем как уйти в кабинет, она даже кивнула мне и сказала: «Антон, сегодня в третьей части ты почти не смазал. Хороший звук. Продолжай в том же духе». Я чуть не подавился воздухом. Похвала от Алины Воронцовой — это как снег в июле: красиво, но пугающе, и сразу ждешь подвоха. Наверняка вечером дома прилетит какое-нибудь «но», которое перечеркнет всё это минутное признание. Я достал телефон, полистал ленту, но буквы расплывались. В голове всё еще крутился Рахманинов, зудел где-то под коркой, заставляя пальцы непроизвольно дергаться на коленях. Домой не хотелось. Дома — тишина, вылизанная до блеска чистота и ощущение, что я здесь просто экспонат в маминой коллекции музыкальных достижений. В консерватории хотя бы был шум. И шум не заставил себя ждать. Из 304-го класса, который обычно пустовал в это время, донеслись звуки. Сказать, что это была плохая игра — значит оскорбить всех плохих пианистов мира разом. Это была катастрофа. Кто-то яростно терзал инструмент, путая педали и промахиваясь мимо клавиш с такой уверенностью, будто так и надо. Хромой ритм, рваные аккорды… Это было похоже на то, как если бы медведя заставили танцевать чечетку на минах, предварительно отобрав у него слух. — Господи, да за что… — выдохнул я. Мое внутреннее «я», воспитанное матерью-профессором и десятилетиями академической муштры, просто взвыло. Это было физически больно. Знаете, как звук пенопласта по стеклу? Вот это было оно, только в музыкальном эквиваленте. Пятая симфония Бетховена в исполнении этого… умельца… превратилась в предсмертные хрипы раненого зверя. Я встал. Ноги сами понесли меня к двери. Я не собирался устраивать скандал, честно. Хотелось просто посмотреть в глаза существу, которое так искренне и самозабвенно издевается над инструментом. Я толкнул тяжелую дубовую дверь без стука. За роялем сидел парень. Спина ссутулена так, что позвонки выпирали сквозь тонкую ткань футболки, локти торчали в стороны — классическая ошибка самородок-недоучек, возомнивших себя виртуозами. У него была какая-то потрепанная куртка, брошенная на соседний стул, волосы взъерошены. Он долбил по клавишам так, будто пытался выбить из них старый долг. — Слушай, — сказал я, прислонившись к косяку и стараясь, чтобы голос звучал максимально вежливо, насколько это вообще возможно, когда у тебя кровоточат уши. — Еще пара минут такого перфоманса, и из этого здания даже тараканы сбегут. В ужасе. Пожалей инструмент, он тебе ничего плохого не сделал. Это «Стейнвей», а не боксерская груша. Парень замер. Клавиша «си» малой октавы жалобно звякнула и затихла. Он медленно повернул голову. Лицо незнакомое, дерзкое. Глаза живые, с какой-то смешинкой, которая меня сразу задела. Он не выглядел испуганным или пристыженным. Скорее… развлеченным. — О, — он усмехнулся, не убирая рук с клавиатуры. — Какие люди. Интеллигенция пришла учить жизни? А я думал, вы тут все только шепотом разговариваете и какаете радугой под Шопена. — Мы тут занимаемся музыкой, — я прошел внутрь, морщась от запаха его дешевых сигарет, который, кажется, пропитал его насквозь. — А то, что делаешь ты — это состав преступления. Статья за жестокое обращение с классикой. — Да ладно тебе, маэстро, — он развернулся ко мне на табурете, закинув ногу на ногу. Вид у него был максимально неформальный: драные джинсы, какие-то фенечки на запястье. — Я просто ищу нужные ноты. Они прячутся, суки. Приходится выманивать силой. — Они не прячутся, они в ужасе дезинтегрируются, когда видят твою постановку рук, — я скрестил руки на груди, рассматривая его как какой-то странный экспонат. — Ты вообще кто? Я тебя здесь раньше не видел. Студент? — Ага, факультет «как просрать жизнь и не заметить», — он хохотнул. — Да не, я тут так… подрабатываю. Мебель там подвинуть, инструменты перетащить, когда грузчиков не хватает. Ну и мама у меня тут… неважно. Короче, ключи у меня есть, а желания научиться этой вашей магии — еще больше. — Это не магия, — я поморщился. — Это труд. Каторжный. А у тебя руки стоят так, будто ты не на рояле играешь, а корову доишь. Парень вдруг прищурился, и его насмешливый тон стал чуть острее. — Слушай, умник. Ты вот сейчас такой важный стоишь, замечания делаешь. А я тебя видел пару дней назад в большом зале. Ты там репетировал. Я напрягся. Не люблю, когда за мной наблюдают вне официальных выступлений. — И что? — Да ничего. Играешь ты как бог, тут базару нет. Техника, звук — я аж рот открыл. Но вот что забавно… — он спрыгнул с табурета и подошел ближе. Он был чуть выше меня и как-то… шире в плечах, что ли. — Я видел, как у тебя пальцы не слушались на финальных аккордах. Сжимал их в кулаки, будто отогреть пытался. И на рояль смотрел так, словно боишься, что он тебя укусит. Странно это, не находишь? Внутри всё похолодело. Горло сжало — я даже сглотнул с трудом. Откуда он… Неужели это настолько заметно? Я-то думал, что за маской холодного профессионализма скрываю всё. А тут какой-то парень с улицы, грузчик, ткнул меня носом в мой самый главный страх. — Ты несешь чушь, — отрезал я, чувствуя, как щеки начинают гореть. — У пианистов бывает мышечное переутомление. Тебе этого не понять, раз ты дальше «собачьего вальса» не продвинулся. — Да брось, — парень снова усмехнулся, ничуть не обидевшись. — Переутомление — это когда пальцы деревенеют. А у тебя в глазах — чистый, дистиллированный ахуй. Тараканы, про которых ты говорил, уже, по ходу, от смеха поумирали. «Великий Воронцов боится клавиш» — отличный заголовок для газеты, а? Я стоял, сжимая кулаки в карманах. Хотелось его ударить. Или уйти, громко хлопнув дверью. Но я стоял как вкопанный, потому что он попал в самую точку. И это было так больно, что на миг даже дышать перехватило. — Что тебе нужно? — спросил я сквозь зубы. — Познакомиться для начала, — он протянул руку. — Влад Горелов. Музыкант… ну, в душе. И периодический вредитель инструментов. Я проигнорировал руку. Вежливость вежливостью, но это уже перебор. — Антон. — Очень приятно, Антон, — Влад ничуть не смутился, убрал руку в карман. — Слушай, я человек простой. Вижу проблему — ищу решение. Проблема: я играю как дебил. Решение: мне нужен кто-то, кто не будет заставлять меня учить биографию Баха три часа, а просто покажет, как не ломать пальцы. Стань моим репетитором. Я рассмеялся. Это было так нелепо, что даже злость немного отступила. — Ты шутишь? Ты хоть понимаешь, сколько стоит час занятий у студента моего уровня? И вообще, у меня нет времени на… это. — Да ладно тебе, не ломайся, как старая виолончель, — Влад снова вальяжно облокотился на рояль. — Я ж вижу, что тебе здесь тошно. Ты из тех, кто из консерватории уходит только потому, что здание закрывают. Я тебе заплачу. Не золотые горы, конечно, но на нормальный хавчик хватит. — Дело не в деньгах, — я замялся, подбирая слова. — Это просто… непрофессионально. Есть педагоги, есть подготовительные курсы. Почему я? — Потому что ты молодой, — он подался вперед, и его голос стал чуть серьезнее, хотя насмешка никуда не делась. — У тебя взгляд свежий. Эти ваши профессора — они ж как мумии. Закостенелые, пахнут нафталином и партитурами времен очаковских и покоренья Крыма. Они меня через пять минут выкинут, потому что я «не соответствую канонам». А ты… ты хоть и строишь из себя аристократа, но ты живой. И ты понимаешь, что музыка — это не только чистые ноты, но и когда внутри всё горит. Я посмотрел на него. Влад ждал ответа, и в его взгляде была какая-то странная, обезоруживающая уверенность. Я задумался. Репетиторство… Это означало, что мне придется проводить здесь еще больше времени. Или в каком-нибудь другом классе. Это был идеальный, железобетонный повод не возвращаться домой сразу после пар. Если мать спросит, я всегда могу сказать, что взял дополнительную практику или… ну, что-нибудь придумаю. Это возможность сбежать от её вечного пиления, от контроля, от этого ощущения, что за каждым моим шагом следят под микроскопом. А этот Влад… он был другим. Совершенно не из моего мира. Грубый, наглый, но в нем была какая-то свобода, которой мне не хватало так сильно, что аж зубы сводило. — Ладно, — сказал я, стараясь сохранить остатки надменности. — Допустим. Но только ради того, чтобы мои уши больше не страдали от твоего «Бетховена». Влад расплылся в широкой улыбке. — Красава! Знал, что договоримся. Сколько за час берешь, маэстро? — Денег не надо, — я поморщился. Брать у него деньги казалось чем-то неправильным, да и не в них было дело. — У меня есть условие. Одно, но железное. — Валяй, — Влад приготовился слушать. — Ты будешь делать только так, как я скажу. Никаких «я так чувствую» или «мне так удобнее». Если я говорю играть гамму фа-диез минор два часа подряд — ты играешь. Если я говорю, что ты сидишь как горбун из Нотр-Дама — ты выпрямляешься. Беспрекословно. Я здесь главный. Понял? Влад на секунду замолчал, рассматривая меня так, будто видел впервые. Потом он тихо хмыкнул и подмигнул. — Ого, какие мы властные. Ладно, Антон, договорились. Буду твоим послушным падаваном. Только чур плетью не бить, я натура ранимая. — Посмотрим, — я невольно улыбнулся, хотя тут же постарался придать лицу серьезное выражение. — Завтра в семь вечера в 412-м. Там обычно никого. И не опаздывай. Я не терплю непунктуальности. — Есть, босс! — Влад шутливо отдал честь и снова плюхнулся на табурет. — Ну что, может, для начала покажешь класс? Жахни что-нибудь, чтоб я окончательно осознал свою ничтожность. — Обойдешься, — сказал я, уже направляясь к выходу. — На сегодня лимит музыки исчерпан. Иди работай… или что ты там делаешь. Я вышел в коридор и выдохнул. В груди перестало жечь — словно спазм, который держался годами, на миг ослабил хватку. В голове вместо Рахманинова крутилась мысль о том, что завтрашний вечер обещает быть как минимум нескучным. — Семь вечера, маэстро! Не забудь надушиться! — донеслось из класса, а следом — очередной чудовищный аккорд. Я покачал головой и пошел навстречу матери, которая уже выходила из своего кабинета. Сейчас начнется обычная рутина, но у меня теперь был секрет.