Метроном

Прошла неделя. Семь дней, которые я провел в попытках совершить невозможное — привить Владу зачатки музыкальной дисциплины. Если бы мне кто-то сказал, что обучение взрослого человека элементарным вещам может быть настолько изматывающим, я бы, наверное, просто заперся в своей комнате и не выходил до конца семестра. Мы занимались в 412-м классе. Старый инструмент, облупившаяся краска на подоконниках и этот вечный запах пыли и канифоли. Влад был… сложным. Нет, слово «сложный» тут не подходило. Он был как стихийное бедствие, которое ты пытаешься загнать в рамки пятилинейного стана. — Влад, сука, ну какой ля-бемоль? — я в сотый раз выдохнул, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая тяжесть. — Мы играем гребаную гамму До-мажор. Тут нет диезов. Тут нет бемолей. Тут просто белые клавиши. Семь штук. Ты можешь просто нажимать их по порядку? Влад сидел на табурете, ссутулившись так, что у любого преподавателя по специальности случился бы инфаркт. Его пальцы, привыкшие к грифу гитары и рваным ритмам переходов, на клавишах казались слишком длинными и неповоротливыми. — Антоха, ну не душни, — он обернулся ко мне, и в его глазах опять плясали эти бесовские искорки. — Так же скучно. Я добавил проходящий звук. Слышишь? Оно сразу задышало. Появился характер. А так — ну, забор и забор. — Музыка — это не только «характер», Влад. Это структура. Если ты не выучишь структуру, твой «характер» будет звучать как пьяный бред в три часа ночи. Ты пришел ко мне за чем? Чтобы играть «чисто». Так вот, «чисто» — это когда ты попадаешь в те ноты, которые написаны, а не в те, которые тебе приснились. Я прошелся по классу. Шаги эхом отдавались от высоких потолков. На стене висел портрет Шопена — он смотрел на нас с таким выражением лица, будто сам хотел выйти из рамы и дать Владу по рукам. — Давай еще раз. С первой ступени. И следи за аппликатурой. Третий палец перекидывай вовремя, а не когда тебе удобно. Влад вздохнул, демонстративно встряхнул кистями и снова положил руки на клавиатуру. Первые три ноты прозвучали сносно. На четвертой он опять «поплыл». Вместо четкого удара — какой-то вялый шлепок, а потом — бам! — он намеренно ударил по басам, превращая классическое упражнение в подобие какой-то кабацкой импровизации. — О! Вот это уже рок-н-ролл! — он довольно оскалился. — Это говно, Влад. Это полное говно, — я сорвался. — Мы потратили сорок минут на одну октаву. Ты споришь из-за каждого замечания. Ты играешь не по правилам, ты постоянно перебиваешь. Тебе кажется, что это весело? Тебе кажется, что ты такой непризнанный гений, которому не нужны каноны? Я стоял над ним, чувствуя, как лицо заливает краска. Голос срывался, в горле застревал комок ледяной злости. — Ты ведешь себя как раздолбай. Ты не ценишь ни мое время, ни свои возможности. Ты должен сидеть смирно. Ты должен слушать каждое мое слово. Ты должен… И тут я замолчал. Слова застряли, будто я подавился колючей проволокой. Договорить я не мог. «Ты должен». «Смирно». «По правилам». Перед глазами на секунду поплыло. Я увидел себя со стороны — не высокого, худощавого парня в растянутом свитере, а женщину с безупречной осанкой и ледяным голосом. Алину Воронцову. Я слышал ее интонации в своем крике. Я чувствовал ее праведный гнев в своей груди. Блядь. Я ведь сейчас делал то же самое. Я пытался сломать его, вытравить из него эту живую, пускай и кривую искру, просто потому, что она не вписывалась в учебник. Я превращался в того, кого ненавидел больше всего на свете. Неужели я для матери — такой же Влад? Неужели всё мое сопротивление, всё мое желание просто дышать для неё выглядит как этот «фальшивый ля-бемоль»? Я медленно опустился на стул у окна и закрыл лицо руками. В классе повисла тяжелая, ватная тишина. Было слышно только, как за окном гудит ветер и где-то в коридоре хлопает дверь. — Антох? — голос Влада прозвучал непривычно серьезно. Я не ответил. Мне было противно от самого себя. Внутри всё сжалось в тугой узел. Я чувствовал себя не учителем, а каким-то мелким надзирателем в музыкальной тюрьме. — Эй, ну ты чего… Перегнул я, ладно. Я почувствовал, как он встал и подошел ближе. Влад не привык видеть меня таким — я всегда держал лицо, всегда был этой «профессорской дочкой», застегнутой на все пуговицы. А сейчас я просто сидел и пытался не развалиться от осознания собственной никчемности. — Антон, — он тронул меня за плечо. — Ок, я понял. Больше не косячу. Честно. Давай по новой. С первой ступени. Третий палец, все дела. Я постараюсь. Я убрал руки от лица и посмотрел на него. Влад стоял рядом, и в его взгляде не было привычного вызова. Он выглядел… виноватым? Это было так странно. Уличный боец, который никого не боялся, вдруг спасовал перед моим минутным срывом. — Всё нормально, — я откашлялся, пытаясь вернуть голосу твердость. — Просто… просто голова разболелась. Продолжим завтра. На сегодня хватит. — Ну уж нет, — Влад тряхнул головой. — Ты сейчас выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили. Занятия отменяются. Режим «учитель-зануда» — офф. Мы идем есть. — Влад, я не… — Никаких «не». Я Катьке обещал, что мы сегодня пересечемся. Она тут в кафешке неподалеку сидит, ждет. Пойдем, подышишь хоть. А то ты в этой консерватории скоро мхом зарастешь. Я хотел отказаться. Мой внутренний график орал, что мне нужно идти домой и еще два часа долбить этюды Листа. Но мысль о возвращении в пустую, давящую квартиру, где каждый шорох контролируется матерью, была невыносимой. — Ладно, — выдохнул я. — Пошли. Кафе было самым обычным. Не те пафосные заведения на Невском, куда мать водила меня «в люди», и не дешевые забегаловки с пластиковыми вилками. Обычное место с деревянными столами, приглушенным светом и запахом поджаренного хлеба и кофе. Катя сидела за дальним столиком. Перед ней стоял стакан с каким-то оранжевым напитком, а рядом на стуле лежал футляр от скрипки. Бойкая девчонка, которая вечно куда-то бежала с нотами под мышкой. — О, живые! — Катя махнула нам рукой, когда мы подошли. — Влад, ты его всё-таки не доконал? — Почти, — Влад плюхнулся на стул и сразу притянул к себе меню. — Он сегодня был в режиме «Николай Андреевич Римский-Корсаков во время ПМС». Страшный человек. — Привет, Антон, — Катя улыбнулась мне. — Садись, не стой над душой. Мы тут все свои. Я неловко присел на край стула. Чувство неуклюжести не покидало меня. Я привык к другим компаниям — где обсуждают интерпретации Рихтера или новую постановку в Мариинке. А здесь всё было… проще. И от этого сложнее для меня. — Ну, рассказывай, — Катя подперла подбородок ладонями, рассматривая меня с нескрываемым любопытством. — Как это вообще — учить вот ЭТО? — она кивнула на Влада, который в этот момент пытался разобрать мелкий шрифт в меню, забавно щурясь. — Это… интересный опыт, — подобрал я слово. — У него есть слух. Феноменальный, на самом деле. Но он абсолютно не приспособлен к академической системе. — Еще бы! — рассмеялась Катя. — Влад и система — это как скрипка и боксерская перчатка. — Слышь, — Влад оторвался от меню. — Я, между прочим, сегодня выучил, где находится нота «Фа». Это прогресс! — Поздравляю, — хмыкнула Катя. — Глядишь, к тридцати годам и до «До» доберешься. Подошла официантка — симпатичная девушка в коротком фартуке. Влад тут же преобразился. Весь его боевой настрой сменился мягким, обволакивающим обаянием. — Девушка, а скажите, ваш «фирменный десерт» так же сладок, как ваша улыбка? — он выдал это с такой обезоруживающей наглостью, что официантка невольно покраснела и заулыбалась. — Он с малиной, — ответила она, поправляя прядь волос. — Тогда нам три. И кофе. Самый крепкий, чтобы мой друг наконец-то перестал смотреть на мир как на похоронную процессию, — Влад подмигнул ей, а потом обернулся ко мне. — Да расслабься ты, Антоха. Съешь пирожное, забудь про свои диезы. Жизнь проходит, пока ты там за белые и черные клавиши цепляешься. — Профессорский сынок в репетиторы подался, — Катя перевела тему, видимо, заметив мою реакцию. — Зачем тебе это, Антон? Денег не хватает? Или это такой акт бунта против матушки? — Не попала, — честно ответил я, сам удивившись своей откровенности. — Хотелось чего-то… настоящего. Не по программе. — Ну, настоящего у нас завались, — хохотнул Влад. — У нас вчера в коммуналке баба Шура устроила перфоманс — пыталась выгнать призрака своего покойного мужа с помощью швабры и святой воды. Вот где драма, вот где экспрессия! Глеб предлагал записать звук, как она орет, и наложить на бит. Они начали рассказывать про свою группу, про Глеба — басиста, который мог заснуть прямо во время репетиции, про то, как они выступали в каком-то подвальном клубе, где из колонок шел дым, а зрителей было три человека и одна хромая собака. Влад травил байки, активно жестикулируя, Катя постоянно его подкалывала. Я сидел, слушал и впервые за долгое время поймал себя на том, что внутри наконец отпустило. Не скребло. Не жгло. Мне не нужно было ничего доказывать. Не нужно было соответствовать фамилии. Я просто сидел в дешевом кафе и слушал чужую жизнь. Принесли десерты. Малина была кисло-сладкой, кофе — обжигающим. — О, глядите! — Влад указал на ту же официантку, которая теперь принимала заказ у столика в углу. — Видели, как она посмотрела? Все, я в любви. Катя, отдавай скрипку, буду серенады петь прямо здесь. — Ешь свое пирожное, Казанова недоделанный, — Катя толкнула его в плечо. Мы просидели в кафе больше часа. Разговор перетекал с музыки на кино, с кино на странных прохожих за окном. Влад иногда вставлял крепкое словцо, но здесь, в этой атмосфере, это не резало слух, а наоборот — добавляло какой-то честности. Я смотрел на них и думал: они ведь тоже музыканты. Но они не «роботы». У Кати под ногтями были следы от канифоли, у Влада — мозоли от гитарных струн, и они оба любили музыку так, как я, наверное, разучился любить еще в музыкальной школе. Когда мы вышли на улицу, уже совсем стемнело. Питер дышал сыростью и огнями фонарей. Моросило — не дождь, а мелкая водяная взвесь, которая оседала на лице и куртке, заставляя зябко поводить плечами. — Ну что, до завтра, маэстро? — Влад протянул мне руку. — До завтра, — я крепко пожал его ладонь. — И чтобы без ля-бемолей в мажоре. — Ничего не обещаю! — он рассмеялся, накинул капюшон и зашагал в сторону метро вместе с Катей. Я остался стоять на тротуаре. Ветер пробирал до костей, но внутри было странно и тихо. Я знал, что дома меня ждет тяжелый разговор с матерью о том, где я пропадал лишние три часа. Я знал, что завтра снова буду беситься в 412-м классе. Но сейчас, глядя на то, как в лужах дрожат и расплываются отражения фонарей, я чувствовал себя… неуклюжим, немного грустным, запутавшимся.