Метроном

Парадная встретила меня привычным запахом старого камня и дорогого парфюма — смесь, которая в нашей семье заменяла уют. Лифт, как назло, застрял где-то наверху, и я поплёлся по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в голове эхом недавнего смеха Влада. Там, в кафе, всё было просто: липкий стол, паршивый кофе и ощущение, что мир принадлежит тебе. А тут, чем выше я поднимался по ковровой дорожке, тем сильнее сжималось горло, пальцы начинали не слушаться, словно я возвращался не домой, а в вакуумную упаковку. Перед дверью я замер. В отражении медной таблички — смутный силуэт. Поправил воротник, пригладил волосы, стер с лица это дурацкое выражение человека, который только что был... ну, нормальным. Живым. Я буквально чувствовал, как натягивается на лицо привычная маска «золотого мальчика», за которую не пробиться ни одной лишней эмоции. Ключ повернулся в замке почти бесшумно, но я знал — она слышит. У матери был слух, заточенный под фальшивые ноты и мои шаги. Она различала малейшее изменение ритма. — Ты поздно, — раздалось из глубины коридора. Голос ровный, как по линейке отчерченный. Мама стояла в дверях кухни. В синем халате, идеально прямая, будто она и дома не снимала этот невидимый корсет из приличий и долга. В руке — тонкостенная фарфоровая чашка. Она не кричала, нет. В нашей семье не кричат. У нас убивают вежливостью, медленно и аккуратно. — Задержался, мам. Прости, — я скинул ботинки и постарался не смотреть ей в глаза. Коридор сжимался, свет люстры давил сверху тяжелой желтизной. — Задержался? — она приподняла бровь, и этого жеста хватило бы за любой скандал. — Занятия закончились два часа назад. Профессор Ковалёв звонил, спрашивал, почему ты не остался на дополнительный разбор партитуры. Он очень на тебя рассчитывал, Антон. Сказал, что у тебя сегодня была... рассеянная техника. — Я просто... — «Бля, ну что "просто"?» — ...решил прогуляться. Голова разболелась от этих нот. Они будто впились в мозг. — Прогуляться? В такую погоду? — она подошла ближе, и я невольно затаил дыхание. — От тебя пахнет... чем-то жареным. И дешевым табаком. Ты был в закусочной? Я почувствовал себя школьником, которого поймали с сигаретой за гаражами. Хотя мне давно не двенадцать, под этим взглядом я снова становился маленьким и провинившимся. — Мы выпили кофе. С ребятами. — С какими ребятами, Антон? С теми, кто научит тебя ценить фастфуд больше, чем Рахманинова? С теми, чей потолок — твоя низшая ступень? — она вздохнула, и в этом вздохе было столько мировой скорби, что мне захотелось просто провалиться сквозь паркет. — Раздевайся и иди ужинать. Я приготовила индейку. Она уже три раза остыла. На кухне было слишком чисто. Ни одной лишней крошки на скатерти, воздух без запаха, только свет лампы под уютным абажуром, который сейчас казался прожектором в допросной. Мать поставила передо мной тарелку. Нож и вилка лежали идеально параллельно, как хирургические инструменты. — Ешь. Тебе нужны силы. Эти круги под глазами... — она коснулась моей щеки, и я невольно дернулся. Рука у неё была прохладная и очень сухая, пахнущая кремом и старыми нотными листами. — Я же для тебя стараюсь. Покупаю лучшие витамины, договариваюсь с врачами, чтобы у тебя не было зажимов в кистях. Каждая твоя связка — это мой вклад, Антон. А ты... шатаешься непонятно где. — Мам, я просто поел в кафе, — буркнул я, ковыряя вилкой мясо. Оно было идеально приготовленным и абсолютно безвкусным. — Это неуважение к своему организму. И к моему труду. Музыка — это дисциплина, Антон. Тотальная. Ты не можешь одной ногой быть в консерватории, а другой — в какой-то подворотне. Я тебя люблю и о тебе забочусь. Я хочу, чтобы у тебя было будущее. Не как моё, не как… Ты понял. Я молчал. Жевал сухую индейку, которая комом вставала в горле. В голове крутилась мысль: «Да если бы ты знала, что я сегодня слушал истории парня с перехода, ты бы, наверное, меня святой водой облила. Или сразу в психушку сдала». Но я молчал. Умение молчать — мой главный талант, доведенный до совершенства годами этой тихой войны. — Мне страшно за тебя, — вдруг тихо сказала она, садясь напротив. Лампа подсвечивала её лицо снизу, делая похожим на маску в театре теней. — Ты становишься таким же... непредсказуемым. Эти твои «прогулки», эти отговорки. Этот взгляд «в никуда». Она замолчала, и я понял, к чему всё идет. Мы оба знали, о чём сейчас заиграет пластинка. — Знаешь, Дима тоже начинал с этого, — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, сцепив пальцы в замок. — Сначала «просто прогулки», потом — какие-то сомнительные компании, джазовые клубы, ночные смены в барах... Он думал, что он особенный. Что ему правила не писаны. Что он может жить так, будто ему никто не указ. Только вот Дима никогда меня не слушал. Я замер с вилкой в руке. Опять. Изо дня в день всё повторяется. Мы все ходим по этому бесконечному кругу. — Он просто выбрал другой путь, мам, — тихо сказал я, глядя на свое отражение в начищенном боку чайника. — Другой путь? — она горько усмехнулась, и этот звук полоснул меня по нервам. — Путь в никуда. Путь предательства собственного таланта. Он выбросил всё, что я в него вложила. Каждую минуту, каждую копейку, каждое мое седое волокно. Хочешь так же закончить? — Он не предавал музыку, он просто... — я хотел сказать «хотел дышать», «хотел, чтобы его любили не за беглые пальцы», но вовремя прикусил язык. — Он предал семью! — её голос стал острее, в нем лязгнул металл. — И я не допущу, чтобы ты повторил этот сценарий. Я живу тобой, Антон. Вы — единственное, что у меня было, есть и будет. Я всегда жила тобой и Димой. А сейчас мои надежды, мой успех, смысл моей жизни — всё в тебе. Ты должен сосредоточиться на главном. Этот конкурс — твой единственный шанс не скатиться туда, куда ушел Дмитрий. Ты понимаешь? Она смотрела на меня так, будто я был последней щепкой в океане, за которую она цеплялась мертвой хваткой. В её глазах была такая смесь любви и удушающего контроля, что мне стало физически нечем дышать. Забота, от которой хочется вскрыть вены прямо над этой безупречной скатертью. — Да, мам. Я понимаю. — Нет, не понимаешь! Если бы понимал, не тратил бы время на эти шатания. Тебе нужно общение с этими... посредственностями? С людьми, у которых нет будущего? Внутри начало закипать. Злое, горячее чувство, которое я обычно успешно давил, загоняя в самый низ. Посредственности? Влад — посредственность? Да он за пять минут в переходе выдает больше жизни, чем я за год у твоего рояля, пытаясь выжать из себя «правильную» эмоцию. — Они нормальные люди, мам, — сказал я чуть громче, чем следовало. Вилка звякнула о тарелку слишком резко. — Нормальные люди не тратят жизнь на пустоту! У тебя есть дар! Божий дар, Антон! А ты его в грязи валяешь! — А может, Димы здесь нет, потому что ты его просто задушила? — выпалил я. Слова сорвались с губ раньше, чем я успел их отредактировать. Тишина наступила мгновенно. Слышно было только, как натужно тикают часы в гостиной и тихо трещат лампы. Мать медленно опустила чашку. Её лицо побелело, губы превратились в тонкую нитку. Блядь... — пронеслось у меня в голове. — Что я несу? Я испугался собственной смелости. Мне стало страшно — будто я только что на её глазах разбил дорогую вазу или, хуже того, сфальшивил на конкурсе. Мать смотрела на меня с таким выражением, будто я её ударил. — Извини... — я быстро опустил глаза в тарелку. — Прости, мам. Я не это имел в виду. Я очень устал сегодня. Ковалев правда меня загонял. Я глупость сморозил, не слушай меня. Пожалуйста. Я затараторил, пытаясь засыпать словами дыру, которую только что пробил в нашем хрупком перемирии. Я не был готов к открытой войне. Вообще не хочу с ней воевать. У меня не было сил уйти, не было сил даже просто хлопнуть дверью. Она молчала еще секунд десять, которые показались вечностью. А потом выдохнула — так, будто выдохнула остатки жизни. — Иди в комнату, Антон, — тихо сказала она. — Ты действительно переутомился. Я завтра поговорю с профессором, чтобы он немного снизил нагрузку. Тебе нужно выспаться. И попить магний. Посидишь дома пару дней, придешь в себя. — Нет, не надо, я справлюсь, — я быстро встал, едва не опрокинув стул. — Спасибо за ужин. Прости ещё раз. Я почти бегом скрылся в своей комнате и прижался спиной к двери, щелкнув замком. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая пульсом в висках. Придурок, — обругал я себя, сползая по двери. — Какой же ты жалкий придурок. Сказал «А» — и сразу в кусты. В комнате было темно, только свет фонаря с улицы рисовал на стене кривые тени деревьев, похожие на тянущиеся ко мне руки. Я упал на кровать прямо в одежде. Дима. Опять он. Его комната за стеной — закрытая на ключ, стерильно чистая, как реликвия утраченных надежд. Мать ходит туда каждую субботу «протирать пыль», хотя там нечему пылиться. Она говорит о нём так, будто он просто уехал в долгую и очень постыдную командировку. Но при этом хранит его старые дневники. А может, он и правда просто сбежал? От этого синего халата, от этих паровых индеек, от этого вечного: «Музыка — это дисциплина», «Ты должен быть лучшим», «Ты — это я». Мать видела в нем свои нереализованные мечты. Свои амбиции, свои надежды, которые перечеркнула ради семьи. Теперь продолжение видит и во мне. Я должен быть благодарен ей. Я закрыл глаза. В темноте всплыло лицо Влада. Он смеялся, откинув голову назад, и ветер трепал его вечно нечесаные волосы. Ему было плевать на мнение всех остальных, кроме своего. Он просто был. Здесь и сейчас. А я... я был вложением. Удачным проектом собственных нереализованных надежд и стремлений. Бля, как же тошно от себя. Ляпнул глупостей не подумав, — пронеслось в голове, когда я перевернулся на бок и кутался в запах чужого табака. За дверью послышались тихие, едва уловимые шаги матери. Она постояла у моей комнаты — я буквально чувствовал её присутствие сквозь дерево, — наверное, прислушиваясь, проверяя, не сорвался ли я снова. А потом прошла дальше. Скрипнула дверь в комнату Димы. Она опять там. Ищет ответы в его старых нотных тетрадях или просто сидит в тишине, пытаясь понять, в какой момент её идеальный план дал трещину и почему её любовь превращается в яд для тех, кого она любит. Зачем мать превращает нас в себя? Я натянул одеяло на голову. Сегодня... сегодня я хотя бы на секунду позволил себе подумать правду. И от этой правды внутри немного отпустило. Но легче не стало.