Метроном

Короче, погода сегодня решила меня утопить. Ветер выдувает последние мозги, а я прусь в эту консерваторию как на свидание. Самому дико. Раньше я мимо этого здания пролетал и думал: «Склад нафталиновых дедов». А теперь вот кеды по лужам шлепают, и сердце колотится, как ненормальное. И всё из-за него. Из-за Антона. Он, конечно, персонаж тот еще. Сидит за роялем — то ли принц, то ли восковая фигура. Весь застегнутый, спина прямая, взгляд — будто я сейчас на экзамене, а не гаммы долблю. Мы сидим в этом классе, пахнет старым деревом и пылью, которая наверняка помнит еще царя. — Влад, ты опять смазал переход. Здесь не «примерно так», здесь четкая длительность. Левая рука опаздывает, ты ее волочешь за собой, — он тычет в клавишу, звук — вакуум, аж зубы сводит. — Слышу, Антох, — я чешу затылок, с волос капает на клавиши. — У меня пальцы — сосиски. К гитаре привыкли: зажал — ебанул. А тут ювелирка нужна. Я как слон в посудной лавке, усек? — Не ювелирка, а дисциплина, — отрезает он. — Музыка — это математика. Если не попадаешь в долю, эмоция превращается в шум. Давай еще раз, с двадцать четвертого такта. Медленно. Голос у него — как лед по стеклу. Чуть что не так — бровь домиком, губы в нитку. Я иногда подвисаю, смотрю на него и думаю: как можно быть таким правильным и таким... не от мира сего? Он гоняет меня за каждую мелочь, за каждый косой затакт. Другой бы уже плюнул, а мне... мне в этом есть какая-то опора. Он реально въезжает в процесс. Не часы отбывает, а пытается из меня, лба уличного, человека слепить. Пока он там чиркает в моих нотах, я втихаря его рассматриваю. Пальцы длинные, кожа бледная — порода, блин. Вены на запястьях тонкие, синие. И в голове, как назло, лезет всякое. Глеб бы на моем месте уже давно бы раскрутил, слова нашел. Да и я, честно, не монах. Антон — красивый, это факт. Лицо правильное, чистое. И я ж вижу: на девчонок он ноль внимания. В коридорах такие крали ходят, глазками стреляют, а он как слепой. Будто их нет. Может, он из наших? Ну, в смысле, по нашим лекалам. Похоже на то: ни разговоров про баб, ни взглядов в сторону юбок. Но с другой... он и на пацанов не смотрит. Он вообще будто в аквариуме живет. Герметичный. И вот смотрю я на его шею, на этот дурацкий воротник, и вдруг картинка: хватаю его за этот воротник, вжимаю в рояль, чтоб он по клавишам проехался спиной — вот тебе и «чистый звук». Интересно, он когда кончает, тоже про «дисциплину» думает? Или орет по-человечески? Бля, аж в жар бросило, реально. В паху потянуло, как от удара током. Сорвать бы с него эту маску правильности, увидеть его живого, потного, когда он контроль теряет. Но потом он поднимает на меня свои светлые, холодные глаза, и меня отпускает. Не, нельзя. Антон — он... он другой. Если я сейчас ломанусь, а он не в теме или просто испугается — всё, труба. Дружбе хана, занятиям хана. А мне с ним реально по кайфу. Он меня слышит. Он во мне, сука, копается, как будто там что-то ценное ищет. Короче, решил: дружба дороже. Секс — дело наживное, его везде найдут, а такого человека, чтоб и по музлу понимал, и не бесил — это штучный товар. Задвинул я эти мысли в самый дальний угол. Дружба — значит дружба. — Ты отвлекся, — заметил он, постукивая карандашом. — О чем думаешь? — Да так... о вечном, — усмехнулся я. — О том, что у тебя ресницы как у девчонки, а характер — как у моего школьного директора. Как это сочетается? Антон смутился, дернул плечом, отвел взгляд. — Ерунда. Давай к аккордам. Ты спросил про си-бемоль. Он создает тяготение... — Да в жопу тяготение, Антох! — перебил я. — Ты скажи: ты сам когда последний раз просто играл? Не по нотам, не для мамы, не для экзамена. А чтоб... ну, чтоб изнутри все говно вышло? Он посмотрел на меня как на пришельца. — Музыка — это и есть душа, выраженная через форму. Без формы это истерика. — Ну ты и зануда, — выдохнул я. — Ладно, проехали. Давай свои аккорды. Мы мурыжили клавиши еще минут сорок. Я потел, матерился про себя, но пару раз даже поймал то самое чувство, когда пальцы сами идут. Антон скупым кивком выдал «уже лучше». И внутри от этого его кивка так тепло разлилось, как будто я не аккорд взял, а гран-при. Странно, да? Мне реально почему-то стало важно, что он обо мне думает. — Ладно, — выдохнул он наконец, закрывая тетрадь. — На сегодня хватит. У меня голова пухнет от твоих импровизаций. Ты вообще зачем за клавиши взялся, Влад? Тебе гитары мало? Ты же, я вижу, презираешь всё это. Дисциплину, правила, классику. Я откинулся на стуле, вытащил из кармана мятую пачку сигарет, вспомнил, где мы, и просто крутил её в пальцах. — О, это тема, — усмехнулся я. — Позвали меня в группу. «Фантомные боли». Там лидер — мужик серьезный, с опытом. Лет на пять старше, но варит так, что я рядом с ним школота. Инди-рок, мрачняк, депресс — всё, как мы любим. Я им свою песню принес, они въехали, говорят: «Берем». Но он сказал: под одну гитару — слабо. Надо жирнее, аранжировку менять. И клавиши там прямо просятся — подклады, переборы, чтоб мороз по коже. И я решил: сам сделаю. Никто, кроме автора, не прочувствует, понимаешь? Не хочу, чтоб левый чел мне там пиликал. Антон посмотрел внимательно. Глаза у него стали другие — живые, заинтересованные. — Твою песню одобрили? — переспросил он. — О чем она? — Да так... — я замялся, что на меня не похоже. — Про жизнь. Про то, как мы все бежим, а прибегаем в никуда. Про этот город, который жует и выплевывает. — Спой, — сказал он. Не попросил, а именно сказал. — Че, здесь? — я оглянулся на дверь. — Тут же стены уши имеют. Твоя маман или кто из профессоров услышит — инфаркт хватит. У меня там не про лютики. — Моя мать на заседании, — Антон мотнул головой, в глазах мелькнуло что-то упрямое. — Спой, как ты ее задумал. Я должен понять, куда двигаться с клавишами. Нужно услышать костяк. Я пожал плечами. Ну, хочет принц зрелищ — будет зрелище. Достал гитару из чехла, подстроил. Гитара у меня боевая, в царапинах, но звук — честный, хриплый. — «Метроном» называется, — сказал я, усаживаясь поудобнее. Провел по струнам. Звук в этом высоком классе поплыл под потолок, как будто сам искал выход. Я закрыл глаза, как делаю на улице, когда надо отгородиться от прохожих. Забыл про консерваторию, про дисциплину, про правильную посадку. Просто начал выплескивать. Я не хотел входить в ту дверь, Я не хотел гореть в огне, Но выбор отняли теперь — Лишь пепел остается здесь... Пел жестко. Рвал связки, хрипел, когда голос срывался в крик. Эта песня — про счетчик в голове, который тикает, отмеряя время до крышки. В какой-то момент открыл глаза и запел прямо в него. Увидел, как он побелел, как замер, будто его парализовало. Я не вернусь оттуда, Где гаснет силуэт... Закончил на грязном аккорде, который еще долго вибрировал. Кажется, сейчас мент родился. Было слышно, как дождь по карнизу долбит. Я посмотрел на Антона — и мне реально поплохело. Он был белый, как стена. Кожа серая, глаза огромные, зрачки — на весь глаз. Губы трясутся, и он их облизывает, будто во рту пустыня. Пальцы вцепились в край рояля так, что костяшки побелели. Как будто держится, чтоб не упасть. — Э, Антох? — я подался вперед, гитару в сторону отставил. — Ты чего? Эй, ты меня пугаешь. Плохо? Он молчал. Секунд десять просто смотрел сквозь меня. Потом сглотнул — я этот звук услышал. — Я... я слышал её, — голос севший, чужой. — Где слышал? — не понял я. — Я её на улице пару раз играл и на репе. — В переходе, — он поднял на меня глаза. И там было столько боли, что мне захотелось отвернуться. — На Невском. Дождь шел. Я с концерта шел. И ты... ты пел это. Влад, я три дня отойти не мог. Мелодия в голове застряла, как заноза. Я всё пытался понять, почему это так... — он запнулся, — почему это так выворачивает. Это было по-настоящему. И страшно. Я офигел. Знал, что песня цепляет, люди в переходе останавливались. Но чтобы этот мальчик правильный, отличник, так пронялся... Чтобы носил это в себе... — Да ладно, — я попытался сбить напряжение, хоть внутри всё сжалось. — Обычная чернуха. Жизнь такая. Чего ты так расстроился? Это ж просто песня. — Это не песня, — отрезал он, и голос дрогнул. — Ты не понимаешь, что ты делаешь. Она слишком… — Антон не договорил, будто боялся сказать что-то лишнее. Он резко встал, отошел к окну, встал спиной. Я видел, как под пиджаком ходуном ходят плечи — его трясло. Я подошел, остановился в шаге. Тронуть побоялся — он сейчас как оголенный провод. — Слышь, Антон, — сказал тихо. — Ты это... извини, если накрыло. Я не хотел. Случилось чего? Расскажи. Депрессия или типа того? Не молчи, хуже будет. Он дернул плечом, не давая прикоснуться. — Ничего не случилось, — в стекло. — Просто песня тяжелая. Забудь. Давай закончим. Мне нужно... мне надо идти. — Ага, забудь, — хмыкнул я. — Ты на себя посмотри. Ты будто призрака увидел. Я начал медленно убирать гитару. В голове крутилось: за его реакцией стоит что-то огромное, личное. Мать так достала, что мой «Метроном» стал последней каплей? Лезть не стал — Антон скрытный, начнешь давить — захлопнется. Но интерес мой к нему вырос до неба. Он не просто «правильный». В нем такая глубина, что мне, сука, дико хочется нырнуть. — Знаешь, — сказал я, застегивая чехол. — У нас завтра репетиция с группой. Настоящая, на точке. С барабанами, с басом. Приходи, а? Антон обернулся. Бледность потихоньку отпускала, но взгляд оставался тяжелым. — Зачем? — Ну как зачем? — я развел руками. — Посмотришь, как нормальные пацаны музыку делают. Побудешь там, где не надо спину держать и за каждый аккорд отчитываться. Да и подскажешь, если я на клавишах лажать буду. Ты ж теперь мой гуру. Пошли, Антох. Тебе полезно из стен вылезти. А то заплесневеешь тут со своим Бахом. Он долго смотрел, взвешивал. Я стоял, улыбался во все зубы, делал морду кирпичом, типа я просто веселый дурак, со мной безопасно. Хотя внутри всё пело: соглашайся, ну! — Ладно, — выдохнул он, и мне показалось, он сам испугался своего ответа. — Приду. Скинь адрес. — Красава! — я хлопнул в ладоши. — Вот это дело. Посмотрим, как ты заценишь наш драйв. Короче, до завтра. Не опаздывай, не люблю ждать. И не смей менять планы, а то я сильно расстроюсь. Я наигранно надул губы. Я подхватил гитару и вышел. Уже в дверях оглянулся. Антон сидел за роялем, но не играл. Просто смотрел на свои руки, опустив голову. Странный он, — думал я, вылетая под дождь. — Но, сука, цепляет. И не только мордашкой. На улице лило как из ведра, но мне было пофиг. Внутри — азарт и что-то теплое, разбухающее в груди. Втянуть Антона в нашу движуху — лучшая идея за последнее время. Главное, чтоб он там в обморок не грохнулся от юмора Глеба и наших децибелов. Но ничего, переживет. Музыка объединяет. Даже если один — пес уличный, а второй — принц в башне.