Метроном

Ветер сегодня был просто конченый. В Питере он всегда такой — кажется, что он дует сразу со всех сторон, пытаясь выдуть из тебя последние мысли о прекрасном. Мы вышли из консерватории, и я сразу втянул голову в плечи. Пальцы после урока были ватные, будто не мои. Мать сегодня полчаса распинала меня за то, что у меня «левая рука живет отдельной, какой-то плебейской жизнью». Плебейской, сука. Она иногда такие слова подбирает, что чувствуешь себя не человеком, а бракованным табуретом. — Воронцов, ты сейчас либо расплачешься, либо кого-нибудь пришибешь, — Влад шел рядом, расстегнутый, как будто ему вообще плевать на минус пять с влажностью. — Чего она там опять? — Да всё то же, Влад. «Антон, ты не чувствуешь ритм сердца Рахманинова». А я свой-то ритм едва чувствую, какое мне дело до Рахманинова? У меня спина затекла так, что я сейчас загнусь прямо здесь. Влад хмыкнул и хлопнул меня по плечу. Больно, блин. — Забей. Пошли ко мне? Я остановился. Прямо посреди тротуара. — В смысле — к тебе? Зачем? — В коромысле. Чаю попьем. У меня баба Шура, соседка, с утра пирог затеяла. С капустой. Она когда печет, аромат на всю коммуналку стоит, даже дохлые тараканы оживают. Сказала: «Приводи своего товарища». Я замялся. Идея была… странной. Я никогда не ходил к кому-то в гости вот так, спонтанно. У нас дома гости — это событие, к которому готовятся неделю: крахмалят салфетки, достают сервиз, мать надевает свое самое гостеприимное лицо. А тут — просто «пошли чаю попьем». — Влад, ну… неудобно как-то. Я её не знаю. Приду такой — здрасьте, я пришел ваш пирог пробовать. Как-то это по-дебильному. — Ой, не начинай, — Влад закатил глаза. — «Неудобно» — это на потолке спать. Баба Шура — мировой человек. Ей только в радость, если кто-то новый её байки послушает. Давай, не ломайся, а то я один этот пирог не одолею, у меня уже изжога от её заботы. Мы свернули в переулки. Я шел и чувствовал, как внутри всё сжимается от неловкости. Что я буду там делать? О чем говорить? В рюкзаке ноты, в голове — каша из замечаний матери. — Слушай, а она… она не будет спрашивать, кто я, откуда? — спросил я, когда мы зашли в темную арку. — Будет, конечно. В этом же весь смысл. Проведет допрос с пристрастием: чей холоп, какого роду-племени. Ты не парься, просто кивай и ешь. Главное — ешь. Если откажешься от добавки, она решит, что ты её презираешь. Подъезд встретил нас запахом сырой штукатурки и старых газет. Лифт стоял мертвым грузом, так что поплелись пешком. На четвертом этаже Влад открыл тяжелую дверь с кучей звонков и выключателей. — Добро пожаловать в ад, — усмехнулся он. Коридор был бесконечный. По стенам — какие-то шкафы, коробки, велосипед без колеса висит на крюке. И свет такой… желтый, тусклый. Но из глубины реально пахло так, что у меня в животе что-то жалобно пискнуло. Мы зашли на кухню. Огромная, с высоченным потолком, заставленная столами. У окна, на плите, что-то шкварчало. — Баб Шур, я привел его! — крикнул Влад. Из-за стола поднялась маленькая женщина. Ну, такая классическая бабушка из книжек: платок, фартук в цветочек, глаза — как две пуговицы, добрые и хитрые одновременно. — Ой, привел-таки! — она всплеснула руками. — А я уж думала, опять на бегу где-нибудь шаверму свою жевать будешь. Проходите, мальчики, руки мойте. Антоша, верно? — Здравствуйте, — я кивнул, стараясь не смотреть по сторонам слишком уж дико. — Да, Антон. Извините, что мы так… без предупреждения. — Да какое предупреждение, милок! — она уже суетилась у стола, выставляя огромную тарелку с пирогом. — Владюша про тебя всё уши прожужжал: «Антон то, Антон сё, играет так, что люстры дрожат». Садись вот здесь, на табуретку, она крепкая. Мы сели. Влад сразу схватил кусок, не дожидаясь чая. — М-м-м, баб Шур, вы сегодня превзошли саму себя. Капуста — отвал башки. — Ешь давай, критик, — она легонько шлепнула его по плечу полотенцем и повернулась ко мне, наливая чай в большую, тяжелую кружку. — А ты чего замер, Антоша? Бери, бери. С пылу с жару. Ты не смотри, что у нас тут небогато, зато от души. Я взял кусок. Он был мягкий, теплый и пах… домом. Но не моим домом, а каким-то правильным, что ли. Тем, которого у меня, кажется, никогда не было. — Вкусно? — спросила она, присаживаясь напротив и подпирая щеку рукой. — Очень, — честно сказал я. — Спасибо большое. — Вот и славно. А то худющий какой, господи… Мама-то кормит тебя? — она прищурилась. — Влад говорил, она у тебя строгая. Я чуть не подавился. — Ну… да. Она следит, чтобы я не переедал. Говорит, что тяжесть в животе мешает технике. Баба Шура громко фыркнула. — Технике! Скажи ты ей… Техника она в голове да в сердце. А если в животе пусто, то и в сердце одна злость будет. Ты, милок, маму слушай, да не во всём. Она, поди, из тебя великого человека вырастить хочет? — Вроде того, — я опустил глаза в кружку. — Чтобы как Рахманинов. Или лучше. — Ох, беда с этими великими, — вздохнула она. — Я вот в девках на заводе работала, так у нас там тоже один был — всё хотел стахановцем стать. Все нормы перевыполнял, спал у станка. И что? В сорок лет сердце не выдержало. А жизнь-то мимо прошла. Ты, Антоша, музыку люби, но и про себя не забывай. Ты же живой. Влад жевал и молча переглядывался со мной. Видно было, что он к этим разговорам привык, а для меня это было как… не знаю, как будто мне разрешили дышать не по расписанию. — А вы… вы здесь давно живете? — спросил я, чтобы хоть как-то поддержать разговор. — Пятьдесят лет, почитай, — она улыбнулась, глядя куда-то сквозь меня. — Как с мужем покойным заехали после свадьбы, так и осталась. Комнатка маленькая, зато соседи всегда были… разные. Раньше-то мы тут праздники всем коридором отмечали. Столы выносили, песни пели под гармошку. Сейчас-то уж не то, все по своим норам сидят, один Владюшка шум наводит. Я тут еще с бабушкой его жила, царство ей небесное. Ушла она когда, Владюшке года три было. Она мне как сестра была, а Владюшка внучок мой. Мои-то меня оставили совсем одну. Дед помер, а доченька за границу укатила, дай бог раз в пять лет навестит. Она начала рассказывать что-то про старый Питер, про то, как хлеб в очередях стояли покупать, как на танцы бегали в рваных туфлях. И голос у нее был такой спокойный, убаюкивающий. Не требовательный. Она не ждала от меня правильных ответов. Ей просто было приятно, что её слушают. — Ладно, — баба Шура вдруг встала. — Пойду я, заболтала вас совсем. Владюша, ты гостю еще варенья положи, там в шкафу черничное стоит. Не обижай парня. Она потрепала Влада по вихру, кивнула мне и потихоньку побрела из кухни, шаркая тапочками. На кухне стало тихо. Только чайник на плите тихонько посвистывал, остывая. Влад допивал чай, глядя в окно на серый двор-колодец. — Ну, — сказал он негромко. — Живой? — Вроде да, — я отодвинул пустую тарелку. — Она… она реально классная. — Я ж говорил. Она когда-то в столовой работала, всю жизнь людей кормила. У неё это пунктик — чтобы никто голодным не ушел. Я не ответил. Я сидел, разглядывая клеенку на столе — старую, с какими-то мелкими порезами и пятнами от чая. В груди было странное чувство. Тяжелое, но не злое. Какая-то глухая, тупая грусть. — Ну, Воронцов? Ты чего притих? — Влад внимательно посмотрел на меня. — Переел, что ли? Я медленно мотнул головой, глядя в свою кружку. — Да нет… Нормально всё. Просто задумался. Я врал. Ни хрена не нормально. Внутри всё просто выло от какой-то тупой, несправедливой обиды. Я сидел, разглядывая эту драную клеенку, и чувствовал себя полным ничтожеством. Блядь, почему так? Почему чужая женщина, которую я знаю от силы двадцать минут, спрашивает про мои мокрые ботинки так, будто это действительно важно? Мать за всю мою жизнь ни разу не поинтересовалась, не холодно ли мне на улице. Она спрашивала, не замерзли ли у меня руки — потому что холодными пальцами играть неудобно. В голове всплыла наша кухня на Петроградке. Вылизанная, белая, дорогая. Как выставочный зал. Там никогда не пахнет пирогами с капустой. Там пахнет дорогим кофе и амбициями. Каждый наш обед — это гребаный экзамен. «Антон, ты сегодня на сольфеджио опять тупил? Антон, почему у тебя спина колесом?» А тут… Баба Шура просто налила чаю. Просто сказала: «о чем-то теплом думай». Сука, как это вообще работает? Почему у уличного пацана в обшарпанной коммуналке дома больше жизни и тепла, чем в моей «элитной» квартире? Я смотрел на пар, поднимающийся от чая. Стало так тоскливо, что хоть вой. Оказывается, можно просто жить. Можно просто петь из-за занавесок, можно просто кормить чужого пацана пирогами и не ждать от него мирового признания. Я чувствовал себя дефектным. Будто меня всю жизнь собирали, шлифовали, настраивали на успех, а про то, что внутри должна быть какая-то душа, просто забыли. Или решили, что это лишняя деталь, которая только мешает технике. Влад что-то сказал про завтрашнюю репетицию, но я почти не слышал. Я просто сидел, ссутулившись, и не хотел никуда уходить. Мне было спокойно. И одновременно так больно, что внутри всё немело. От того, что я — просто вложение Алины Воронцовой. Её инвестиция в собственное тщеславие и амбиции. А бабе Шуре я понравился просто потому, что я — «вежливый мальчик». Я еще сильнее вцепился в кружку, чувствуя, как она остывает. Уходить не хотелось. Хотелось остаться в этом запахе капусты и старой жизни навсегда, чтобы никогда больше не слышать этого внутреннего голоса. Чтобы оно наконец сбилось и замолчало. Но я знал, что через час мне всё равно придется встать, надеть куртку и вернуться в квартиру, где даже воздух боится лишний раз пошевелиться. От этой мысли в груди заныло так, что дышать стало трудно. Пиздец как грустно. Тихо и безнадежно.