Метроном

Подвал на Васильевском встретил нас привычным запахом сырости и застоявшегося дыма. Но сегодня этот воздух казался особенно плотным, почти осязаемым. Каждое движение давалось с трудом, будто я продирался сквозь толщу воды. В ушах всё ещё стоял гул от вчерашнего разговора с Владом — тот момент, когда пазл, который я собирал два года, наконец сложился. И картинка оказалась уродливой. Мы шли молча. Я смотрел на Влада — он шел впереди, его спина в потертой кожанке выглядела напряженной, как натянутая струна перед обрывом. Пальцы он сжимал в кулаки, разжимал, снова сжимал. Я чувствовал, как внутри всё заледенело. Не так, как перед выходом на сцену в Большом зале — там был мандраж, привычная предконцертная лихорадка. Сейчас это была глухая, тяжелая ярость, смешанная с тошнотой. С тем чувством, когда тебя вот-вот вырвет, но ты держишься, потому что знаешь — это только начало. — Готов? — бросил Влад, не оборачиваясь. — Нет, — честно ответил я. Голос прозвучал сипло, будто не мой. — Но если не сейчас, я просто взорвусь к хуям. Влад остановился, повернулся ко мне. В его глазах я увидел что-то, чего раньше не замечал — страх. Не за себя. За меня. — Только без глупостей, Тох, — сказал он тихо, но жестко. Я смотрел в его глаза. В них было столько всего — и злость на Марка, и боль за меня, и эта его дурацкая, непробиваемая готовность защитить, даже когда я не просил. Внутри всё перевернулось. Я забыл это ощущение — что за моей спиной есть кто-то, кто не сбежит, не спрячется за профессорской мантией, не скажет «надо держать себя в руках». — Ладно, — выдохнул я. — Пошли. Мы вошли в промзону. Старые цеха, облупившаяся краска на стенах, запах мазута и ржавчины. Дверь в студию была тяжелая, железная, обитая дерматином. Я толкнул её, и она поддалась неожиданно легко. В студии было полутемно. Горели только синие лампочки на пульте и одинокий светильник над диваном, где обычно сидела Катя. Сейчас диван был пуст. Марк сидел за пультом, подсвеченный синеватым светом мониторов. В этом освещении его лицо казалось еще более острым, почти мертвенным — скулы выступали так, будто он не ел неделю, глаза запали, под ними залегли черные тени. Он не обернулся, когда мы вошли. — Репетиция через час, — сказал он своим обычным сухим тоном. — Чего приперлись раньше? Если насчет аранжировки, то я еще не готов. — Мы не лабать пришли, Марк, — голос Влада прозвучал низко, с какой-то опасной хрипотцой, от которой у меня мурашки побежали по коже. Марк медленно развернулся на стуле. Он окинул нас взглядом — сначала Влада, потом меня. На мгновение в его глазах что-то мелькнуло. Тень узнавания? Или просто усталость человека, который слишком долго носит в себе труп. — Вон как, — усмехнулся он, кривя губы. Эта усмешка была похожа на оскал. — Значит, спелись. И что дальше? Будете читать мне морали о вреде курения и пользе честности? Он говорил с вызовом, но я видел, как его пальцы, лежащие на подлокотнике, чуть заметно дрогнули. Он знал. Знал, зачем мы пришли. — Ты знал его, — я сделал шаг вперед. Голос дрожал, но мне было плевать. Пусть дрожит. Пусть видит, что творится у меня внутри. — Ты знал Диму. Не просто «знал». Ты был с ним. Был в его последний день. Марк не вздрогнул. Он потянулся к пачке сигарет, лежащей на пульте, медленно достал одну, щелкнул зажигалкой. Пламя на секунду осветило его лицо — и в этом свете я увидел то, чего не ожидал. Не злость, не презрение. Пустоту. Абсолютную, выжженную дотла пустоту. Затяжка. Облако дыма между нами. — И что? — выдохнул он вместе с дымом. Внутри у меня всё похолодело. Я знал это, слышал от Влада, но одно дело — знать, и совсем другое — услышать подтверждение из его уст. Мой брат, мой идеальный, гениальный Дима, который казался мне недосягаемым божеством, был с этим... этим... — И ты бросил его у того клуба? — Влад подошел почти вплотную к пульту. Я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки сжатых кулаков. — В ту ночь, когда он... когда это случилось. Ты не остановил его? Марк закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас развалится на части, превратится в кучу пепла. Но он только глубже затянулся, выпустил дым в потолок и заговорил. Голос его был ровным, почти безжизненным, как у человека, который рассказывает историю, случившуюся не с ним, а с кем-то другим. — Так вы за этим пришли? — он открыл глаза и посмотрел на меня. В этом взгляде не было раскаяния — только какая-то застарелая, привычная усталость. — Ладно. Расскажу. Хуже уже не будет. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Сигарета тлела в пальцах, пепел падал прямо на пол. — Мы встретились в «Голосе Сирены», на Рубинштейна. Он там играл иногда, джемовал с ребятами. Я зашел после студии, просто выпить. Увидел его за роялем — и всё. Он замолчал, глядя куда-то сквозь нас, в обшарпанную стену. Я видел, как дернулся его кадык. — Мы тогда уже... ну, вы поняли. Встречались. Только это слово слишком громкое для того, что у нас было. Мы просто спали вместе. Иногда тусили. Иногда он ночевал у меня. Но это никогда не было... серьезно. По крайней мере, для меня. Влад сжал кулаки. Я чувствовал, как от него волнами исходит напряжение, но он молчал, давая Марку говорить. — А в тот вечер он решил, что пора. — Марк усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Подошел ко мне после сета, весь на взводе, глаза горят. «Марк, — говорит, — я больше не могу так. Я хочу, чтобы мы были вместе. По-настоящему. Чтобы не прятаться, не врать. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро». Представляете? Каждое утро. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то черное, липкое. Дима предлагал ему всё. А он... — И что ты? — выдохнул я. Голос сорвался на хрип. — А что я? — Марк пожал плечами. — Я сказал ему, чтобы он не усложнял. Что мы взрослые люди, что это просто секс, просто кайф, зачем из этого делать драму. Что я не готов к отношениям, к этим свечкам-закатам-обещаниям. Сказал, что если ему нужно что-то большее, то ему не ко мне. Он замолчал, затянулся. Сигарета догорела почти до фильтра, но он, казалось, не замечал. — Он... он посмотрел на меня так, будто я его ножом пырнул. А потом начал орать. Что я трус, что я боюсь чувств, что я такой же, как все, кто его когда-то предавал. У меня перехватило дыхание. «По твоим нотам». Влад рассказывал мне эту фразу. Она запала ему в душу. А теперь я слышал её снова, из уст человека, который убил моего брата. Морально убил. Оставил его одного в ту ночь. — Я пытался его успокоить, — продолжал Марк, и его голос наконец-то дрогнул. — Вышел за ним на улицу. Там холодрыга была, ветер с Невы просто сносил. Я сказал: «Дима, давай поговорим нормально». А он... он засмеялся. «Поговорим? — говорит. — Мы никогда не говорили нормально, Марк. Мы только трахались. Ты даже не знаешь, кто я на самом деле». Марк вдавил окурок в переполненную пепельницу, достал новую сигарету, прикурил. Руки у него заметно дрожали. — А потом он сел в машину. Я попытался его остановить, схватил за руку. Он отшвырнул меня — сильный был, даже когда пьяный. «Не трогай меня!» — заорал. И уехал. Тишина в студии стала такой плотной, что можно было резать ножом. Слышно было только гул ламп и наше дыхание. Я стоял и смотрел на Марка, и во мне боролись два чувства: желание разорвать его голыми руками и ледяное, тошнотворное понимание, что ничего не вернуть. — А на следующий день... — Марк запнулся, сглотнул. — На следующий день мне позвонили. Сказали, что авария. Что он... что его нет. Он замолчал. Долго молчал. Потом поднял на меня глаза. В них было что-то, похожее на мольбу. — Ты думаешь, я не мучаюсь? Думаешь, я сплю по ночам? Я каждый день просыпаюсь и слышу его голос. Каждую ночь вижу, как он садится в эту гребаную машину. Но я ничего не мог изменить. Понимаешь? Ни-че-го. Я не виноват, что он не справился с управлением. — Не виноват? — выдохнул я. Голос мой звучал глухо, будто из-под земли. — Ты сказал ему, чтобы он не усложнял. Ты вышвырнул его, как ненужную вещь, когда он предложил тебе... предложил тебе всё. А теперь говоришь, что не виноват? — Я не вышвыривал! — Марк вскочил, и стул с грохотом отлетел в стену. Впервые в его голосе появились живые нотки — злость, боль, отчаяние. — Я просто не мог дать ему то, что он хотел! Я не умею, понимаешь? Не умею любить, не умею быть с кем-то, не умею просыпаться по утрам и чувствовать... Я пустой внутри. Дима это знал. Он знал, на что шел. — Он верил в тебя, — сказал я тихо. — Он думал, что ты сможешь измениться. Ради него. Марк смотрел на меня, и в его глазах плескалось такое отчаяние, что на секунду мне даже стало его жаль. Всего на секунду. — Ему следовало не садиться за руль в тот вечер, — выдохнул Марк, опускаясь обратно на стул. — Или выключить эмоции. Хотя бы на время. Нельзя водить, когда у тебя в башке пожар, а алкоголя в крови хватит на дезинфекцию помещения. Это физика, Антон. Ничего личного. «Ничего личного». Эти слова ударили меня под дых, разорвали что-то внутри. Мой брат, мой идеальный, живой Дима, который учил меня слышать дыхание воды под мостом, который тайком таскал меня на крыши смотреть на звёзды, который защищал меня от материного гнева — он превратился для этого человека в ошибку в расчетах. В «неправильную физику». В досадное недоразумение, которое можно списать на погоду и плохую реакцию. Внутри меня что-то лопнуло. Тот самый «манекен», которого мать лепила двадцать лет, рассыпался в прах. На его место пришла ярость. Дикая, первобытная, как тот самый ветер с Невы, который сносит всё на своём пути. — Ты... — я шагнул к нему. Голос сорвался на хрип, на рык. — Ты, сука, хоть понимаешь, что ты сейчас сказал? «Ничего личного»? Мой брат, блядь, моя семья, мой... мой единственный родной человек — для тебя «ничего личного»?! Я уже не контролировал себя. Кулаки сжались сами собой. Я никогда в жизни никого не бил — меня учили, что руки пианиста — это святое, что их нельзя марать драками. Но сейчас я хотел только одного — стереть с его лица это холодное, пустое выражение, заставить его почувствовать хотя бы сотую долю той боли, которую чувствовал Дима, уезжая в ту ночь. — Антон, нет! — Влад перехватил меня за секунду до того, как мой кулак врезался бы Марку в челюсть. Его хватка была железной, до боли в запястье. — Не надо! Он того не стоит, слышишь? — Пусти! — заорал я, пытаясь вырваться. — Ты слышал, что он сказал? Слышал?! Он убил его! Своими словами убил, своим равнодушием! — Я слышал! — Влад развернул меня к себе, встряхнул так, что у меня зубы лязгнули. — Я всё слышал, Тох! И я знаю, что тебе сейчас хочется размазать его по стенке. Но если ты это сделаешь, ты потом возненавидишь себя. Ты не такой. Ты не бьешь людей, даже когда они это заслужили. Я смотрел в его глаза. В них было столько боли, столько злости, столько желания защитить меня от самого себя, что ярость во мне начала потихоньку остывать. Сменяясь чем-то другим. Ледяной, тоскливой пустотой. Дима. Мой брат. Он был жив. Он смеялся, играл джаз, влюблялся, страдал. А потом его не стало. И все эти два года я задавался вопросом: как? Как он мог разбиться? Он же отлично водил, он был собранным, ответственным. Мать говорила — превысил скорость, не справился. Но теперь я знал. Он не просто «не справился». Он уезжал от человека, который разбил ему сердце. Уезжал с пустотой внутри, с этой жуткой, ледяной пустотой, которая толкает на безумства. Он хотел убить себя? Или просто потерял контроль? Я никогда не узнаю. Никогда, блядь, не узнаю. Эта мысль обожгла меня сильнее любой злости. Я почувствовал, как глаза начинает жечь. Не плакать. Только не здесь, не перед ним. Я отступил на шаг, освобождаясь от хватки Влада. Руки безвольно повисли вдоль тела. — Два года... — прошептал я, глядя на Марка. — Два года, блядь, я думал, что это просто несчастный случай. Что он просто не справился. А ты... ты знал. Ты всё знал и молчал. Сидел здесь, в своем подвале, пил виски и писал свои песенки, пока я... Голос сорвался. Я замолчал, потому что если бы продолжил, то, наверное, просто завыл бы в голос. Марк смотрел на меня. Его лицо было серым, как пепел. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не сказал. Только опустил голову. — Я не прошу прощения, — выдавил он наконец. — Потому что его уже не вернуть. Но я... я правда не хотел, чтобы так вышло. Я не знал, что он... что он настолько... — Заткнись! — рявкнул Влад. — Просто, блядь, заткнись. Ты уже достаточно сказал. Он шагнул к Марку. Тот даже не поднял головы, не попытался защититься. Просто сидел, ссутулившись, и ждал. Влад ударил. Со всей силы, с дикой, концентрированной злостью, которая копилась в нем все эти дни. Кулак впечатался Марку в челюсть с таким звуком, будто сломалась гитарная струна. Марк отлетел вместе со стулом, врезавшись в стойку с микрофонами. Грохот железа в тишине подвала показался оглушительным, как финал какой-нибудь безумной симфонии. Микрофоны посыпались на пол, один откатился к моим ногам. Марк остался лежать на полу. Он не пытался встать, не закрывался. Просто лежал на спине, глядя в потрескавшийся потолок, и по его подбородку медленно потекла струйка крови. Глаза у него были открыты, но в них не было ничего — ни боли, ни злости, ни даже удивления. Только пустота. Влад стоял над ним, тяжело дыша. Костяшки пальцев у него были содраны в кровь, но он, кажется, даже не замечал боли. — Сука... — выдохнул он. — Ты же его даже не любил, да? Ты просто пользовался им, как гребаным инструментом. Струну дернул — звук получил. А когда струна лопнула — выбросил и забыл. Марк молчал. Он даже не вытер кровь. В его молчании было что-то жуткое — он будто принимал этот удар как должное. Как запоздалую сдачу. Как единственный способ хоть немного облегчить ту ношу, которую тащил два года. — Пошли, — Влад схватил меня за плечо. Его рука была горячей, пульс бился где-то под кожей. — Нам тут больше нечего делать. Пусть гниет в своем дерьме. Я позволил увести себя к выходу. На пороге я обернулся. Марк всё так же лежал на полу среди разбросанного звукового оборудования. Синий свет с пульта падал на его лицо, делая его похожим на восковую маску. Маленький, жалкий, сломанный человек, у которого не осталось ничего, кроме вины и пустоты. Весь его пафос, вся эта аура «гениального и мрачного лидера» испарилась без следа. Остался только труп, который забыли похоронить. Дверь за нами захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом. Мы вылетели на улицу. Питер привычно выплеснул нам в лица колючий ветер с Невы. Было серо, сыро, и пахло соляркой. Начинался мелкий, противный дождь — тот самый, который здесь называют «морось», и который пробирает до костей быстрее любого ливня. Влад остановился у парапета, уперся руками в холодный гранит и согнулся пополам. Его рвало. Выворачивало наизнанку тем, что он сдерживал внутри все эти дни — злостью, болью, отвращением. Я стоял рядом и не знал, что делать. Просто положил руку ему на спину, чувствуя, как под мокрой кожанкой ходуном ходят лопатки. Он отдышался, выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони. Достал пачку — пальцы не слушались, он с трудом выудил сигарету. Прикурил с третьей попытки. — Ты как? — спросил он, протягивая мне пачку. Я покачал головой. Курить не хотелось. Хотелось кричать, или смеяться, или просто лечь на этот мокрый асфальт и смотреть в небо, пока оно не станет прозрачным. Пока вся эта боль не вытечет из меня вместе с дождем. — Не знаю, — сказал я честно. — Кажется, я должен чувствовать облегчение. Что мы сделали это. Что я знаю правду. А я чувствую только... пустоту. Как будто из меня вынули что-то важное. То, что держало меня эти два года. — Это называется «горе», Тох, — Влад глубоко затянулся, выпустил дым в серое небо. — Оно так работает. Сначала ты злишься, потом ненавидишь, потом пытаешься найти виноватого. А когда находишь — понимаешь, что легче не стало. Потому что его всё равно не вернуть. Я смотрел на свои руки. Они не дрожали. Впервые — нет, не впервые, просто я вдруг заметил, что они спокойны. Холодные, мокрые от дождя, но спокойные. — Знаешь... — я поднял глаза на Влада. — Я всегда думал, что Дима — это оригинал, а я — копия. Неудачная попытка повторить гениальность. А оказалось... оказалось, что мы оба просто хотели жить. Любить. Быть нужными. А этот урод считал, что жизнь — это просто партитура, которую можно скомкать и выбросить, если она звучит слишком громко. — Он не урод, — неожиданно сказал Влад. — Он просто сломанный человек. Таким, как он, нельзя доверять чужие сердца. Я посмотрел на него. На этого парня, который сначала был для меня просто наглым уличным музыкантом с дурацкими шутками. А теперь стал единственным, кто мог меня понять. — Спасибо, — сказал я. Просто так, без объяснений. Он кивнул, понимая. — Прорвемся, Воронцов, — он сжал мое плечо, и в этом жесте было столько силы, что я на мгновение поверил. Я посмотрел на свинцовую воду канала. Она всё так же дышала — тяжело, с хрипом, разбиваясь о гранитные ступени. Но теперь этот звук больше не пугал меня. Это был просто ритм города. Мой ритм. И внутри, кажется, впервые за два года, этот ритм совпал с моим собственным. — Пошли отсюда, — сказал я. Влад усмехнулся, и в этой его улыбке — кривой, злой и до боли родной — я увидел больше правды, чем во всех симфониях Рахманинова вместе взятых. Мы пошли в сторону метро, два придурка в сером городе, у которых за душой не было ничего, кроме разбитых кулаков и одной на двоих хриплой песни. Дождь усиливался, ветер задувал за шиворот, но внутри было тепло. — Влад, — окликнул я его, когда мы уже спускались в подземный переход. — А? — Ты как думаешь... он специально? Ну, в смысле, Дима... Он хотел... или просто не справился? Влад остановился. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В глазах его плескалась та же боль, что и у меня внутри. — Не знаю, Тох, — честно сказал он. — И никто не узнает. Это его тайна. Может, он просто хотел уехать подальше от всего этого дерьма. Может, скорость была единственным способом. А может, просто не повезло. Мы никогда не узнаем. Я кивнул. Этого ответа я и ждал. Потому что он был честным. Потому что в нем не было фальшивого утешения или ложной надежды. Была только правда — такая же серая и неопределенная, как это питерское небо над головой. — Пойдем, — я тронул его за рукав. Мы пошли дальше, и шаги наши эхом отдавались в пустом переходе. Тик-так. Тик-так. Ритм, который я выбрал сам.