Ничего личного, Ноа

На следующее утро Ноа решился встать. Попытка выбраться из постели в одиночку, когда ноги едва держали, была паршивой идеей, но его это мало волновало. Главное — никто не увидит, насколько он сейчас жалок. Мышцы словно превратились в вату, а в голове при каждом движении вспыхивала тупая пульсирующая боль. «Сплошной кусок боли» — так он окрестил себя, цепляясь пальцами за край тумбочки. Мелкими, шаркающими шагами он добрался до ростового зеркала в углу палаты. Зрелище было удручающим. На него смотрел чужак: мертвенно-бледное лицо, глубокие тени под глазами, впалые скулы и неопрятная щетина. В этом изможденном человеке не осталось и следа от мировой знаменитости, собиравшей стадионы. Теперь он был просто пациентом, чье тело медленно сдавалось под гнетом внутренних демонов. Лишь чернильные узоры татуировок на руках и шее — немые свидетели прошлой жизни — напоминали о том, кем он был на самом деле. Долго стоять было невыносимо, и Ноа, пошатываясь, двинулся обратно к койке. Рухнув на матрас, он дотянулся до телефона. Тот вибрировал, не переставая, словно живое существо в агонии. И стоило взглянуть на экран, как сердце пропустило удар, а затем болезненно сжалось. Теона. Имя на дисплее обожгло сильнее, чем любая доза крепкого алкоголя. Ему захотелось взвыть, зашвырнуть смартфон в стену или, наоборот, прижать его к груди. Пальцы, все еще подрагивая, разблокировали экран. Рабочий чат группы пестрел сотнями сообщений: отчеты, фотографии из тура, обсуждение логистики и ее редкие, лаконичные реплики. Последнее сообщение висело в самом низу: Теона: «Ноа, как ты сейчас?» Короткая фраза, пять слов. Внутри тут же вспыхнула шальная, ядовитая надежда. Она переживает. Она не спит. Ей не всё равно. Но здравый смысл, еще не окончательно убитый антидепрессантами и спиртным, нанес резкий встречный удар. Он почти физически заставил себя вспомнить холодный тон ее отказов. «Не смей, — приказал он себе, закрывая глаза. — Не превращай обычную вежливость менеджера в любовь. Для нее ты просто актив, который временно вышел из строя». Он замер, глядя в потолок, а телефон в руке продолжал нагреваться от бесконечных уведомлений, на которые у него не было сил отвечать. Дверь палаты тихо отворилась, и на пороге возникла Луиза. После вчерашнего нелепого инцидента с автографом Ноа меньше всего хотел видеть именно её, но его желания здесь никого не интересовали. Он поглубже зарылся в подушку, стараясь смотреть куда угодно — на пятно на потолке, на капельницу, на стену — только бы не на неё. Врач молча пересекла палату. Подойдя к окну, она резким движением распахнула створку, впуская внутрь прохладный утренний воздух. Запах стерильной чистоты и лекарств тут же смешался с ароматом мокрого асфальта и просыпающегося города. Этот контраст заставил Ноа невольно сделать глубокий вдох. Луиза оттолкнулась от подоконника и подошла к его койке. Их взгляды встретились — его колючий, защищающийся, и её — спокойный, карий. Сегодня её волосы были заплетены в тугую, аккуратную косу, а халат расстегнут, открывая простую белую футболку. Ноа судорожно выдохнул. Отсутствие той черной рубашки принесло секундное облегчение: видеть вещи, напоминающие о Теоне, было всё равно что водить лезвием по старым шрамам. Больно, опасно и совершенно бессмысленно. — Сегодня выглядишь намного лучше, Дэвис, — произнесла она, внимательно изучая его лицо, словно читала открытую книгу. ​— А ты, я смотрю, сегодня без лишней вежливости, — усмехнулся он, мгновенно выстраивая привычную стену сарказма и опуская взгляд на свои ноги. — Вежливость — это для тех, кто соблюдает режим, — парировала Луиза, доставая из кармана фонарик для проверки зрачков. — А для рок-звезд, которые пытаются сбежать к зеркалу на ватных ногах, у меня припасен только горький реализм. ​Ноа замер. Значит, она видела его попытку встать. Или просто догадалась по сбитому дыханию и каплям пота на лбу. — И что твой реализм говорит сегодня? — хмуро спросил он, чувствуя, как её пальцы коснулись его подбородка, заставляя поднять голову. ​— Говорит, что такими темпами ты доведешь себя до могилы быстрее, чем успеешь допеть свою последнюю песню, — отрезала она. ​Луиза направила тонкий луч фонарика прямо в его глаза. Ноа инстинктивно дернулся и зажмурился, чувствуя, как яркий свет бьет наотмашь по и без того гудящей голове. — Зрачки всё еще вялые. Поэтому прописываю тебе абсолютный покой минимум на два месяца, — она отстранилась и привычным жестом убрала фонарик в карман халата. Ноа нахмурился, в груди поднялась волна протеста, перехватившая дыхание. Два месяца? Она издевается? Этот отдых никак не вписывался в его планы. Они только нащупали свой звук, только начали взлетать. Что скажет лейбл? Контракты... А фанаты? Они ждут его. И что подумают парни, если он их подставит? Но самым болезненным был вопрос: что скажет Теона? Для неё он был механизмом, который должен работать без сбоев. Если он замолчит на два месяца, станет ли он ей вообще интересен? ​Пока он тонул в этих мыслях, Луиза достала стетоскоп. Холодный металлический диск коснулся его кожи, заставив Ноа вздрогнуть. ​— Дыши глубже, Себастьян, — скомандовала она, прижимая мембрану к его груди. — Сердце колотится так, будто ты марафон пробежал. Успокойся. Она перемещала стетоскоп по его грудной клетке, внимательно вслушиваясь в каждый удар и вдох. В палате стало слышно только их дыхание — его, прерывистое и тяжелое, и её — ровное, профессионально-спокойное. — Два месяца — это приговор, — прохрипел он, не выдержав тишины. — Группе конец. Луиза на мгновение замерла, подняла на него взгляд своих карих глаз и чуть сильнее прижала стетоскоп к его коже, прямо над сердцем. — Если ты не выберешь эти два месяца сейчас, — тихо, но твердо произнесла она, — группе будет конец навсегда. Потому что петь на твоих похоронах будет очень неудобно. Ноа не сдержал короткого, хриплого смешка. Когда Луиза отстранилась и привычным жестом повесила стетоскоп на шею, на ее губах все еще играла тень той самой колючей улыбки. Этот неприкрытый сарказм и мрачный юмор подействовали на него лучше любых успокоительных. На мгновение он почувствовал, как невидимые тиски в груди разжались. Он действительно расслабился. Впервые за долгое время мир, состоящий из графиков тура, бесконечных ожиданий лейбла, криков толпы и — самое главное — изматывающих мыслей о Теоне, отошел на задний план. В этой стерильной палате, под присмотром прямолинейного доктора Роуз, он был просто человеком, которому нужно выжить. И это было странным, пугающим, но чертовски приятным облегчением. ​— В целом всё стабильно, — произнесла Луиза, мгновенно возвращая себе профессиональный, прохладный тон. Щелчок — и она снова была врачом, а не собеседником. — Единственное, что меня серьезно смущает, — это твои анализы. Она взяла с тумбочки увесистую карту и принялась быстро листать страницы, едва слышно шурша бумагой. Ноа наблюдал за тем, как она хмурится, вчитываясь в сухие цифры и латинские термины. ​— Авитаминоз, истощение и... полный разлад в показателях крови, — она подняла на него взгляд, в котором теперь читалось скорее недоумение, чем осуждение. — Ты вообще ел что-то, кроме кофе, алкоголя и антидепрессантов, последние полгода? Это нужно будет исправлять, причем срочно. Ноа отвел взгляд к окну. Он вспомнил бесконечные перелеты, когда еда казалась безвкусным картоном, и те ночи, когда ужин заменяла очередная бутылка виски в компании собственных демонов. — Я был занят, — буркнул он, чувствуя, как расслабленность сменяется привычной глухой защитой. — У меня не было времени следить за балансом калорий. ​— Теперь время — это единственное, чего у тебя в избытке, Дэвис, — Луиза захлопнула карту с негромким хлопком. — Завтра начнем курс интенсивной терапии. И учти: если я увижу в тумбочке хоть что-то, кроме больничной еды и минералки, я выпишу тебя прямиком в реанимацию. Просто чтобы сэкономить нам время. — Ого, а ты жестокая, — хмыкнул Ноа, наконец осознавая масштаб проблемы. — И... слушай. Прости за вчерашнее. Ну, про фанатов, автографы и всё это дерьмо. Я просто привык... в общем, думал, что ты из «наших». Что слушаешь группу. ​Луиза внимательно выслушала его, не перебивая. Напряжение в её плечах на мгновение спало, и она мягко улыбнулась, присаживаясь на стул рядом с кроватью. В этом жесте было что-то простое и человеческое, чего Ноа так не хватало в последнее время. — Все ошибаются, Дэвис. Ничего страшного в этом нет, — ответила она, глядя на него без тени прежнего сарказма. Ноа выдохнул, чувствуя, как уходит накопленное раздражение. Извиняться всегда было чертовски трудно, но перед ней это почему-то не казалось унизительным. Она лечила его, не лезла в душу без нужды и не пыталась казаться лучше, чем есть. Элементарное уважение к ней крепло с каждой минутой. — Но меня до сих пор кое-что не отпускает, — он откинулся на подушки, вытягивая затекшее тело. Мышцы моментально расслабились, откликаясь на покой. — Твое имя... Луиза Роуз. Оно кажется мне до безумия знакомым. Будто я слышал его сотни раз, но не могу вспомнить контекст. Реакция последовала мгновенно. Луиза заметно напряглась. Уголки её губ поползли вниз, а взгляд в одно мгновение стал тяжелым, почти испуганным. Ноа заметил, как её пальцы судорожно вцепились в края медицинского халата, а плечи начала бить мелкая, едва заметная дрожь. ​— Наверное... — она резко вскочила со стула. Тот с противным скрежетом отлетел назад, едва не опрокинувшись на пол. — Наверное, оно просто часто встречается. Обычное имя. Луиза, не оглядываясь, почти выбежала из палаты, оставив за собой лишь шлейф аромата яблок и мяты. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Себастьян замер, ошарашенно глядя в пустоту. Он сказал что-то лишнее? Оскорбил её? Или нащупал какую-то старую рану? В голове защелкнули шестеренки. Нет, это не было случайностью. Такая реакция бывает только тогда, когда человек пытается что-то скрыть. — Черт, — выдохнул он. Рука сама потянулась к телефону. Ноа быстро разблокировал экран и зашел в соцсети. Пальцы лихорадочно застучали по клавиатуре. Он начал просматривать не только официальные ресурсы Bad Omens, но и старые фан-сообщества, архивы упоминаний и теги. Он искал это имя в списках тех, кто был рядом с группой в самом начале. «Луиза Роуз... Роуз... Где же ты была, черт возьми?» Время вязко тянулось, растворяясь в синеватом свечении экрана. Ноа прочесывал сеть целый час, вбивая разные комбинации: «Луиза Роуз», «L. Rose», «Rose Bad Omens». Он зарывался в старые ветки на Reddit, листал списки аккредитованных фотографов с первых туров, изучал даже профили бывших ассистентов и техперсонала. Ничего. Глухая стена. Никакой информации, ни одного упоминания о связи с группой. Более того — у неё не было даже личного аккаунта в соцсетях, что в современном мире казалось почти невозможным, а для человека её возраста — вызывающе странным. Словно она намеренно стерла все цифровые следы, оставив лишь сухую строчку в реестре медицинских работников. Ему начало казаться, что он медленно сходит с ума. Возможно, это побочный эффект отмены препаратов или просто воспаленный мозг пытается заполнить пустоту хоть какой-то загадкой, лишь бы не думать о реальности. ​— Успокойся уже, невротик, — выдохнул он в пустоту палаты. Голос прозвучал хрипло и чуждо. Раздраженным жестом Ноа отбросил телефон куда-то в изножье кровати. Гаджет пару раз подпрыгнул на матрасе и затих. Он закрыл глаза, пытаясь унять пульсацию в висках, но перед внутренним взором всё равно стояло её лицо — то мгновение, когда маска спокойствия треснула, обнажив чистый, неразбавленный ужас. «Обычные люди так не пугаются простого совпадения имен, — упрямо подумал он. — Ты что-то видела, Луиза. Или кого-то из нас». Тишина в палате снова стала давящей. Ноа лежал неподвижно, прислушиваясь к далекому гулу больничного коридора, и понимал: пока он не выяснит, кто она такая, его собственная терапия покоя превратится в изощренную пытку.

***

После обеда в палате появился Николас. Видеть лучшего друга сейчас было почти жизненно необходимо — Ноа отчаянно нуждался в ком-то, кто напоминал бы ему о мире за пределами этих белых стен. Он чертовски скучал по парням, хотя, разумеется, никогда бы в этом не признался. — Ну, как ты, живой? — осторожно поинтересовался Руффило. ​Он выглядел непривычно тихим, но в глазах светилось облегчение. Николас прошел вглубь комнаты и с тихим шорохом поставил на тумбочку увесистый бумажный пакет, от которого тут же потянуло чем-то до боли знакомым — соленым фри и сочным бургером. ​— На, держи. Подумал, что больничная овсянка скоро начнет вызывать у тебя желание выпрыгнуть в окно, — он попытался улыбнуться. — Ты нас здорово напугал, чувак. Больше так не делай. Ноа сидел на краю койки, упираясь ступнями в холодный линолеум. Издержки высокого роста — даже на специальной медицинской кровати его длинные ноги не находили покоя. Он посмотрел на пакет с фастфудом, вспомнив строгий наказ Луизы про «никакой еды, кроме больничной», и криво усмехнулся. Николас тем временем принялся нарочито внимательно рассматривать палату. Его взгляд скользил по штативу для капельницы, мониторам и скудной мебели, словно он пытался найти в этом интерьере хоть что-то интересное, лишь бы не задерживаться слишком долго на бледном лице друга. — Здесь... уютненько, — протянул басист, поправляя кепку. — Для места, где пахнет хлоркой и безысходностью. Твоя врач, кстати, довольно суровая девчонка. Встретил её в коридоре, она посмотрела на меня так, будто я принес тебе не бургер, а пакет с героином. ​Ноа замер, услышав упоминание о Луизе. Смутное беспокойство, терзавшее его после её внезапного побега, вспыхнуло с новой силой. — Слушай, Ник, — Ноа подался вперед, игнорируя слабую боль в спине. — Насчет этой Луизы. Ты её раньше нигде не видел? Имя... Луиза Роуз. Тебе оно ни о чем не говорит? Басист на мгновение замер, нахмурив брови и словно перелистывая в голове бесконечную череду лиц из прошлых туров. Он задумчиво почесал подбородок, глядя куда-то сквозь стену палаты. ​— Луиза Роуз... — медленно повторил он, пробуя имя на вкус. — Слушай, а ведь точно. Была какая-то девчонка с таким именем. Кажется, лет пять назад, когда мы только-только начали плотно гастролировать. Помнишь тот старый раздолбанный фургон, который преследовал наш автобус три штата подряд? Ноа прищурился, пытаясь выудить из памяти те безумные дни, когда их популярность начала расти как снежный ком. — Она караулила нас на каждой заправке, — продолжал Николас. — Но, чувак, та Луиза... она совсем не была похожа на твоего врача. Та девица была классической «группи»: выжженный блонд, яркий макияж, короткие юбки и вечный блеск фанатизма в глазах. А этот твой доктор... она же полная противоположность. У нее волосы почти черные, да и взгляд такой, будто она видит людей насквозь, а не обожает их. Николас пожал плечами и открыл пакет с фастфудом, выуживая оттуда картофелину. — Мало ли в мире Луиз Роуз? — философски заметил он. — Но если это она, то жизнь — чертовски странная штука. Из безумной фанатки — в серьезные врачи? Слабо верится. Та блонда вряд ли знала, с какой стороны подходить к стетоскопу. Ноа промолчал, но внутри всё снова завязалось в узел. Он вспомнил, как Луиза вздрогнула и почти сбежала из палаты, когда он произнес ее имя. Цвет волос можно сменить. Но что могло заставить человека так радикально перекроить свою жизнь? И почему она так боится быть узнанной? ​— Может, ты и прав, — нехотя согласился Ноа, хотя его интуиция так не считала. — Просто... странное совпадение. — Забей, — Руффило протянул ему бургер. — Лучше ешь, пока «суровая леди» не вернулась и не конфисковала нашу контрабанду. Ноа взял еду, но аппетита не было. Перед глазами стоял образ Луизы — бледной, испуганной и такой бесконечно далекой от образа «фанатки в короткой юбке».