Ничего личного, Ноа

— Ты совсем раскис. Ноа подскочил на кровати, но тело, всё еще предательски слабое, не позволило ему подняться. Он резко открыл глаза, услышав этот голос, и тут же наотмашь ударил себя по лицу. Не слишком сильно, но достаточно, чтобы привести сознание в чувство и выкинуть наваждение из головы. Удар не помог. Образ не рассыпался. Теона всё так же стояла перед его кроватью, безучастно скрестив руки на груди. Её русые волосы тяжелым каскадом рассыпались по плечам, а взгляд выражал лишь вежливое сопереживание, пускай на лице и не дрогнул ни один мускул. Со стороны она казалась человеком, которому глубоко плевать на происходящее, но Ноа жадно ловил малейшие детали. Он видел — или отчаянно хотел видеть, — как её губы сжимаются в тонкую, напряженную линию при виде его исхудалого, бледного тела, испещренного чернилами татуировок. — Что ты здесь делаешь? — хрипло поинтересовался он, бессильно откидываясь на подушки. Ноа отвел взгляд к окну. Первые лучи солнца уже прокрались в палату, начиная свой неспешный танец на кафельном полу. Он чувствовал, как сердце сбивается с ровного ритма, пропуская удары. От резкого пробуждения. От её внезапного присутствия. От запаха. От Теоны пахло горьким кофе и корицей. На контрасте с её ледяным лицом этот теплый, уютный аромат ощущался как нечто инородное, почти запретное. Притягательное и невыносимо болючее одновременно. ​— Пришла проверить, жив ли ты, — Теона не шелохнулась, продолжая смотреть куда-то ему в ноги, словно само её присутствие здесь было лишь пунктом в рабочем графике, который нельзя пропустить. Она сделала небольшой шаг вперед, и звук её каблуков по линолеуму отозвался в голове Ноа глухим эхом. В этой стерильной тишине она казалась слишком реальной, слишком живой. — Проверила? — Себастьян криво усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает привычная смесь из обожания и ярости. — Как видишь, я еще дышу. Можешь отправить отчет лейблу, что их главный актив пока не собирается на тот свет. Теона наконец подняла на него взгляд. В её глазах на мгновение что-то мелькнуло — какая-то тень, похожая на усталость или скрытую досаду, — но она быстро спрятала это за привычной маской профессионализма. — Не паясничай, Ноа. Это тебе не сцена, — тихо произнесла она, и в её голосе, помимо холода, проскользнула странная, едва уловимая нотка, от которой у него потяжелело в груди. От её присутствия хотелось выть в подушку. В горле стоял комок, а глаза неприятно щипало, но Ноа стойко держался, заставляя себя смотреть в её сторону. Он не стал отвечать — просто молчал, с неприкрытой, звенящей тоской разглядывая женщину, которая была для него центром мира. Теона не выдержала этого взгляда первой: она отвела глаза, принявшись с преувеличенным вниманием изучать прозрачные трубки капельницы. — Я понимаю, что это будет неприятно, — начала она, её голос был тихим, почти бесцветным. Ноа перебил её на полуслове, горько усмехнувшись. — О, поверь, самое неприятное уже произошло. Ебашь, не бойся. Больнее, чем сейчас, уже точно не будет. Теона на секунду замерла. Она так и не посмотрела на него, лишь глубже спрятала руки в карманы пальто. Ноа видел, как под плотной тканью напряглись её плечи; она сжала кулаки, до белых костяшек впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы удержать контроль. — Не огрызайся, — выдохнула она, отчаянно стараясь не сорваться на крик. — Нам рано или поздно придётся поговорить об этом. — Она на мгновение прикусила губу, словно пробуя слова на вкус. — Мне правда жаль, что между нами всё так вышло, Ноа. Я не могу ответить тебе взаимностью. Не могу делать вид, что... люблю тебя, но... Её голос предательски сорвался на последнем слове. Она не позволила себе заплакать, не дала ни единого шанса боли, сжирающей её изнутри, прорваться наружу. Теона посмотрела на него — твердо, почти решительно, — в то время как мир Ноа в очередной раз с грохотом рушился и превращался в пыль. — Я не могу смотреть, как ты себя ломаешь. Не могу продолжать работать, зная, что тебе здесь настолько херово по моей вине, — её тон стал пугающе ровным, от чего Ноа до хруста сжал кулаки, сминая простыни. — Если тебе будет так проще, я могу... могу уволиться. Сама найду вам нового менеджера, передам все дела. Я... ​— Не можешь, — отрезал он. Превозмогая слабость и протестующее нытье мышц, Ноа приподнялся на локтях, кое-как принимая сидячее положение. Его качнуло, но он удержался, впившись взглядом в её лицо. ​— Просто расслабься, ладно? Не нужно никуда уходить. Не нужно увольняться. Я... блять, Теона, прости, что напугал вас всех. Весь этот цирк... я просто идиот. Но сейчас... — он заставил себя выдавить подобие спокойной улыбки, хотя внутри всё выжгло дотла. — Сейчас всё в порядке. Правда. ​Он солгал, и оба они это знали. Воздух в палате казался таким густым, что его можно было резать ножом. Ноа смотрел на неё и понимал: он готов терпеть эту пытку её присутствием вечно, лишь бы она оставалась в зоне видимости. Лишь бы она не исчезала совсем. ​— Хорошо... — Теона нервно поправила ремень сумки на плече, и этот мимолетный жест выдал её внутреннее смятение. — Но прошу тебя, Ноа, не зацикливайся на этом. Ладно? Она сделала паузу, подбирая слова, которые должны были стать лечебным пластырем, но на деле ощущались как соль, щедро рассыпанная по открытой ране. ​— В мире полно женщин, которые прекраснее меня. Намного лучше, легче, правильнее. Обязательно найдется кто-то, кто будет по-настоящему достоин тебя. Кто сможет дать тебе то, чего не могу я. Ноа слушал её, и внутри у него всё переворачивалось от горького, удушливого смеха. Эти банальные фразы из дешевых мелодрам — «ты заслуживаешь лучшего», «найдешь другую» — из её уст звучали как смертный приговор. Она стояла так близко, пахла корицей, была такой до боли осязаемой и в то же время бесконечно далекой, словно их разделял не метр больничного линолеума, а чертова бездна. Ему хотелось крикнуть, что ему не нужны «прекраснее», что мир может хоть завтра провалиться в тартарары, если в нем не будет её холодного взгляда и этих вечно собранных в пучок волос. Но он лишь плотнее сжал зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Достоин меня? — переспросил он тихим, надломленным голосом. — Ты сейчас серьезно, Теона? Он посмотрел на свои руки, на синяки от капельниц между татуировками, и снова перевел взгляд на неё. В её словах было столько рациональности, что она душила. Она уже всё решила, всё расставила по полкам и теперь просто пыталась навести порядок в его голове, как обычно наводила порядок в графиках туров. — Спасибо за совет, — бросил он, и в его тоне прорезалась та самая опасная сталь, которая обычно появлялась перед самым срывом. — Я обязательно поищу кого-нибудь «достойного», как только научусь вставать с этой кровати, не падая в обморок. Теона чувствовала себя паршиво. С каждым произнесенным словом она видела, как Ноа бледнеет еще сильнее, как его пальцы судорожно комкают простыню, и понимала — она делает ему только хуже. Каждое её «утешение» било по нему точнее любого оскорбления. Но где-то глубоко в душе, там, куда она не пускала даже саму себя, Теона надеялась: эта жестокая честность станет для него отрезвляющим душем. Единственным способом удержать его на краю и не дать окончательно сойти с ума от неразделенной любви. — В этом пакете вещи на выписку, — она коротким жестом кивнула в сторону тумбочки, стараясь перевести разговор в безопасное, деловое русло. — И, Ноа... Она на мгновение замялась у самого края его кровати. Ей хотелось коснуться его руки, просто по-человечески сжать его ладонь, но она знала — это будет роковой ошибкой. Дать ему надежду сейчас означало убить его позже. ​— Фанаты ждут тебя, — твердо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Они ждут, они волнуются и они любят тебя. Помни об этом. «И я люблю тебя», — оглушительным криком пронеслось у неё в голове, но она лишь плотнее сжала губы, запирая это признание под замок своего профессионализма. Это была та самая правда, которую она не могла себе позволить. Любовь между ними превратилась бы в ядерную реакцию, которая выжгла бы обоих дотла. ​Ноа не успел вставить и слова. Прежде чем он успел возразить или — что еще хуже — увидеть в её глазах секундную слабость, Теона резко развернулась. Звонкое, ритмичное цоканье её каблуков по линолеуму разрезало больничную тишину, словно метроном, отсчитывающий последние секунды их близости. Она уходила быстро, не оглядываясь, держа спину неестественно прямой. Когда дверь за ней закрылась с глухим, окончательным щелчком, Ноа показалось, что из палаты разом выкачали весь кислород. Запах корицы и кофе всё еще витал в воздухе, издевательски напоминая о её присутствии, но сама Теона уже была вне досягаемости. Он остался один на один с пакетом вещей на выписку и тишиной, которая теперь давила на уши сильнее, чем рев многотысячной толпы на концерте.

***

​Едва дверь палаты закрылась, силы окончательно покинули Теону. Она сделала лишь пару шагов в сторону и, не выдержав тяжести собственного выбора, бессильно скатилась по стене. Холодный пластик панелей неприятно холодил спину сквозь ткань пальто, но она этого не замечала. Слезы, которые она так старательно сдерживала внутри, теперь сами по себе катились по щекам, оставляя влажные дорожки. Теона закрыла лицо ладонями, пытаясь заглушить рвущийся наружу всхлип. В этот момент она ненавидела себя. Ненавидела тот день, когда пришла на собеседование, ненавидела свою исполнительность и профессионализм, которые привели её в эту точку. Она любила его. Любила так отчаянно и сильно, что была готова принести себя в жертву, лишь бы он продолжал сиять. Но Теона слишком хорошо знала правила этой игры. Лейбл не одобрил бы такую близость — для них вокалист должен быть либо свободным и желанным для миллионов фанаток, либо его личная жизнь должна быть идеально выверенным пиар-ходом. Она знала: их роман станет мишенью. Знала, что её любовь может превратиться в удавку, которая испортит ему карьеру и жизнь. И она предпочла быть его «палачом» сейчас, чтобы не стать его «погибелью» потом. Её пальцы судорожно вцепились в ткань брюк. Тишина коридора казалась зловещей, прерываемой лишь далеким гулом лифтов. — У вас всё в порядке? — внезапно раздался над головой холодный мужской голос. ​Теона вздрогнула и резко подняла голову, судорожно вдыхая воздух и пытаясь за секунду вернуть себе маску спокойствия. Перед ней стоял высокий мужчина в белом халате — не тот добрый врач из фильмов, а кто-то с колючим, пронизывающим взглядом, который, казалось, видел её насквозь. Она поспешно стерла слезы тыльной стороной ладони, чувствуя, как лицо горит от стыда. — Да... просто голова закружилась, — выдавила она, цепляясь за стену, чтобы подняться. — Извините. Мужчина не шелохнулся, продолжая изучать её с тем самым профессиональным безразличием, которое так пугало Ноа в Луизе. Он замер, сжимая в руках какую-то папку, и Теоне на мгновение показалось, что он слышал каждое слово их разговора за дверью. Врач вошел в палату почти сразу после того, как Теона скрылась за дверью лифта. Звук его уверенных шагов казался оглушительным в наступившей пустоте. Мужчина средних лет, с идеально поправленным галстуком под халатом и безликим выражением лица, подошел к изножью кровати, не глядя на пациента. — Мистер Дэвис, как самочувствие? — буднично спросил он, открывая карту. — Показатели давления всё еще скачут, но это ожидаемо. Ноа медленно повернул голову к нему. На его бледных щеках всё еще блестели мокрые дорожки — немые свидетели их разговора с Теоной. Заметив взгляд врача, он тут же рывком стер слезы ладонью, размазывая их по лицу и чувствуя себя униженным до предела. Ему не хватало только жалости от очередного врача. — Порядок, — бросил он хрипло, стараясь, чтобы голос не дрогнул. В голове всё еще крутились слова Теоны, её запах корицы, её «не могу ответить взаимностью». Ему нужно было переключиться. Срочно. На что-то менее болезненное, на кого-то, кто не знал его как влюбленного дурака, а видел в нем лишь проблемного «Дэвиса». — А где... Луиза? — Ноа замялся, чувствуя, как внутри ворочается странное предчувствие. — Доктор Роуз? Она была вчера у меня. Сказала, что завтра начнем терапию. Врач оторвался от бумаг и посмотрел на Ноа поверх очков. В его взгляде не было понимания — только вежливое недоумение, за которым скрывалась холодная профессиональная дистанция. — Доктор Роуз? — мужчина слегка нахмурился, словно перебирая в памяти список персонала. — Простите, мистер Дэвис, но у нас в отделении нет врачей с такой фамилией. Ноа замер. Сердце, и без того работавшее на износ, пропустило удар, а затем забилось в горле тяжелыми, рваными толчками. — К-как нет?.. — выдавил он, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. — Невысокая, каштановые волосы, глаза... Она осматривала меня. Сказала про два месяца покоя. Луиза Роуз, бейдж был у неё на халате. Врач закрыл карту с сухим, окончательным хлопком и покачал головой. — Ваш лечащий врач — я, доктор Миллер. И я единственный, кто имеет право делать назначения по вашему графику. Возможно, это была медсестра? Хотя в списках сотрудников фамилии Роуз точно не значится. Наверное, это последствия... — он сделал неопределенный жест рукой в сторону капельницы, — вашего состояния. Галлюцинации при истощении и отмене препаратов — обычное дело. Отдыхайте. Он развернулся и вышел, оставив Ноа в звенящей, вакуумной тишине. Себастьян смотрел в пустоту, чувствуя, как реальность вокруг него начинает плавиться и рассыпаться на куски. Луиза. Её смех, её запах яблок и мяты, холод стетоскопа на его коже и то, как она кормила его с ложки... Этого не могло не быть. Но если её не существует, то кто вчера смеялся над его автографом? И чьё имя заставило «галлюцинацию» сбежать из палаты в чистом ужасе? ​— К-как нет?.. — прошептал он в пустоту, и этот вопрос повис в воздухе, не находя ответа.