Ничего личного, Ноа

Перед ним стоял поднос с едой. Его принесли еще два часа назад, но Ноа так и не притронулся к содержимому. Серая каша подернулась тонкой пленкой, остывший чай казался помоями, но дело было не в качестве больничной кухни. Еда была безвкусной, потому что весь мир вокруг стал блеклым и серым. В горле стоял сухой ком, мешавший делать даже обычные вдохи. Хотелось просто исчезнуть. Испариться, рассыпаться на пиксели и больше никогда не собираться в единое целое. Ноа второй день подряд безучастно смотрел в окно, изучая рваные клочья облаков. Вторую ночь подряд он не смыкал глаз. Стоило векам опуститься, как в носу начинал стоять приторно-горький запах корицы и кофе. Теона ушла уже очень давно, забрав с собой остатки его самообладания, но она никак не выходила из головы. Она свила там гнездо из его боли, свила его вместе с Луизой — призраком в белом халате, которого, если верить доктору Миллеру, никогда не существовало. Себастьян понимал, что начинает медленно, но верно сходить с ума. Он всегда слишком много думал о других: о парнях из группы, о фанатах, о Теоне. Думал о чужой боли, впитывая её как губка, но никогда не оставлял места для себя. В голове, словно заезженная пленка, крутились обрывки прошлой жизни. Оглушительный рев толпы, бесконечные коридоры аэропортов, синий полумрак студии и вечный гул в ушах. Казалось, когда он с головой ушел в работу, реальный мир просто перестал для него существовать. Он потерял себя где-то между городами и часовыми поясами. Потерял — и, судя по пустоте в груди, вряд ли когда-нибудь найдет. Справа с тихим вздохом открылась дверь, но Ноа даже не вздрогнул. Он слишком хорошо выучил этот сценарий за последние сорок восемь часов. Сейчас очередная медсестра с безразличным лицом проверит капельницу, заберет нетронутый обед и пойдет жаловаться Миллеру на то, что «пациент из шестой» снова проигнорировал таблетки. Его снова ждала порция нотаций о дисциплине и выживании. Именно так — серо, однообразно и тошнотворно — проходили эти два гребаных дня. — Вас снова покормить с ложечки, мистер Дэвис? — голос раздался внезапно бодро, с отчетливыми нотками колючего веселья. Себастьян дернулся и так резко повернул голову в сторону вошедшей, что затекшая шея отозвалась неприятной, стреляющей болью. Он не мог поверить собственным глазам, зажмурился на секунду и снова распахнул их, боясь, что галлюцинация исчезнет. У его кровати, в том же слегка помятом халате и с неизменным стетоскопом на шее, стояла она. Луиза. Доктор Роуз. Живая, ироничная и пугающе настоящая. ​— Ого, привет, галлюцинация, — фыркнул он, всё еще не веря в происходящее и боясь моргнуть лишний раз. Голос после двух дней молчания звучал как скрежет ржавого металла. ​— Галлюцинация? — Луиза вскинула брови, усмехнувшись. — Дороговато я обхожусь этой больнице для простого видения. ​Она уже в своей привычной манере подошла ближе и, не спрашивая разрешения, по-хозяйски взяла с тумбочки карту. Ноа наблюдал за тем, как её пальцы быстро перелистывают страницы, проверяя его состояние за те два дня, что она отсутствовала. Её глаза сосредоточенно бегали по результатам недавних анализов. Наконец она шумно выдохнула, и плечи её заметно расслабились, словно от немого облегчения. ​— Ты ведь здесь не работаешь, да? — Ноа решил окончательно «упороться», сознательно загоняя себя в тупик. Ему нужно было либо подтверждение своего безумия, либо твердая почва под ногами. — Доктор Миллер сказал, что ты — лишь плод моего воображения. Последствие отмены препаратов и истощения. ​Врач медленно опустила карту на край постели и посмотрела вокалисту прямо в глаза. Прошла секунда, другая — тишина в палате стала почти осязаемой. А затем Луиза вдруг залилась смехом. Это был искренний, неприкрытый хохот, от которого она даже немного зажмурилась, и из уголка её правого глаза покатилась слезинка. ​— О господи… — она вытерла её кончиком пальца, всё еще продолжая подрагивать от смешков и глядя на совершенно ошарашенного, смертельно бледного Ноа. — Я совсем забыла предупредить. Старина Миллер… он очень любит поиздеваться над пациентами. Особенно над теми, кто выглядит слишком самоуверенно. ​— Поиздеваться? — тупо переспросил Себастьян. Он чувствовал себя полным кретином. Внутри бурлила странная смесь: остатки той удушающей боли, которую оставила после себя Теона, и внезапное, колючее тепло, разлившееся в груди от осознания, что он не сошел с ума. Луиза была здесь. Реальная, живая, пахнущая мятой и явно довольная произведенным эффектом. ​— Он, видимо, решил, что ты — очередной «серьезный парень» , который попытается ко мне подкатить сразу после капельницы, — Луиза улыбнулась, и эта улыбка показалась Ноа непривычно мягкой для её обычно саркастичного образа. — Вот и разыграл сцену. Профилактика харассмента на рабочем месте, понимаешь? Она говорила это так просто и искренне, что стена отчуждения, которую Ноа выстраивал вокруг себя все эти дни, дала очередную трещину. Он смотрел на неё — на растрепанную косу, на пятнышко от кофе на халате — и понимал, что этот «призрак» сейчас единственное, что удерживает его от окончательного падения в бездну. ​— Я удивлён, что его до сих пор не выперли из больницы за такой... «профессионализм», — Ноа приподнялся на локтях. Тело всё еще протестовало, но это движение далось ему легче, чем утром. Облегчение, пускай и сдобренное злостью на шутки Миллера, действовало лучше любого физраствора. ​— Как раз таки выперли, — Луиза развела руками, ничуть не смущенная новостью. — Поэтому он и вёл себя ещё более грубо с пациентами в свои последние рабочие дни. Видимо, решил напоследок оставить о себе незабываемое впечатление. Поздравляю, Дэвис, ты стал частью его прощального перформанса. ​Себастьян хмыкнул, рассматривая свои ладони. Значит, он не безумец, и всё это время он злился на клоунаду уволенного врача. Глупо, нелепо. ​В этот момент дверь палаты в очередной раз скрипнула, и внутрь зашла медсестра. Она двигалась привычно-быстро, направляясь к тумбочке, чтобы забрать поднос с нетронутым обедом. Её взгляд лишь на секунду скользнул по Ноа, задерживаясь на Луизе. ​— С выходом, доктор Роуз, — буднично сказала она, подхватывая поднос, на котором сиротливо застыла серая каша. — Мы тут уже начали думать, что Миллер вас окончательно выжил из отделения своими интригами. Рады, что вы вернулись. Луиза коротко кивнула, принимая приветствие как нечто само собой разумеющееся. Медсестра, не дожидаясь ответа, так же стремительно вышла, оставив после себя лишь легкий запах хлорки и звяканье посуды в коридоре. Ноа замер, переваривая услышанное. «С выходом». Значит, её не было не из-за галлюцинаций, а из-за обычных рабочих войн. Он снова посмотрел на Луизу, и в его взгляде теперь не было ни тени прежней иронии. Это короткое подтверждение от постороннего человека окончательно выбило почву у него из-под ног. — Значит, «с выходом», — медленно повторил он, словно пробуя правду на вкус. — И где же ты пропадала, настоящий доктор Роуз? Пока я тут всерьез подумывал о переезде в палату с мягкими стенами? — Вижу, бред Миллера довел тебя до крайности? — хихикнула девушка, легким, почти девичьим жестом убирая выбившуюся темную прядь волос за ухо. — На самом деле всё прозаично: я брала пару отгулов, ездила к родственникам. Семейные дела, ничего интересного. ​Луиза подошла к окну и резким движением распахнула створку. В палату ворвался шум улицы и запах свежести, окончательно вытесняя затхлый дух одиночества последних двух дней. Она замерла, глядя на проезжающие внизу машины, и её силуэт в лучах утреннего солнца казался почти прозрачным. ​— Теперь секреты раскрыты и твоя душа спокойна? — поинтересовалась она, не оборачиваясь. В её голосе слышалась легкая насмешка, но Ноа почувствовал в этой напускной непринужденности фальшивую ноту. Она защищалась. Снова. Себастьян медленно сел на кровати, свесив ноги. Головокружение еще давало о себе знать, но азарт был сильнее. Теперь, когда он знал, что она реальна, его интуиция вопила о том, что «поездка к родственникам» — лишь удобная ширма. — Нет, Луиза. Далеко не все, — он специально выделил её имя, наблюдая, как вздрогнули её плечи под белой тканью халата. — Что скажешь насчет того побега? Очень странно, знаешь ли... Ты ведь сама сказала, что не фанатка. Но на простой вопрос об имени так убегать? Он выдержал паузу, впиваясь взглядом в её затылок. ​— Я видел много реакций... но я никогда не видел, чтобы профессиональный врач пугался обычного совпадения так, будто увидел призрака. Луиза продолжала стоять спиной к нему, и Ноа мог поклясться, что сейчас она судорожно сжимает подоконник, пытаясь вернуть себе самообладание. Воздух в палате снова начал густеть, как перед грозой. ​— Боюсь, тебе не понравится правда. Всё очень просто, Ноа, и... очень стыдно в этом признаваться, — она почувствовала, как её лицо заливает краска, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Луиза продолжала смотреть в окно, словно надеясь, что подоконник под ней провалится и избавит её от этого разговора. ​— Там настолько жуткое прошлое, что я поседею? — Ноа криво усмехнулся, хотя внутри всё напряглось. Он ожидал чего угодно: криминального прошлого, судебных запретов или какой-то мрачной тайны, связанной с больницей. ​— Возможно… — усмехнулась она, наконец поворачиваясь к нему. Её щеки горели лихорадочным румянцем, контрастируя с белизной халата. — Ладно... — выдохнула она, сдаваясь под его пристальным взглядом. — Ладно. Если тебе так будет проще, хорошо. Я фанатка... В этом ты был прав, признаю. Но... — она опустила взгляд в пол, рассматривая носки своих медицинских туфель. В этот момент она чувствовала жгучий стыд пополам с диким волнением. — Я не преследовала тебя никогда... Всё чуть проще и абсурднее. ​Ноа слушал её молча, стараясь не спугнуть эту внезапную откровенность. Он пытался глазами зацепиться за каждую деталь в её поведении: за то, как она теребит край халата, как сбивается её дыхание. ​— В своё время я писала фанфики... Про тебя и... Николаса... — выдохнула она на одном дыхании, и её лицо, казалось, залилось краской ещё сильнее, до самых кончиков ушей. — И я была недостаточно умной, чтобы скрывать своё настоящее имя в профиле. Поэтому... Поэтому я так испугалась. Боялась, что ты узнаешь меня. Вспомнишь ту сумасшедшую девчонку из комментариев или списков авторов. Тишина, воцарившаяся в палате после её слов, стала почти физически ощутимой. Ноа замер, переваривая услышанное. Из всех возможных вариантов этот стоял на последнем месте. Он представил Ника, представил себя... и то, что взрослая, серьезная доктор Роуз могла творить с их образами в своих текстах пять лет назад. ​— Про меня и... Руффило? — переспросил он севшим голосом, и в его глазах промелькнула искра чего-то, что Луиза не могла разобрать: то ли шок, то ли подступающий истерический смех. Луиза уже готова была провалиться сквозь землю, чувствуя, как стены палаты неумолимо сжимаются, когда Ноа вдруг заливисто засмеялся. Это не был издевательский или холодный смех — в нем слышались отчетливые нотки искреннего, почти детского облегчения. Он запрокинул голову, и этот звук, живой и настоящий, казался самым странным саундтреком для больничных стен. ​— Тогда понятно, почему мне так знакомо твое имя! — продолжал смеяться он, вытирая выступившие от смеха слезы. — Черт, Луиза… Мы же читали это «произведение искусства» на стриме! Помнишь, парни тогда еще спорили, кто из нас более канонично страдает в твоем исполнении? ​— Да, помню… — выдавила она, мечтая лишь о том, чтобы у неё в кармане халата оказалась кнопка мгновенной телепортации на другой конец планеты. Она стояла, вжав плечи в косяк, и наблюдала, как рок-идол, который еще десять минут назад казался ей живым трупом, буквально расцветает на глазах от этой нелепой ситуации. ​— Так выходит… Ты не та сумасшедшая, что преследовала нас в том старом фургоне, да? — Ноа наконец немного успокоился, хотя в его глазах всё еще плясали озорные огоньки. — Просто полное совпадение имени и фамилии? ​— Да, просто совпадение, — Луиза понемногу начала приходить в себя, видя, что он не собирается её высмеивать или вызывать охрану. — Мир тесен, а фамилия Роуз, к сожалению, не такая уж редкая, чтобы спасти меня от этого позора. ​— Хорошо. Это просто чертовски хорошо, — Ноа внезапно замолчал, и его взгляд стал более серьезным, сосредоточенным. — Потому что у меня есть предложение для тебя, доктор Роуз. Он аккуратно встал со своего места. Его движения всё еще были осторожными, а пальцы слегка касались края матраса для подстраховки, но в осанке появилась та самая уверенность, которая заставляла толпу замирать. Он сделал шаг к ней, сокращая расстояние, и Луиза невольно затаила дыхание. Теперь он не выглядел как пациент — перед ней снова был Ноа Себастьян. — Написание фанфиков, конечно, хрень дико чудная и немного... противная, — протянул он, и в его голосе промелькнула тень той самой задумчивости, которую фанаты так любили ловить в его интервью. — Но, с другой стороны, кто из нас не творил хуйню в своё время? Я вот, например, в этой больнице оказался. По сравнению с этим твоё творчество — просто невинное хобби. Ноа на мгновение замолчал, и его взгляд на долю секунды остекленел. В памяти всплыли слова Теоны. Её холодный голос, её «я не могу ответить взаимностью», её советы найти кого-то другого. Внутри всё ещё ныло, как открытая рана, но он понимал: если сейчас не сделает шаг в сторону, эта рана его просто сожрёт. Ему нужно было жить дальше. Нужно было не просто забыть её, а буквально вытравить этот запах корицы из сознания, переключившись на кого-то живого, настоящего и... пишущего о нём странные истории. ​— Господи, не закапывай меня в могилу ещё глубже, Ноа. Мне и так стыдно до тошноты, — Луиза закрыла лицо ладонями, пытаясь спрятаться от его пронзительного взгляда. ​Этот жест — такой искренний и по-детски беззащитный — показался ему чертовски забавным. На фоне её привычного образа «суровой леди в халате» эта внезапная слабость выглядела притягательно. Ноа сделал ещё полшага вперед, сокращая дистанцию до минимума. Воздух между ними, кажется, наэлектризовался. ​— Пойдём на свидание? — бросил он, внимательно наблюдая за её реакцией. ​Вопрос повис в тишине палаты, словно брошенная в воду граната. Ноа сам не до конца понимал, чего в этом предложении больше: искреннего интереса к этой странной девушке-врачу или отчаянной попытки доказать самому себе, что Теона — это не конец света. Но сейчас, глядя на то, как Луиза замерла, не убирая рук от лица, он чувствовал, что это было единственно верное решение.