Осколки

Если чьей-то человеческой душе предстоит полностью исчезнуть, это, скорее всего, поможет ему обрести счастье. Но все равно, человек внутри него будет бояться этого больше всего. О, каким жутким, тяжким и болезненным ему это кажется! Потерять свои человеческие воспоминания.

(С)Накадзима Ацуси, «Сангецуки»

***

«Хикару» расслабленно лежал на диване: руки закинуты за голову, губы растянулись в знакомой улыбке — той самой, от которой по спине Ёсики всегда пробегал противный, сладкий холодок. В комнате стояла густая жара: окна приоткрыты, в помещение проникал тёплый, слегка затхлый воздух летнего вечера. Свет солнца мягко пробивался сквозь занавески, отбрасывая длинные тени на пол; старый вентилятор лениво вращался, едва охлаждая пространство. За окном жужжали цикады — неизменный звук жаркого лета, наполнявший комнату томительной, но уютной атмосферой. — Слушай... — протянул «Хикару», и в Ёсики полетела скомканная упаковка от шоколадки. — Скажи честно, ну ты придурок? — Ёсики рассеянно обернулся, намереваясь кинуть упаковку обратно тому, кто её бросил. Но замер: глаза «Хикару» были на удивление задумчивы. Бог знает, где бродили его мысли. Лицо сосредоточено и угрюмо — не так, как бывает, когда человек обдумывает что‑то простое. — Ты чего? — Ёсики, — тихо позвал он. — М...? — Ёсики, займёшься со мной сексом? Ёсики застыл. Ему вдруг показалось, что он сошел с ума. Окончально и безповоротно. Ёсики привык к вопросам и просьбам «Хикару», от которых он часто находился в ситуации: хоть стой, хоть падай. Но это... Это было слишком. Нет, Ёсики точно поехал головой. — Чего? «Хикару» нахмурился и переспросил серьёзно, без иронии или издёвки. Ёсики оцепенел. Взгляд метнулся в сторону, потом вниз, будто пытаясь спрятаться от самого вопроса. Лицо мгновенно покраснело, горячий румянец растёкся по щекам; в горле пересохло. — Знаешь, я до сих пор не могу понять, почему для людей секс — это что‑то такое важное, — развил «Хикару» свою мысль, наивно полагая, что Ёсики не понял сути вопроса, — что в этом особенного? Было видно, что он задавался этим давно. Ёсики мысленно поблагодарил богов, что парень пришёл с этим вопросом именно к нему, а не стал докапываться до одноклассников или, что ещё хуже, до прохожих. Но устраивать другу внезапный урок полового воспитания тоже не входило в планы. — Ты тоже человек... — хрипло возразил Ёсики, не поднимая головы, словно читал текст с поверхности пола, хотя ничего кроме поцарапаных досок там не было. Чёрная чёлка лезла в глаз; он поправлял её кончиком пальца, но прядь тут же сползала обратно. В комнате стало ещё жарче; открытое окно перестало спасать. Ёсики отрешённо поднял голову, уставившись в это чёртово окно, и безумно хотел выпрыгнуть, сбежать. Лететь недалеко — второй этаж, максимум отделаться парой ссадин и ушибов — всё лучше, чем слушать, как изо рта друга льются такие бесстыдные речи, звучащие невинно и непринуждённо, будто школьники болтают о планах на вечер. Слова «Хикару» отдавались эхом, от которого невозможно укрыться. Он хотел перебить, сказать что‑то ещё, остановить поток мыслей, но слова застревали в горле. — И да, и нет, — возразил «Хикару», мгновенно переключившись между темами, — мне не чужды эмоции, но я далеко не всё понимаю. Духи по своей природе не любят, не радуются, не грустят и не занимаются сексом, — он задумался, — они вообще ничем не занимаются. Даже себя не осознают. — Заткнись, — перебил его Ёсики. Его воображение было слишком ярким и беспощадным — оно тут же нарисовало сцены, которые «Хикару» не должен был никогда увидеть. Да и никто живой тоже. С тяжёлым вздохом Ёсики провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть навязчивые образы из памяти, которые и без того были готовы рисоваться в слишком ярких красках. — Пожалуйста. — Ладно. Я что-то не то сказал, ты аж весь покраснел. Тебе плохо? Он ещё раз посмотрел на «Хикару». У него были те же ленивые движения, то же скучающее выражение лица, те же лохматые волосы, всё в нём было тем же. Ёсики вдруг затрясло по причине, никак не связанной со смущением. Это. Не. Хикару Ёсики любил Хикару — увлечённо, но безответно, словно смотрел на звезду, недостижимую и холодную. Но «Хикару», ворвавшийся в его жизнь безумным ураганом, рождал в нём абсолютно другие чувства. «Хикару» вошёл в его жизнь, как к себе в комнату, перевернул всё вверх дном, переставил и заполнил собой. Своими словами, своим смехом, ласковыми руками и тёплым голосом. Он отличался от настоящего Хикару. Он любит шоколад и газировку, бродячих котов и кофе без сахара. Обожает засыпать, обнимая подушку, и слушать тишину по утрам. Не выносит, когда кто-то долго смотрит ему в глаза или пристально рассматривает руки, терпеть не может сильный ветер и одежду чёрного цвета. Он любит читать книги и длинные прогулки без цели. Не выносит громких разговоров и резких запахов, не терпит слишком яркий свет и тесные пространства. Ёсики нравилось то, как «Хикару» тянет гласные. Как спокойно и чуть лениво он ходит, как он собран в ответственный момент. «Хикару» протягивает себя на раскрытой ладони — всего целиком — и вручает ему, а голую душу не отбросишь прочь, сделав вид, что не понял, что тебе дали и зачем. Его сила в этой страшной открытости. — Слушай, может это похоже на то, как ты засунул в меня руку? — вдруг осенило «Хикару». Но эта мысль неуместна. «Хикару» понял это по злющему взгляду Ёсики. По ощущениям ещё немного — и он будет готов накинуться на друга с кулаками. — Ладно, заткнусь, — «Хикару» откинулся на подушки, потянулся за книжкой в яркой жёлтой обложке, которую читал до этого, и близоруко, щурясь, уткнулся в неё. Но всё же иногда косился на сидящего рядом парня. Взгляд у «Хикару» красивый. В его глаза можно смотреться, как в зеркало, собственное отражение в них всегда красивее, чем в настоящем зеркале, от него тоже трудно оторваться. Ёсики тут же отводит взгляд и вздыхает. Эта ситуация ещё запутанней, чем провода в Токио. Весь этот год они были вместе. С утра до ночи — чужие наушники на одной ноте, записки с острыми фразами в шкафчике, ботинки в грязи у порога, телефон, в котором чужие сообщения, а над этим всем — глаза, пронзительнее, чем у кого-либо. — Ты не понимаешь, чего просишь. «Хикару» повернул голову, теперь он смотрел на Ёсики в упор. Ёсики нельзя смотреть в ответ. Это табу. Он просто не выдержит. — Тогда я хочу понять. Ёсики молчал. Ёсики очень хотелось, правда. Хотелось коснуться, провести рукой по его щеке, ощутить жар и мягкость кожи. Эти вздорные мысли теснились в голове, мешали дышать. Даже думать об этом было уже слишком. Ёсики боялся прикосновения так же сильно, как жаждал его. Страшно. Очень страшно опорочить бога, ведь пути назад уже не будет. — Хикару же говорил: «Если хочешь что‑то сделать в жизни — делай. Главное, потом не жалеть ни о том, что не сделал, ни о том, что сделал», — шутливо бросил «Хикару», но голос прозвучал гораздо тише, чем он рассчитывал. — Ты помнишь, что после этого было? — Вы решили попробовать кататься на скейтборде. — Да и я разбил подбородок, а Хикару сломал руку, — Ёсики невольно улыбнулся. — Но ты же не жалеешь? — Ни капли. Ёсики молчал. Тишина в комнате становится тяжёлой и густой, кажется еще чуть-чуть — и её можно будет потрогать. Молчание Ёсики — невидимая преграда, отделяющая настоящее от неизведанного шага. «Хикару» выглядит как грех. Он выглядит как кто-то запретный, сошедший с грани света и тьмы, словно воплощение тайны, которую страшно разгадать. «Хикару» — пугающий зверь, нечто из самых глубин существования этого мира. Он опасен, но от этого только слаще смотреть в глаза этой нависшей угрозе. Есики плевать на то, хочет ли он откусить ему язык или вырвать зубами горло. Пусть рвёт. Только бы позволил перед этим поцеловать. И он целует. Робко, словно пробует на вкус не только Ёсики, но и свои чувства. Губы «Хикару» восхитительно нежные, без единой трещинки, их хочется целовать и целовать, пока они не припухнут из-за притока крови. Целоваться никто не учит — это как впервые ступать на тонкий лёд, не зная, провалишься ли ты. Ёсики чувствовал, как мир вокруг смещается, растворяясь в тепле этого мгновения. Внутри него всё одновременно замерло и взорвалось, словно вся жизнь была подготовкой к этому моменту. «Хикару» углубил поцелуй смело, словно делал так тысячи раз, и Ёсики забыл, как дышать, вцепился в чужое бедро как в спасательный круг, как в единственную связь с реальностью. Сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно даже на улице, а в голове всё путалось. Словно Ёсики впервые вообще касается кого-то. Губы «Хикару» удивительно нежные, их хочется целовать бесконечно, но воздуха начинает критически не хватать; «Хикару» отстраняется, а Ёсики делает глубокий вдох. — Вау, — глаза «Хикару» горели неподдельным восторгом; он выглядел до безумия довольным, как ребёнок, только что получивший подарок на день рождения. Он и не думал, что целоваться так приятно. «Нет», — поправил он себя, — «целоваться приятно только с Ёсики». Свет его души разгорается, становился почти нестерпимо ярким и тёплым, просачивается в «Хикару» через кожу, собирает воедино осколки его души. Он никогда раньше не ощущал такой глубины и тепла внутри себя. Это было больше, чем просто радость — это было настоящее открытие, ощущение, что его сердце как будто нашло своё место. — Ты слишком бурно реагируешь, — Ёсики рассмеялся, защитная реакция, чтобы скрыть растущую неловкость. Сколько же фальши в напускном спокойствии Ёсики — столько правды в эмоциях «Хикару». «Хикару» всегда такой: до жути эмоциональный, неугомонный и при этом нежный. Было видно, как он слегка покусывал нижнюю губу, не в силах скрыть волнения, а взгляд бегал, словно пытался спрятаться в каком‑то невидимом уголке комнаты. Из этих маленьких деталей, которые невозможно разглядеть постороннему, и складывалась его личность. За ним наблюдать было всегда интересно. «Хикару» посмотрел на него своими огромными глазами, и Ёсики понял, что у него уже едет крыша от этого пристального, влюблённого и даже немного возбужденного взгляда. — Ёсики... — прошептал он. Ёсики почувствовал, как шея покрылась мурашками; до того отчаянно и волнующе звучало его имя из чужих уст. — Мне... — «Хикару» запнулся и опустил глаза вниз. — Мне тесно. — Это нормально. — Что мне делать? Вот она, та самая грань: переступив которую, вернуться назад уже невозможно. Страшно им обоим, но это успокаивает, вселяет уверенность, даёт ощутить реальность мира. Ёсики хотел прерваться, убежать — слишком новы и слишком пугающи были ощущения для них обоих. — Я покажу тебе, — сказал он вместо этого. «Хикару» закрывает глаза и чувствует, как любимые руки несмело гладят живот, словно пытаясь запомнить каждый контур, проводят ногтями по шее, слегка задев пульсирующую венку. От этого «Хикару» так приятно и хорошо, что становится даже не по себе: слишком новы, слишком непонятны эти ощущения, но кажется, он никогда в жизни уже не сможет от них отказаться. Ёсики нежно берёт его ладонь в свою и покрывает поцелуями, словно это была рука не человека, а непорочного бога — словно она никогда не была запачкана кровью и грязью, словно не она убила или поколечила столько людей. Отец всегда говорил Есики: «Божество для человека — суть предшественник, достойный восхищения, также учитель, ведущий за собой, и путеводный светоч. Но не хозяин. Мы можем быть благодарны ему, можем восхищаться им, но вовсе не возводить в культ слепого поклонения. Правильное отношение — это благодарность и взаимная радость, но не заискивание, не благоговейная осмотрительность, и уж точно не признание себя его рабами» Но Ёсики уже влип. Отдался своему божеству полностью, без остатка, но сейчас просто не мог иначе. Ёсики обхватывает губами костяшки, проходит влажными поцелуями до локтя, наслаждаясь каждым рваным вздохом со стороны «Хикару» в ответ. «Хикару» прекрасный, удивительный, такой покорный, желанный и сейчас, только его. Глаза наполняются негой, а здравомыслие отключается, полностью отдаваясь желанию. «Хикару» опасный, хищный, но в то же время ласковый. С ним в груди разливается что‑то светлое, сладкое и тягучее, похожее на патоку, но Ёсики никогда её не пробовал, чтобы сказать наверняка. Боже, да он же рухнул в него, как в бездну, как в самую красивую и тёмную пропасть. Но «Хикару» не дал в ней заблудиться, сделав его хозяином своих чертей. С ним мир успел то ли встать с ног на голову, то ли вернуться в нормальное состояние. Руки у Ёсики так дрожат, что не получается даже расстегнуть ширинку. Ёсики неловко, ему кажется, что ещё пара неудачных попыток — и он расплачется на месте. Наверняка «Хикару» считает его жалким и уже жалеет, что начал эту затею. Ёсики с ужасом поднимает взгляд, но видит лишь глаза, полные обожания и даже некой неловкости. Неужели «Хикару» смущён? «Хикару» — бог, что‑то неведомое и тёмное, лишённое полного понимания человеческих эмоций. И всё же именно в этот момент в его взгляде было что‑то совсем человеческое — слабость. Даже боги не всегда бывают непогрешимы. Но это дарит уверенности, пьянит как алкоголь. Ёсики пробовал его лишь дважды, но запомнил это дурманящее ощущение лёгкости. Ему уже больше не страшно. Несчастный замок наконец‑то поддаётся, и Ёсики слышит облегчённый вздох «Хикару», которому перестало быть так тесно в штанах. Ёсики неопытен настолько, насколько это вообще возможно. Он не знает, куда деть руки и почему так предательски пересохло во рту. Он ничего не знает. Но «Хикару» тоже. Они всего лишь два подростка. Первые движения чересчур осторожные, но даже от них мир, кажется, замирает, закручиваясь спиралью ощущений и эмоций, дыханием одним на двоих. Ёсики берёт глубже, смелее, чувствует солоноватый привкус на языке. Выдох, который слетает с губ «Хикару», мгновенно занимает первое место в списке лучших звуков, которые Ёсики когда‑либо слышал в жизни. Лишь от одних звуков было стыдно. «Хикару» доверчиво зарывается ладонью в его волосы и издаёт звук, который нельзя назвать ни стоном, ни всхлипом — что‑то среднее, очень жалобное и очень нуждающееся. «Хикару» задыхается в этих ощущениях. Руки, такие любимые, как будто везде: гладят, сжимают, царапают. Абсолютно всё, каждый вдох, стон, движение превращаются в пульсирующий комок удовольствия. Здесь нет места здравомыслию, ведь оно отходит на второй, а то и на третий план, отдавая предпочтение наслаждению и чистой любви. Это всё настолько великолепно. Хотя нет, слово «великолепно» для этого мало. Их вообще нет, таких слов. — Ёсики, я... — «Хикару» хотел сказать что‑то ещё, но физически не мог. Он просто не знал, как описать это невероятное чувство, как будто что‑то неумолимо подталкивало его к пропасти. Ёсики останавливается, выпуская член из рта, но всё ещё продолжая работать рукой. — Что? Их взгляды пересеклись. «Хикару» забыл, как дышать, и новое, непреодолимое ощущение заполнило его целиком. Словно невидимый узел внутри живота вдруг развязался. В голову будто выстрелили — она стала пустой и лёгкой. Оргазм сковал его, и он почувствовал, как тело на мгновение онемело. Сперма попала Ёсики на губы и немного на подбородок. Дыхание «Хикару» было громким в тихой комнате, его грудь вздымалась и опускалась, а пот остывал на коже. «Хикару» дышал. А Ёсики как будто забыл, зачем ему нужен кислород. Это было слишком. Слишком пошло и по‑порнографичному, как рисуют во второсортных хентаях, как то, о чём никогда не смеешь подумать. Но в то же время казалось таким правильным. Ёсики вытирает лицо тыльной стороной руки и поднимает взгляд на Хикару. «Хикару» смотрел на него своими до боли родными глазами, и бесполезный орган в груди Ёсики вновь пропустил удар. Влюбиться в Хикару было проще всего на свете. В его неспешные шаги, задумчивый взгляд и растрёпанные волосы. В присутствии Хикару время будто замедлялось, казалось, что весь мир сужается до одного его взгляда. Любовь рождалась сама собой, без усилий и борьбы. Она была самой естественной на свете, как предметы, падающие вниз, солнце, встающее на востоке, или биение сердца. Он понимал, что любил не потому, что это легко или приятно, а потому, что не может иначе. Когда Хикару умер. Весь мир рухнул, распался на мелкие осколки, а вместе с ним и сам Ёсики. Парень долго боролся, но когда увидел «Хикару» умер. Не физически, а морально. В его недолгой жизни правдой были лишь рождение и смерть, всё остальное – враньё. В тот день казалось, что сами небеса с осуждением смотрели на него. Ёсики хотелось в голос засмеяться с абсурдности ситуации. Как бы парень отчаяно не бегал от прошлого, оно так или иначе тянет за собой, смотрит родными глазами, растягивает губы в до боли знакомой улыбке. От этого хотелось кричать, лезть на стены или врезать кому‑то с особой силой. Но он не мог. Ни единого крика, ни единой слезы. Вместо этого тишина. Как будто внутри что‑то сломалось, исчезло без остатка. Весь мир как будто поставили на паузу и сузили до мельчайших размеров. А потом он узнал «Хикару», научился различать грани их личности. «Хикару» разрушил этот куцый, четырёхугольный мирок, заполнил его целиком, сделал бескрайним и бесконечным, а Ёсики отдал ему свою душу. «Хикару» много раз кололся об иглы, но учился и продолжал вытаскивать их из Ёсики, а тот в благодарность зацеловывал каждую рану и терпел, чтобы сейчас они оба смогли окончательно освободиться. «Хикару» почувствовал, как Ёсики задышал чаще, а с его губ сорвалось ругательство. Кровать прогнулась, Ёсики сел, словно сломался, и потер переносицу, как будто это действие могло спасти его от непонятного чувства, которое постепенно распространялось по его телу, очень вязкого оттого и болезненно противного. Ёсики чувствовал, что должен объясниться. Но слова застряли в горле. — Знаешь, я любил его. Много лет, — Ёсики запнулся, — не так как остальные... Слова крошились и гнили. Ему вдруг стало мерзко. Отвратительно от самого себя. Всё, что произошло, — неправильно. Он неправильный. «Хикару» доверчиво вручил ему свою душу. Отдался полностью. Так нельзя. «Хикару» выбрал не того человека. «Хикару» молчал, внимательно слушая каждое слово. — Он был для меня всем миром, и я хотел дать ему того же. Хоть немного. Насколько это будет в моих силах. А сейчас его нет. Может, это было жестоко, потому что «Хикару» уже ничего не мог изменить, даже если бы захотел, но сказал: — Знаешь, он любил тебя, по‑своему, но любил. И ты для него был весь этот чёртов мир. «Хикару» тоже сел и заглянул Ёсики в глаза; затуманенные от подступающих эмоций, они были как целый мир — как заброшенная планета. Слеза скользнула по щеке, на мгновение вспыхнула и пропала, потом ещё одна и ещё. Ёсики прорвало резко, словно дамбу, которая держалась из последних сил. Слёзы жгли, но Ёсики не мог остановиться, словно всю жизнь был готов разреветься. Никто не говорил, что это так больно — смириться, отпустить. Хикару обещал всегда быть с ним: вместе окончить школу, вместе уехать из их маленького городка, вместе поступить в университет. Вместе. Но все обещания нарушаются рано или поздно, как нарушил своё обещание Хикару. «Хикару» молчал. Он совершенно не знал, что сказать, поэтому просто смотрел на плачущего парня. Прошла минута. Потом ещё одна. Рыдания казались оглушительными в тишине маленькой комнаты. «Хикару» не знал, что должен сказать в этот момент и имеет ли он право говорить вообще. Ёсики переживал эту потерю в одиночестве и в одиночестве унесёт её в могилу. Он единственный, кто знал, что Хикару больше нет на этом блядском свете. Но Хикару не исчез совсем: он жил в его воспоминаниях, в любви Ёсики. Эта любовь была для него всем, единственной стабильностью в его разваливающейся жизни. И эти слёзы были ничем иным, как съедающей изнутри виной. Руки «Хикару» мягко обвивали плечи Ёсики. Он не пытался успокоить или поддержать — не хотел навязываться; просто хотел показать, что рядом. Ёсики сидел неподвижно, и было видно, что сидеть он может так бесконечно. — Ты всё ещё его любишь? Ёсики не ответил, просто продолжал смотреть в пустоту, но «Хикару» всё понял. Слишком долго они жили бок о бок, слишком крепкая связь образовалась у их душ. Скоро не будет нужды открывать рот, чтобы сообщить своё мнение по любому вопросу — и так каждый поймёт друг друга. Хикару не стало зимой, но по‑настоящему он умер только сейчас — когда Ёсики смирился. Перестал ждать его возвращения, в нём исчезла надежда, что однажды Хикару снова войдёт в его жизнь. Сегодня наступила настоящая смерть — не тела, а духа. Теперь это конец. Ничего нельзя изменить. Надо смотреть фактам в лицо, уметь, не роняя достоинства, склоняться перед обстоятельствами. Но Ёсики не мог. — Как думаешь, Хикару сможет простить меня? — наконец нарушил тишину Ёсики; у него дрожал голос. — Думаю, он уже простил. — Я его предал. — Нет, — мягко возразил «Хикару», обнимая его ещё крепче, — ты впервые выбрал себя. Лето подходит к концу — первое лето без Хикару. Ужасно блядское и тяжёлое. Но любовь — не цепь, не клятва на всю жизнь. Это живое, меняющееся чувство, которое можно потерять и найти заново. И Ёсики нашёл. Странное, почти болезненное ощущение счастья появилось где‑то глубоко в груди. В этом принятии было что‑то освобождающее — горькое, но необходимое. Ёсики не думал, что это навсегда — он не был настолько глуп, чтобы позволить вере в собственные чувства сожрать себя ещё раз. Но он хотел бы, чтобы в этот раз у них с «Хикару» всё сложилось, как надо. И впервые за долгое время Ёсики позволил себе верить, что впереди — свет