Бессмысленно

Старшая школа Стэтфорд, относительно младшей — Раммел Крик и средней — Мемориал находилась ближе всего к дому Лексы. Хотя правильнее назвать это вынужденным местом жительства. Теперь дорога на велосипеде занимала не полтора часа, и даже не час, а сорок-пятьдесят минут, что не могло не радовать. Ведь времени с каждым годом становилось меньше, а преподаватели — строже, и рядом уже не было Мистера Атвуда каждый день. Он остался историком в средней школе. И лишь изредка писал Лексе, узнавая о все новых и новых успехах. «Сансет–Эйкерс» встретил ее запахом ржавчины, дешевого табака и безнадёги. Лекса слезла с велосипеда у въезда и пошла пешком, потому что здесь даже асфальт кончился — сдался, умер, рассыпался в пыль. Пятнадцать лет она вдыхает этот воздух. Пятнадцать лет входит в эти ворота. Усталость уже не физическая. Она глубже. В костях, в зубах, в том, как опускаются плечи, когда видишь свой трейлер. Лекса даже не поднимает глаз на соседские развалюхи. Она знает каждую трещину в земле, каждую лужу, которая не высыхает даже в засуху. Можно привыкнуть к дерьму. Можно привыкнуть ко всему. Это самое страшное, и одновременно удивительное человеческое качество. Но когда у тебя есть пример лучшей жизни, уже не чувствуешь себя стальным. Диего она заметила по торчащим из-под «Шевроле» ногам в грязных кедах. Он вечно там, под этой тачкой, которая никогда не поедет. Как символ. Вечный ремонт, вечное движение к цели, которая недостижима. Лекса остановилась в паре метров, наблюдая, как он возится с глушителем. Руки по локоть в масле, длинные сальные волосы собраны в хвост, из-под машины доносится мат, когда ржавый болт не поддается. Он заметил знакомые кроссовки, не поздоровался, не вылез. Только высунул руку с мятой сигаретой. Лекса также молча взяла. Прикурила. Затянулась глубоко, чувствуя, как дым плотно заполняет легкие и на секунду перебивает внутреннее давление. Она уже научилась не закашливаться. Они могли бы находиться в молчании вечность. Юноша за столько лет привык к своей соседке. Не обращая внимания, он продолжал ремонтировать "Шевроле". — На входе какие-то мужики, — подала голос Лекса, глядя куда-то в сторону хайвея и выдыхая густой пар. — Не местные. Крутятся. Диего замер под машиной. Секунда — и он выкатился на лежаке, сел на крыльцо трейлера, вытирая руки об ветошь бывшего белого цвета. Глаза у него были странные. Не пьяные, не обдолбанные. Испуганные. — Опиши. — Лысые. Татуировки на шеях. Один в спортивном костюме, второй в кожанке. Смотрят на въезд, но не заходят, — Словно по инструкции описала Лекса. Ничего лишнего. Диего выдохнул так, будто ему врезали под дых. Отвернулся, провел грязной рукой по лицу, оставляя черные разводы. — Черт. Лекса смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается привычная, выжженная годами волна. Безразличие? Нет. Что-то хуже. Усталость, смешанная с раздражением, а может злость. — Ты опять во что-то влез, Диего? — Не твое дело. — Это давно и мои дела тоже. Он поднялся, подошел к капоту, оперся на него, глядя на Лексу сверху вниз. В его карих глазах метался страх, переплетенный с безысходностью. — Помнишь месяц назад, я просил тебя отнести пакет тем парням из тридцать вторых? — Диего затянулся с характерным звуком плавления табака, и сдавленно медленно выдохнул Лекса помнила. Она много чего носила. Никогда не спрашивала что. Это было правило. Не спрашиваешь — не вляпаешься. Не спрашиваешь — ничего не скрываешь от Кларк, которая и так на взводе вечно, лишенная разгадки тайны под названием Блейд. — И? — И я немного ошибся. Товар был не для них. Короче, я влез в разборки между двумя группировками. И теперь эти, у входа, — он кивнул в сторону шоссе, — от одних. А те, из тридцать вторых, от других. Лекса докурила, бросила бычок в пыль, придавила подошвой с какой-то особой тщательностью. Посмотрела на Диего долгим, тяжелым взглядом. Ей пятнадцать. Но зеленые глаза уже понимали слишком много. Слишком во-взрослому они смотрели, уже давно. Какой-то двадцатидвухлетний идиот, который умеет только тачки чинить да порошок толкать, рассказывает ей, что его хотят убить две банды. И ей это не просто надоело. Её это заебало. Заебало до скрежета зубов, до холодной ярости в груди, до желания просто развернуться и уйти. Уйти на хрен из этого парка, из этой жизни, от этого мудака, от пьяной матери, от вечного запаха перегара и безнадеги. Но она знала — уйти некуда. И поэтому она стояла и слушала. Как и было сказано, теперь это и её дела. — Чего они хотят? — спросила она ровно. — Деньги. Товар обратно, который я отдал тридцать вторым. Мою шкуру. Я должен им двести кусков Лекса усмехнулась. Коротко, зло, без капли веселья. Он снова сел на корточки, обхватил голову руками. Весь его гонор, его вечные шуточки, его дурацкие улыбки — все стекло. Остался просто перепуганный парень, который обосрался по-крупному. — Лекса, — поднял он глаза. В них стояли слезы. — Они сказали, если до завтра не отдам, придут к моей сестре. А она в Остине, она не знает ничего, она замужем, у нее дети… Лекса молчала. Смотрела на него и думала о том, что у нее нет сестры. Нет никого, кроме пьющей матери. Может, это и к лучшему. Меньше рычагов давления. — И что предлагаешь? — спросила она наконец. Диего поднялся, подошел к ней. В его руках появился прозрачный пакетик с белым порошком. Метамфетамин. Лекса узнала бы этот блеск из тысячи. — Отнеси им это. Скажи, это задаток. Остальное — через неделю. Просто отдай и уходи. Они тебя не тронут. — Почему ты сам не отнесешь? — Потому что они меня убьют, как только увидят. Лекса перевела острый взгляд на пакетик. Потом на Диего. Потом снова на пакетик. — Тварь, — сказала она тихо. — Знаю. — Он протянул ей пакет. — Пятнадцать процентов твои. Она взяла. Потому что всегда брала. Потому что эти пятнадцать процентов — иногда единственная еда на неделе. Потому что мать все равно пропьет пособие, а Лексе надо есть, чтобы ходить в школу, чтобы однажды сдать эти гребаные экзамены и свалить отсюда на хрен. Она сунула пакет в карман и пошла к воротам, пнув какой-то камень по пути. *** Мужиков она увидела сразу. Двое, как она и сказала. Лысые, с тяжелыми челюстями, в дешевых спортивных костюмах. У одного на шее — свастика, у второго — какой-то тюремный узор. Сидят на капоте старого «Бьюика», курят, смотрят на въезд. Лекса подошла. Остановилась в двух метрах. Достала пакет. — От Диего, — незаинтересованно произнесла Лекса. — Задаток. Остальное через неделю. Мужики переглянулись. Тот, что со свастикой, сплюнул под ноги, слез с капота, подошел. Взял пакет, повертел в руках, взвесил. Усмехнулся. — Задаток, значит. — Он посмотрел на Лексу. — А ты кто, шестерка его? — Я просто передаю. — Просто передает она, — хмыкнул второй, подходя ближе. — Слышь, мелкая, а ты знаешь, что ваш Диего попутал берега? Что он влез не в свое дело? — Мое дело передать. Я передала. Я пошла. Она развернулась, сделала шаг. И тут же холодная сталь уперлась ей в поясницу. — Не так быстро. Лекса замерла. Закрыла глаза на секунду. Внутри не было страха. Вообще ничего не было. Только эта всепоглощающая, выматывающая усталость. Опять. Опять нож, опять разборки, опять она в центре чужого дерьма. — Поворачивайся. Она повернулась. Мужик со свастикой держал нож у ее живота. Второй стоял рядом, лыбился. — Значит так, мелкая. Диего должен нам не двести, а пятьсот. С процентами. И не через неделю, а завтра. Передашь ему это лично. — Я не пойду к нему, — сказала Лекса. — Я сделала свое дело. — Пойдешь. — Нож ткнулся вперед несильно, но достаточно, чтобы проткнуть футболку, и задеть кожу — Или мы тебя прямо здесь порежем и кинем в канаву. Никто и не хватится. Лекса посмотрела ему в глаза. Холодно, пусто, спокойно. Потом перевела взгляд на нож. Обычный охотничий, с деревянной рукояткой. Лезвие сантиметров пятнадцать, острое. — Вы идиоты, — сказала она тихо, непреклонно. — Через неделю у вас будет двести кусков, не больше, не меньше. Как и обещал Диего. Мужик на секунду замялся от дерзости какой-то мелкой шавки. Этого Лексе хватило. Ее рука метнулась молнией. Она перехватила лезвие голой ладонью, сжала, чувствуя, как сталь врезается в плоть, как льется кровь, горячая и липкая. Мужик от неожиданности ослабил хватку — и Лекса рванула нож на себя, выкручивая ему запястье. Лицо лишь на секунду исказилось в боевой гримасе, легкий оскал, тяжелый выдох. Мужчина вскрикнул, выпустил рукоять. Лезвие со звоном упало на асфальт, и Лекса мгновенно подобрала его, перехватив поудобнее. Она стояла, сжимая нож в окровавленной руке, и смотрела на этих двоих. Глаза ее горели холодным, бешеным огнем. Дыхание было ровным. Оглядела бандитов снизу вверх исподлобья — Валите, — сказала она. Мужики переглянулись. Второй потянулся за спину, но первый — тот, что без ножа — остановил его жестом. — Слышь, мелкая, — сказал он, глядя на нее с каким-то новым выражением. — А ты не ссышь, да? Совсем? — Валите, — повторила Лекса. Он усмехнулся, покачал головой. — Передай своему Диего: двести. Завтра. Иначе мы не к нему придем, а к тебе. Ты нам понравилась. Живая ты нам больше нужна. Они развернулись, сели в «Бьюик» и уехали, взвизгнув шинами по асфальту, оставляя Лексу стоять посреди дороги с ножом в руке. И лишь когда она осталась одна, то позволила себе шикнуть от боли и приложить кровавую руку к ранененому животу. *** Она вернулась к Диего на ватных ногах. Кровь густо стекала по пальцам, капала на землю, оставляла темные пятна на пыли. Диего сидел там же, у машины, и когда увидел ее — сначала нож, потом кровь, потом это лицо — побелел так, что даже грязь на щеках стала заметнее. — Твою мать, Лекса, что… — Заткнись. Она подошла, бросила нож к его ногам. Достала из кармана пакетик — тот самый, что не взяли мужики — и швырнула ему в лицо. — Они хотят двести завтра. Иначе придут ко мне. В следующий раз, думаю, мне придётся их убить, чтобы выжить. Это, — она махнула ему раненой ладонью, — Я снизила цену с пятисот. Приподняла футболку и приняла от Диего пузырь водки, которую он тут же вынес из своего трейлера. Полила на ладонь и немного на живот. Царапины. Бинтом перемотала ладонь. Достаточно туго, но не перебарщивая. Диего смотрел на нее, и в его глазах плескался ужас. Настоящий, животный ужас. Он переводил взгляд с ее руки на нож, на пакетик, брошенные к ногам, снова на руку. И вдруг его тело задрожало. Он разорвал пакет дрожащими пальцами, высыпал половину на ладонь и втянул носом. Раз — и готово. Зажмурился, откинул голову, выдохнул. Лекса смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не жалость. Нет. Жалости уже не осталось. Абсолютное, тотальное опустошение. Она стояла посреди этого трейлерного парка, с кровоточащей рукой, рядом с обдолбанным другом. Это его благодарность? Разве это справедливость? Nokia мигнула. Новое уведомление Facebook. Она не торопилась читать... Зашла на страницу отправителя. Кларк. Кларк Гриффин. У нее чистые светлые волосы, улыбка, которая включается, как лампочка, и семья, которая ждет ее дома с ужином. На фото Кларк на пляже — ветер развевает волосы, подруги обнимают ее, на заднем плане океан, синий и бесконечный. На другом фото — она в своей комнате, с книжкой, на уютном диване с подушками. На третьем — в школе, в окружении таких же красивых, благополучных детей. Лекса подняла глаза. Диего сидел на земле, уставившись в одну точку, с блаженной улыбкой идиота. Ее рука была в крови, нож валялся в пыли, в кармане — пусто, в груди — холод. Два мира. Ее и Кларк. Разделенные даже не социальными лифтами, а целой вселенной. Телефон пикнул и погас. Сел аккумулятор. Конечно, сел. Потому что в этой жизни всегда все садится, ломается, кончается, умирает. Лекса пошла к своему трейлеру. Мать спала на диване, раскинув руки. Бутылка на полу. Ничего нового. В розетке торчал сломанный штекер от зарядки — кто-то в пьяном угаре просто воткнул его с такой силой, что погнул металл. Лекса остановилась в дверях. Смотрела на мать, на бутылку, на сломанную зарядку. И вдруг глаза защипало. Резко, предательски. Она не плакала с детства. Она вообще не помнила, когда плакала в последний раз. Но сейчас стояла и чувствовала, как слезы подступают, как жгут глаза, как хочется просто лечь и не вставать. Она вышла, а скорее даже вылетела из "дома". Подошла к велосипеду, вскочила, нажала на педаль — цепь со звоном слетела, повисла бесполезно. Лекса слезла, опустилась на корточки, попыталась надеть ее обратно. Пальцы скользили по ржавчине, кровь с ладони пачкала звенья. Минута, пять, десять, двадцать. Она сидела в пыли и возилась с этой гребанной цепью, чувствуя, как слезы текут по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Достало. Цепь не налезала. Лекса встала. Вытерла лицо кулаком, и рвано выдохнула. Посмотрела на трейлер, на вечернее небо, на велосипед. Пнула его со всей силы. Плюнула на все. Плевать, что Клей Роуд и Уаклиф драйв разделяют одиннадцать миль. Плевать, что до дома Кларк четыре часа пешком. Плевать, что близится ночь. Плевать, что она в крови и грязи, с пустым телефоном и разбитым сердцем. Ей нужно было идти. К свету. К теплу. Она пошла. Просто пошла по обочине хайвея, под светом фар проносящихся машин. Четыре часа до света. Четыре часа до Кларк. Четыре часа, чтобы понять, почему она вообще это делает. Но она шла. Потому что оставаться здесь было нельзя. Потому что если бы она осталась, то просто легла бы в пыль и не встала. А возможно, вдохнула бы вторую половину содержимого того злосчастного пакетика.