Просто секс

Второе ноября. Пять часов. Мексиканский залив. Ну и погодка… — Наблюдаю судно. И пока цель не будет достигнута, он снова лишь Гоуст. Делает то, для чего и был создан. Поднимаюсь на борт с Тенью-три. Вижу сигнальные ракеты на платформе. Что у вас происходит, приём? Пульт управления найден. Мы под обстрелом. Вижу мостик. Всё чисто. Возвращаемся на базу. Правильно. Легко. Ни тени сомнения, ни иллюзии существования выбора. Только успешное завершение операции. Только профиль Соупа, заворожённо следящего за взрывом платформы. И гордость за него — насквозь промокшего, невредимого, с блеском выполнившего очередную задачу. Гоусту начинает нравиться Мексика. А затем что-то крупно — когда-то же было должно — идёт не так. Катится к чёрту. Синхронный поворот головы. Глаза в глаза. Диалог в две секунды. Тебе ещё рано на небеса. Я отказываюсь тащить тебя за собой в ад. Без глупостей, Джонни. Гоуст как обычно держится в стороне, в тени. Соуп — тоже предсказуемо — делает шаг вперёд и спрашивает: — Грейвз, какого хрена?! Вот эти глупости он и имел в виду. В Соупа стреляют. Первыми всегда пытаются убрать тех, кто активно напоминает о своём существовании, возмущается и нарывается. Соуп это знает и всё равно лезет. Перетягивает внимание и огонь на себя. Падает. Соуп падает. Он весь в крови. Ни точных координат, ни понимания времени. Вокруг — пляска фигур и пуль. Фантомы, манекены, силуэты, как в учебном тире. Такие не могут выстрелить в ответ, не могу убить, но подсознанию плевать на законы реальности. Гоусту часто снится чья-то смерть. Ничего выходящего за рамки обычной для него ночи. На этом моменте он всегда просыпается, делает два глотка воды, несколько минут слушает увлекательную беседу призраков и снова закрывает глаза. Он прекрасно научился сосуществовать с кошмарами, как и со многими другими последствиями того, что деликатно именовалось «травматическим опытом». Но в этот раз отлаженная схема даёт сбой. Соуп падает. Сон продолжается. Силуэты всё так же движутся. Мишени подставляются под пули. Слышится треск рации и глухие, словно доносящиеся из-под толщи воды, приказы. Фигуры грузятся в самолёт. Разговаривают. Молчат. Проверяют оружие, наспех перевязывают раны. Джонни умер, а жизнь не заканчивается. Гоуста будит пощёчина. Захват, перекат, обездвижить противника… — Ну ёб твою мать, Саймон! Они сваливаются на пол с узкой шаткой кровати. Девятое апреля две тысячи двадцать второго. Бирмингем. Каким ветром Соупа сюда занесло, каким приказом прислало? Глубокая ночь. Задёрнуты шторы. Под локтём часто и сильно бьётся пульс Джонни. — Прости. — Порядок, сам напросился. — Заминка перед пояснением: — Ты очень долго не делал вдох. Саймон «Гоуст» Райли погиб от апноэ. Ему приснился кошмар, и он перестал дышать. Абсурдная смерть. Он предпочтёт и такую. Я дважды тщательно помылся, но всё равно кажется, будто от меня нестерпимо воняет кровью. Её вкус ощущается на языке, когда я его целую. Её металлические солёные ноты забивают рецепторы в носу. — На чём мы остановились? — Ты третьи сутки на ногах, Саймон. И сразу ко мне. Спи дальше. Продолжим в следующий раз. Следующего раза может не быть. Нас может завтра не стать. Здесь всё в крови, ну же, Джонни, ты же Соуп… — Иди ко мне. Ты качаешь головой. Обречённо выдыхаешь первый слог моего имени. Всплеск адреналина проходит, обнажая чудовищную всепоглощающую усталость. У меня нет сил нормально ответить на новый поцелуй, получается только открыть рот, подставиться под тягучую ласку языка. Под медленное и вдумчивое изучение губ. Щекотное касание щетиной уголка рта. Ты недавно почистил зубы мятной пастой. Мы лежим на полу, оба одеты — мы даже не начали, я отрубился прежде, чем залез к тебе в штаны. Гоуст исчез, Саймон умер, лейтенант вышел в отставку, Эл.Ти. не способен сегодня вести. Всех осколков моей изувеченной личности не хватает на цельного, неугомонного одного тебя. И я не понимаю, почему ты это терпишь. Зачем позволяешь. По какой чёртовой причине, не думая о собственном удовольствии, трогаешь сейчас меня. Приспущенная резинка белья. Уверенная хватка руки на основании члена. Сухая, мозолистая ладонь. Шершаво-дразнящий мазок по уздечке. Близость твоей твёрдости у бедра. Четыре минуты наполненной шумным дыханием и ритмичными движениями кулака невесомости. Короткие волоски над ухом. Твой запах за ним. Прохладный лоб — в Бирмингеме сегодня холодно. — Мне нечего тебе в ответ предложить. — Не страшно, Эл.Ти. Джонни «Соуп» МакТавиш, которому никогда не бывает страшно, — мята и мускус, отголоски геля для душа с ключицы и капсул для стирки с футболки. Не пахнущий кровью. Сперма стягивает кожу на животе, к яйцам липнут трусы. Я ощущаю себя чистым. — Я пойду. — Ага, — едва различимое в полутьме движение губ. Произнесённое на грани слышимости «aye». Воспалённые веки. Щетина длиннее обычного. Знакомо крепкая — но всё-таки почти незаметно ослабевшая — хватка. Ты-то сколько не спал? Если это станет смертью от невнимательности, замедлившейся реакции, не вовремя совершённого зевка, недостатка сна… Если это станет смертью из-за того, что Саймон раскинулся на всю постель, не оставив тебе места, а ты следил за его дыханием… Если — из-за меня… Я мнусь у двери, комкаю ткань с черепом в руке. — Джонни… — Вали уже, я в порядке. В таком же, в каком и я? — Ложись. Я посижу с тобой рядом. — Это глупо. Мы не в наряде, нам не нужно дежурить по очереди. Мы можем оба… — Нет, — обрываю. — Ты можешь. А я не могу. Он дёргает плечом — жест абсолютной беспомощности. Он хотел бы заснуть с Саймоном. Как нормальные люди. Под одним одеялом, без ножа под подушкой, обнявшись, положив голову на плечо или как там это происходит. У тех нормальных, которые не Саймон «Гоуст» Райли, людей. — Джонни, это… — Просто секс, — невыразительно подсказывает Соуп. — Это уже слишком для меня и всё равно недостаточно для тебя. — Ладно. Ладно, Саймон. Не звонить, не писать, не подходить, не трогать, не беспокоить… — скороговоркой бросаешь в лицо мои же слова. — Напомнить, сколько раз ты… Гоуст отгораживается от них маской. — Не надо. Я и сам считаю. Соуп падает. Мексика. Лас-Альмас. Две тысячи двадцать второй. Третье ноября или ещё второе? Под завесой дождя не видно, есть ли на нём кровь. Но он везучий сукин сын, баловень судьбы. Саймон, с ним всё будет хорошо. А тебе — в десятый, сотый, тысячный — надо от него уйти. Лейтенант Райли, вы оба — функции, военные, профессионалы. Гоуст, сейчас! По-другому нельзя, Эл.Ти.! И я могу только крикнуть: — Давай, Джонни, убирайся оттуда! Гоуст может позволить себе только чёткий приказ: — Соуп — беги! Он умрёт, потому что ты бросил его на растерзание предателей, Райли. Жестокая смерть. Я прикончу тебя второй раз, мерзавец. Хотел бы на это посмотреть… Попадание в сердце. Пробитая бедренная артерия. Перерезанное горло. Пуля в затылок. Жуткая, страшная, невыносимая смерть… А твоя — в белой комнате с мягкими стенами. Потому что ты ёбнешься окончательно в эту сраную ночь. Съедешь с катушек. Попрощаешься с разумом. Ему не с чем прощаться. Да он уже — спятивший, больной на весь оскал черепа уёбок. Думал, отказ от него гарантирует Джонни счастливую долгую старость? Сюрприз, Гоуст: нет. Уймись. Замолчи. Захлопнись. Сдохни, мать твою. Сдохни! Какой нынче обменный курс на рынке душ? Ну же, смерть, поторгуемся? Я принесу тебе на блюдечке сотню тел. Готовеньких, разделанных, обделавшихся. Если потребуется, то и тысячу. Да зачем они ей? Смерть играет с тобой. Проверяет, сколько ещё ты сможешь выдержать. Сколько будешь притворяться, что ты живой. Ты разлагаешься, Саймон. Твои глаза скоро выклюют птицы. — Гоуст, это семь-один, как слышно? И становится тихо. — Ч-чёрт… Гоуст, ты где? Становится глотком ледяной воды в самый жаркий день. Кроватью под спиной спустя трое суток зачищенных зданий, окопов и взрывов. Катастрофа — и тот, кто расчищает завалы. Проникновение лезвия в плоть — и бинты. Мой Джонни «Соуп» МакТавиш. — Соуп, это Гоуст. Как понял? Джонни? — Голос не сбивается на беспокойство, просто помехи на линии, перебой связи. Вам послышалось. Гоуст собран, спокоен и крайне профессионален. — Джонни, как слышно? — Нормально. — Думал, мы тебя потеряли. Стон. Не из тех, которые приятно слышать. — Ты ранен? — Я в порядке. А в голосе — хрип. Кому как не Саймону знать, насколько трудно довести Джонни до сбившегося дыхания. — Давай проверим, в каком ты порядке. Соуп бывал и в худших переделках. Например, в той, в которой ему осколочной гранатой чуть не оторвало пол-задницы. Отставить панику, лейтенант. Не ты ли его учил? — Ты где? — Иду к церкви. Встретимся там. Обязательно встретитесь, Саймон. Постоянно встречаетесь. Март. Две тысячи двадцатый первый. Швейцария. Цюрих. Очень странное место, чтобы пересечься. Ещё страннее повод — не было совместной миссии, они просто оказались в одном и том же месте в одно и то же время. В Цюрихе — и в постели. Чистая случайность. Шрам на ягодице практически зажил. Уже не ярко-красный, а нежно-розовый. Саймон рассеянно проводит по нему кончиками пальцев. Джонни сглатывает, вроде бы пытается избежать касания и — случайно, конечно, у них всё происходит совершенно случайно — снова под него подставляется. Чувствительный в этой области и в любой другой. У Гоуста так и не получилось найти участок тела, на прикосновение к которому Соуп бы не реагировал. А он ведь подошёл к этой задаче очень-очень ответственно. Не довести Джонни до трёх оргазмов — последний практически всухую — подряд. Высший приоритет операции. Он бы проёбывал такие операции вновь и вновь. Добился бы позорного списания на гражданку. Если бы в той гражданской жизни мы с тобой оказались вдвоём. В альтернативной, ненастоящей, не имеющей к реальным вам никакого отношения, жизни. Ведь Саймон «Гоуст» Райли — он, как бы сказать, не про жизнь. Про выбирать оружие, а не марку хлопьев на завтрак. Про изматывающие тренировки вместо пробежки по парку. Про: Ты сдохнешь от скуки на пятый день. Скучная смерть. Джонни умеет проводить реанимацию. — В следующий раз я затащу тебя на настоящее свидание. Ладонь смещается на поясницу. Пальцы надавливают на сагиттальные углубления. — Никаких свиданий. Скупой лаской пробегают по выступам позвонков. — Принято, лейтенант. Блядь, это длинно… Понял, Эл.Ти. Пусть это будет дружеской попойкой в баре. Гладят охуенно проработанные, искусно вылепленные широчайшие мышцы спины. — Мы не друзья, МакТавиш. — А ты крепкий орешек. У Джонни бездонные синие глаза. Наверно, такого цвета Лох-Несское озеро. Я погуглил между вторым и третьим заходом, между членом за щекой и языком в заднице — семь сотен пятьдесят четыре фута глубины. Упокоиться бы на этом дне, а, Саймон? Лучшая смерть из возможных. Любимая из длинного списка смертей. А он её заслужил? Стать пристанищем твоих демонов, страхов и призраков? Гоуст, если ты его — правда, то пощади. Отпусти. Милосердие. Ты ещё помнишь такое явление, Райли? — Этого не будет, Джонни. — Объяснишь почему? Если ты убеждённый трезвенник, то мы могли бы, ну знаешь, сходить в кофейню… — Соуп. Вверх до шеи. Размять, прихватить… — И кофе тоже не пьёшь? Ладно, я возьму тебе чай. …легко шлёпнуть, снова загладить… Блядь, оторвись от него, кретин! Выполняйте, лейтенант! Объясни ему. Расскажи, что ты из себя представляешь. Разлёт лопаток, плавное движение ладонью вниз… — Я не скрываю лицо за черепом — я честно обнажаю то, чем являюсь. Я отдаю себе приказы, потому что не знаю, как вообще это бывает — действовать без них. Отделяю себя-Гоуста от себя-Саймона. Моё сознание говорит со мной голосами всех, кого я убил, и кто был убит по моей вине. Мне каждую ночь снятся кошмары. Я нигде не задерживаюсь, ни к чему не привязываюсь, не хожу на свидания. Не смотрю в зеркало без маски на лице. Я думаю о смерти минимум десять раз в день. Представляю в красках, во всех подробностях, со всеми кровавыми деталями. — Очень длинная речь. Что б я её хоть раз ещё повторил… Но и одного должно быть достаточно. — Джонни, тот человек, которого ты хочешь куда-то пригласить, давно умер. Его во мне нет. — Чёрт, ты окончательно свихнувшийся тип, приятель. Ладонь закончила путешествие по спине и вернулась к бедру, напоследок ещё раз коснувшись шрама. — Вот именно. — Ну и что? Люди, сделавшие своей профессией убийство других людей, по определению не совсем нормальные. Да плевать мне, Эл.Ти. Просто скажи, в какой момент называть тебя Саймоном. Джонни ненасытен, беспечен, до головокружения жаден. Какое «достаточно», Саймон? — Он может предложить тебе только секс. Джонни закусывает губу. Смотрит искоса. Внимательно так, задумчиво. Он — мастер импровизации… И хреновых затей. Помнишь ту, в Афганистане? Благодаря которой он и обзавёлся настолько притягательным шрамом. …но сейчас просчитывает что-то. Почти видно, как крутятся шестерёнки в его голове. — Ну тогда как насчёт… А потом ты произносишь непереводимый ни на один язык мира звук, который мне своими закостенелыми английскими связками никогда не воспроизвести. Это даже не «Сай». Это — после первого звука имени выдохом согласие «aye». Это — Голоса мертвецов. Выжженное поле нескончаемой войны. Пустота на месте сердца в груди. Набор рефлексов, болевых приёмов и ножей. Карта горячих точек, рельеф шрамов. Первоклассная боевая единица на заданиях и развалина — вне. А ещё это человек, которым я мог бы быть, если бы не тысячи «но». Некто больший, чем лейтенант Саймон «Гоуст» Райли. Тот, кто хотел бы выпить кофе с тобой. Каждое утро начинать с горького кофе, подслащенного твоими губами. Кто подался вперёд, врезался лбом в плечо, втиснулся телом, сжал руками в безотчётном порыве удержать, слиться в единое целое, мой, моё… Это — то, кем я являюсь до последнего толчка крови в твоих артериях. …и отпрянул назад. Это намного больше, чем заслуживает Саймон. Это намного меньше, чем заслуживает он. Так какого хрена ты смотришь на него так, будто услышал блядское откровение, Райли? — Повтори. — Ну уж нет. — Весёлая ухмылка и хитрый прищур. — Если тебе нужно, можешь сейчас уйти. Но чтобы услышать это снова, тебе придётся встретиться со мной ещё раз. Лас-Альмас. Третье ноября две тысячи двадцать второго. Идёт дождь. Сегодня встреча назначена у церкви. Только не молчи. Говори со мной, Джонни.