Просто секс

Ведь стоит голосу в наушнике замолкнуть и сознание уже падает. Туда — в не самые лучшие дни. У Саймона «Гоуста» Райли таких предостаточно. Перчатки в крови и налипшем песке. Придётся выкинуть. И пополнить запас ножей. Плохо, лейтенант. Один ты не успел вытащить. Исправлюсь, сэр. Действовать пришлось тихо и скрытно. Без дистанции выстрела. Шаг. Захват. Лезвие. Кровь. Они не кричали. Не успели. Хорошая работа. Никак нет, сэр. Грязно. Слишком много брызг. Под нужным углом. Порвать мышцы. Перерезать артерию. Не упереться в кость. Держать, пока не вытечет достаточное количество. Осторожно опустить на песок. — О чём думаете, лейтенант? — спрашивает Соуп. Конечно, Соуп. Кто ещё полезет к Гоусту сразу после миссии? Прощупает голосом. Наклонится вперёд, уперев локти в колени. Вторгнется в личное пространство, которое у Гоуста измеряется радиусом поражения клинка. Он молчит дольше, чем следовало бы. Говорит не то, что нужно бы. Не требует от него отвалить. Лейтенант вскрыл горло пятнадцати людям за пятьдесят минут. О чём он может думать? — Кровавая смерть. Соуп оживает. Словно получил именно тот ответ, на который рассчитывал. Будто и правда хочет завязать беседу. Беседу. С Гоустом. А он-то себя считал ненормальным. — Было зрелищно. Мне понравилось. Запах как на скотобойне. Уж ты в этом разбираешься. Хотя ты больше по бойне людской, да, Райли? Мухи уже слетелись на кровь? Не так быстро. Вот когда она загустеет, станет липкой… И мясо с таким, знаешь, сладковатым душком… Гниющее мясо. О, он знает. Зачем ему разговаривать с кем-то? У него и так в голове вечная вечеринка. На кладбище. Гоуст смотрит на Соупа в упор. Мало кто выдерживает этот взгляд дольше пяти секунд. Ты сам себя едва терпишь. Чего хотеть от остальных? Тебя используют для зачистки, а потом запирают в ящик, как опасный инструмент. Хранить в недоступных для людей местах. Срок годности давно истёк. Десять ударов сердца. Соуп по-прежнему смотрит. — Что тебе нужно, МакТавиш? — Хочу взять парочку уроков. Самонадеянный щенок. Который отобрал у тебя парочку намеченных целей. Вынырнул из тени и сделал твою работу быстрее, чем ты успел моргнуть. Признай, Гоуст: парень-то хорош. Логично. Прайс его выбрал, Ласвелл одобрила. Да и он сам, когда взглянул на досье и вспомнил Верданск, кивнул головой. А о чём в этот момент подумал? Что надо сразу подобрать кандидата на замену. Что он умрёт первым. Гоуст хмыкает. Удобный звук. Может означать, что угодно: от презрения до одобрения. — Это согласие? Что-то в Соупе есть. Шустрый, наглый. Без лишнего страха. И во взгляде — требовательное. Без необходимого тоже. Знаешь же, что такие дохнут особенно героично. Бросаются под гусеницы танка. С голыми руками прут на троих. Эпичная смерть. С твоей помощью у него будет больше шансов вырасти в матёрого пса. Или сдохнуть молодым. От твоей помощи тоже умирают. Регулярно. Почти гарантированно. Все, кто рядом с тобой — расходный материал. Или почему тебя так часто отправляют на одиночные миссии? Гоуст отворачивается к иллюминатору. За стеклом — оранжево-серая бесконечность. Ни единого намёка на жизнь. Вот и побеседовали. Через двадцать минут они будут на временной базе. Через час — в душевых. Бесполезная трата драгоценной воды. Ему не отмыться. Она в порах, просочилась внутрь, захлёбываешься ей, тонешь в гнили и крови... Завтра — снова готовы убивать. Бездарное использование биоресурса. Он может продолжать и сегодня. Саймон вдруг произносит, не поворачивая головы: — Сперва надо дожить до возвращения в Британию. Самолёт могут подбить. ПЗРК. Тепловой след. Удар. Парашют сработает, но придавит ноги обломками фюзеляжа. Придётся их отпиливать. Может быть, даже грызть. Пока под ошмётками мяса не проступит белая кость. Смерть от болевого шока в агонии. В блядской Африке. Грязная смерть вдали от родины. А что, у тебя есть родина? Саймон, у тебя вообще ничего нет. Нет даже Саймона. — Эй, я с тобой говорю! — очень плохой английский. Удар в челюсть приводит в сознание. Сквозь разодранные криком связки выходит свист. Вспышка боли. Темнота. Запах сырости. Контрольные вопросы: где я? Когда я? Надо понять, это здесь или там, прошлое или сейчас… — …пессимист, лейтенант. Мир перестаёт двоиться. Год: две тысячи двадцатый. Пятнадцатое июля. Самолёт. Небо над Африкой. Соуп сидит напротив, абсолютно расслабленный, продолжает разговор. — Реалист. Просто такая вот у него охуительно прекрасная реальность. Даже о смерти думать не хочется. Какая жалость, Гоуст, что ты не умеешь думать ни о чём другом. Вспоминаются не самые лучшие дни, верно. Но всё равно только те, которые связаны с ним. С сержантом Соупом МакТавишем. Джонни он станет потом. — Весьма… доходчиво, лейтенант Райли. Спина Соупа плотно вжата в грудь Гоуста. Тепло чужого тела прожигает футболку, кожа соприкасается с кожей там, где задирается ткань. Руки зафиксированы — локоть вывернут, запястье прижато к солнечному сплетению. Лезвие — к сонной артерии. Тупой стороной, разумеется. Он же не хочет Соупу навредить. Дыхание Соупа самую малость учащённое. И ещё этот акцент. На операциях, в треске радиопомех его не замечаешь, но в гулкой тишине зала, в вакууме собственной головы отчётливо слышится, как гласные становятся мягче и глубже раскатывается «р». Соуп расслабляется в захвате, показывая, что демонстрация навыков удалась и его уже можно отпустить. Пахнет недавним душем и хорошей тренировкой. Свежим потом на горячей коже. И красиво звучит. — Достаточно. Гоуст резко отталкивает Соупа, разжимает пальцы. — Да мы только начали! — летит вслед. Гоуст уже идёт к выходу. Гоуст сбегает. Ровный размеренный шаг, прямая спина, ни единого признака паники. Только в пустом коридоре он позволяет себе остановиться. Всего на секунду. Но её оказывается достаточно. Вырезанные на груди инициалы. Глубокие раны с рваными краями. Из них сочится кровь. И не думает сворачиваться. Ожоги. Клеймение. Металл врезается в кожу запястий, скованных за спиной. Стертая на коленях кожа. Пинок по рёбрам — хруст, вспышка. Крик. Может быть, его. Может быть, чужой. Вода заливается в ноздри — лёгкие горят, тело выгибается, сознание пульсирует на грани. Рвота. Кислый привкус во рту. Снова боль. Бесконечная. Растянутая на долгие годы. Худшая — та, что не случилась. И продолжается в его голове до сих пор. — Гоуст, ты… Угроза. Сзади. Устранить. Нож рукоятью вперёд. Удобно. Проще сомкнуться пальцам, выхватить, ударить в горло, в глаз, в пах — неважно, главное быстро, главное первым… Это свой, лейтенант. Отставить! Лезвие уже в его руке и у щеки Соупа. Соупа? Разумеется. Только Соупу придёт в голову догонять его в коридоре. Подходить сзади в то время, когда призраки воют особенно яростно. Рассказывают, что Гоуст с ними сделал. Напоминают, что они сотворили с Саймоном. Острое красное лезвие. Красное? Чёрт. Двадцать седьмое июля две тысячи двадцатого. Креденхилл. Гоуст его чуть не убил. А мы предупреждали. Заткнись. — Тебе жить надоело? Ты чего добиваешься? — Ты нож оставил. И мы договаривались о парочке уроков. Решил уточнить, когда будет второй. Соуп не пугается. Не отшатывается. Будто это совершенно нормально — распоротая ладонь и окровавленный клинок, остриём упирающийся в кость глазницы. Самонадеянный шотландский щенок. Гоуст опускает нож. Привычным движением вытирает о штанину. — Руку покажи. — Что? Тяжёлый вздох: — Руку, сержант. Соуп протягивает ладонь. Порез неглубокий, только выглядит страшным. Блядь, твою мать… Он же не собирался МакТавишу вредить. Интересное наблюдение: всё, что ты не собирался, ты в итоге делал. Помнишь октябрь двадцатого? Число: десятое. Креденхилл. Гоуст бьёт грушу. Раз. Два. Три. Костяшки давно стёрты, бинты пропитались кровью, но он не чувствует боли. Только усталость, которую никак не выбить из мышц. Только дерьмовый день, который не кончается, даже когда часы показывают половину третьего ночи. Бьёшь как девчонка. Слабак. Удар. Ты безнадёжен. Ты всё ещё там, в ящике. Удар. Ты не выбрался, Саймон. Ты сдох там. Удар. Ты разлагаешься заживо. Мешок отлетает, скрипит цепь. Внезапное ощущение чужого пристального взгляда жжёт затылок. Заставляет резко податься в сторону. Доведённый до рефлекса опыт — взгляд может означать прицел. Но, оборачиваясь, Гоуст уже знает, кого увидит. Соуп. В мятых штанах и свободной футболке. Ничего удивительного. Кто ещё припрётся посреди ночи в тренировочный зал? Только тот, кто всё равно не сможет уснуть, и тот, кто всюду следует за ним. — Что ты здесь делаешь? Соуп не дёргается. Не суетится. Не делает вид, что просто проходил мимо, перепутал зал с кухней, немного лунатит… Он смотрит на окровавленные кулаки Гоуста, потом поднимает взгляд к глазам. — Набираюсь смелости, чтобы подкатить к тебе, лейтенант. Проблески интеллекта у Соупа имеются — он сгруппировался, напряг плечи, подготовился к уходу от удара. И всё же произнёс. То, что нельзя расценить иначе как хреновую шутку. Гоуст не собирается отвечать. Но Соуп продолжает: — Я заметил, как ты на меня реагируешь. А он наблюдательный. Ты бы ещё активней тёрся об него стояком на спаррингах, глядишь, и вся база бы была в курсе. Уймись. У него был дерьмовый день. У него очень давно никого не было. Не то чтобы он особо нуждался. Когда рубильник в мозгу переключается только на две вариации реальности — «убиваешь ты» и «убивают тебя» — о сексе не думается. Саймон «Гоуст» Райли более нормален, чем может показаться. На расчленёнку, которая покидает его мысли только во время боя, у него не встаёт. Но на Соупа тело реагировало. На Соупа действительно стояло. О Соупе думалось. О том, как этот наглый рот будет выглядеть, если его заткнуть. О том, насколько ярче будет проявляться акцент перед оргазмом. О том, что в конечном итоге победит: мыло или грязь. Он не собирается отвечать. Не собирается… Тогда почему ты сделал навстречу уже третий шаг? Соуп не пятится, лишь сглатывает — боится? предвкушает? — и задирает голову. Гоуст останавливается на расстоянии самого близкого удара. — Считай, подкатил. Дальше? — Дальше… Дальше я предлагаю тебе выбрать: либо ты сейчас уходишь, и мы никогда об этом не говорим. Либо… Соуп нервно облизывает губы. Язык розовый, влажный. И где твоя смелость сейчас, МакТавиш? — Либо? Зрачки напротив расширяются, пожирая радужку. Порядок, смелость на месте: — Либо остаёшься. И мы выясняем, права ли моя наблюдательность. Всегда оказывающийся правым Джонни «Соуп» МакТавиш. Дерзкий, наглый, отчаянный. Тоже совершенно отбитый. Абсолютно, блядь, ёбнутый. Решился же. Подкатить. — Я… — начинает и замолкает. Затем — неповторимое шотландское ругательство. — Честно, я думал, ты меня грохнешь и по-тихому прикопаешь. — Просто не подходи ко мне со спины. Соуп — потрясение, напряжённые мышцы пресса, твёрдость и бархат в руке. Примерно семь оплетённых венами дюймов в окружении тёмных завитков. — Не бреешься, Соуп? Он едва заметно краснеет. И в этом оттенке нет ничего, напоминающего кровь. — Странно слышать свой позывной, когда меня держат за хер. — Предпочитаешь обращение по званию, сержант? — У меня сейчас упадёт. — Ладно… Джонни. — Имя удобно ложится на язык. — Так лучше? — Будет лучше, когда ты возьмёшь в рот. Хотя… — Взгляд направлен на губы за тканью. — А маска — это чтобы лицо спермой не заляпать? Блядь, извини. И правда. Маска. Ну и к чёрту её. Джонни не выдыхает долгие шесть секунд. Джонни — семь восхитительных дюймов, скольжение по слизистой, терпкость во рту. Неловкое прикосновение к затылку, не чтобы подтолкнуть, а чтобы погладить. Подрагивающие под пальцами бёдра, пульсация на языке и рык, переходящий в стон, наверху. Соли и горечи становится больше — объёмом на два глотка. Джонни всё ещё полунапряжённый, одного раза ему явно мало. Собственный член настойчиво требует разрядки. Имейте терпение, лейтенант. Спрячьте губы с оставшимся на них вкусом под маской. Переместитесь в надёжное укрытие. Займите активную позицию. Кхм, он вряд ли готовился… И определение предпочтительной позиции требует предварительного обсуждения. Выкрутишься. — Продолжим не здесь. Внутренняя сторона твоих бёдер, промежность, живот — всё влажное, липкое от моей слюны и смешавшегося семени. От тебя пахнет жизнью. Но это я и раньше знал. От меня не пахнет смертью — ты выиграл, Соуп. В этот раз. — Этого больше не повторится. — Не понравилось, лейтенант? Одеваюсь молча, возвращаю на место маску. Оборачиваюсь у двери. — Эл-девять-шесть-а-один. Ты приподнимаешься на локте. Выглядишь озадаченным. — Эм-м… Отличная винтовка. Это ты сейчас к чему? У тебя синие глаза. Яркие даже в темноте. Ни единого шанса, если снайпер хорош. А ты — один из лучших, кого я знаю. — Да так. Просто. — Сомневаюсь, что это слово применительно к тебе, Гоуст. Всегда оказывающийся правым Джонни «Соуп» МакТавиш. Тот, кто тоже умеет видеть в беспросветной тьме. Добрался. Из города выехали. От преследователей оторвались. Третье ноября две тысячи двадцать второго. Очень долгая ночь позади. Гоуст позволяет себе взгляд на соседнее сиденье. — Как рука? — Стрелять не мешает. — Хорошо. Отдыхать ещё рано. — Люблю тебя за неиссякаемый оптимизм. И ещё один взгляд, укоризненный: — Джонни… — Никаких слов на букву «л», я помню. Но сегодня имею право. Ты меня, блядь, бросил, Гоуст! — с неисправимой усмешкой и искренним весельем в глазах. Живой. Почти невредимый. Всепрощающий. И всё остальное оказывается неважным. На день, неделю, месяц, на сколько меня хватит, пока снова не заклинит: — Можно Саймон. Джонни устраивается удобнее и прикрывает глаза. — Ладно, уже простил. Замолкает. Кажется, проваливается в сон. А в голове повторением не позволяющие призракам подать голос строки: Мы сделали это, Эл.Ти. Мы сделали это. Мы сделали. Мы.