Просто секс

План предельно простой: подъехать к периметру, снять часовых, влезть на стену по тросам, использовать камеры, чтобы найти Алехандро и прочих, разделиться… Разумно ли? Да перестань ты над ним так трястись. Он справится. Понимаю, Саймон, трудно поверить, когда он выгибается под тобой и просит отодрать его как течную суку… Он о таком не просит. Но все его фразы с шотландским диалектом ты воспринимаешь именно так. …но вообще-то МакТавиш — превосходный боец SAS. — Диверсия и саботаж. — Можно позволить скупую улыбку. За маской не видно. — Неплохо, Джонни. Увидеть симметричную на склонившемся над картой лице: — Я учился у лучших, Эл.Ти. Продолжаем: найти, собраться, выпустить, раздать оружие, прорваться с боем… Пустяковое дело, amigo. Ещё успеете заскочить в Del Taco на обратном пути. — Вопросы есть? — Чего мы ждём? — интересуется Соуп. Ни следа усталости. Джонни «Соуп» МакТавиш всегда готов надрать мудакам задницы. Они так в этом похожи с Гоустом. А вот Саймон устал. Ему очень хочется взять его за руку. Притормозить на мгновение. Послать Родольфо к чёрту и просто… Просто поспать рядом с Джонни. Убрав нож из-под подушки — он любит класть под неё руку, он может порезаться. Они уже так спали вместе. Это не сложно. Довериться ему, расслабиться, несмотря на вес тела на второй половине кровати, проснуться в четвёртом часу от кошмара, не потянуться за стаканом на тумбочке, потому что Джонни притиснулся бедром, обвил рукой, вжался в шею. И дышит так размеренно, жарко и правильно, что на хрен воду, на хрен призраков, на хрен сны, в которых он умирает. И это всё действительно идёт на хрен. Но сейчас у них на это нет времени. У них постоянно так мало времени… А ты сокращаешь и то, что есть. Шансы Джонни умереть не меняются вне зависимости от того, есть ли ты рядом или тебя рядом нет. Гоуст понимает. Но отказывается верить. Проще считать, что он имеет влияние на выживаемость Соупа, чем признать: Я не могу тебя защитить. Никак. Джонни «Соуп» МакТавиш лезет под пули, подставляется под гранаты, вызывается первым и не умеет отступать. Благодаря этому качеству ваше «мы» и существует. Из-за него же Джонни легко потерять. У Гоуста нет причин приходить. Соуп не нуждается в его обществе. МакТавиша точно навестила уже вся команда. Прайс заходил дважды, Гас наверняка притащил журналы, которые Соуп всё равно не читает. Может, приехали родственники. У него должны быть друзья из той, внеслужебной жизни. Гоусту у его постели делать нечего. И всё же он приходит. Соуп лежит на боку — единственная удобная поза. Капельница в руке. Синяки под глазами. Но улыбается, когда видит Гоуста в дверях. Конечно, улыбается. Даже на больничной койке. Неисправимый. И тебе не хочется его исправлять. — Как ты? Соуп дёргает плечом и морщится от движения. — Кто-то решил, что одной дырки в жопе мне мало и решил проделать вторую. Слегка перестарался. Да уж. Слегка. Хреново выглядит. Спроси, написал ли он завещание. Заткнись. Осколочная граната. Ещё чуть-чуть, и перебило бы бедренную артерию. В условиях продолжающегося боя — гарантированная смерть. Гоуст не участвовал в этой операции. Его не было рядом. Он бы даже не успел попрощаться. Узнал бы из доклада капитана. Три сухие буквы в отчёте: KIA. Ну, тебе не впервой хоронить без прощания. Справился бы. Соуп ничего для тебя не значит, так? Гоуст не садится на специально подвинутое кресло. Встаёт у кровати. Достаточно близко, чтобы говорить тихо. Лейтенант, соблюдайте дистанцию. Достаточно далеко, чтобы не касаться. Есть, сэр. Отчаявшись дождаться ответную реплику, Соуп продолжает: — Врачи говорят, заживёт быстро. Будет шрам, но это только добавит мне шарма. — У тебя и так достаточно шрамов. Ты хотел сказать: у него с избытком шарма. Я и без тебя знаю, что хочу сказать. — Никогда не бывает достаточно. Это как татуировки, только бесплатно. Чёрт бы тебя побрал, МакТавиш, ты что, серьёзно не понимаешь, что однажды умрёшь? Всё он понимает, Гоуст, хватит сверкать глазами и сжимать челюсти. Ты его слышал. Ты его знаешь. «Никогда не бывает достаточно» — девиз по жизни и готовая эпитафия. Его диагноз и приговор. Гоуст смотрит в окно на серое небо. Лондон. Пятое. Январь. Начался две тысячи двадцать первый. Нос улавливает фантомный запах крови. Или не фантомный. Это же военный госпиталь. Пулевые ранения, контузии, оторванные конечности… — Не надумай лишнего. Я пришёл как член команды. Это не из-за… — Секса? Кстати, ты замечал, что для «просто секса» мы подозрительно много не трахаемся? Хочешь статистику? Гоуст не хочет. Всё равно доложу: если исключить совместные задания, брифинги и тренировки, то наедине с десятого октября вы оставались четырнадцать раз. Три из них трахались. Если взаимная мастурбация тоже считается, то пять. — Нет, не замечал. — Присмотрись. — Не надо. Не усложняй. — Я-то? — Соуп смеётся. — Это ты сложный. Но мне нравится. Я люблю сложности. Люблю обезвреживать бомбы. Разбирать их устройство, просчитывать, где перерезать, а где не трогать… — Этого тоже не стоит говорить. — Про бомбы? — невинно уточняет Соуп. — Ты понял, о чём я. — Так точно, лейтенант. Голая физиология. Никаких чувств. Никаких слов на букву «л». — Именно так. Инстинкт размножения и удобный вариант под боком. — Как неловко… Я ведь не могу залететь. Нужно было сказать тебе раньше, да? Прости. — Рад, что твоё чувство юмора не утекло через лишнюю дырку. — А твоё всё такое же отвратное. — Хоть какая-то стабильность. Соуп снова смеётся — тише, осторожнее. Гоуст видит, как он морщится и украдкой сжимает простынь. Будь это чем-то большим, Джонни сейчас сжимал бы его ладонь. — Больно? — Терпимо. Обезболивающее работает. — Ты должен был укрыться. — Не успел. — Надо быстрее думать. — Буду работать над этим, сэр. Но это лишь долг. Проверить союзника. Убедиться, что его боец в порядке. Просто почувствовать облегчение. Что Джонни жив. Что дышит. Что смеётся и шутит, даже с лишней дыркой в заднице. — Саймон. — Что называет по имени. — Спасибо, что пришёл. — Не за что, Джонни. — Гоуст старается звучать равнодушно. — Но вздумаешь ещё отдохнуть от работы под предлогом ранения, учти — я больше к тебе не приду. Сегодня «просто» не получается. Четыре тридцать утра. Мексиканское небо светлеет. Он, Саймон «Гоуст» Райли, — ломается. Больше не является идеальным солдатом, заточенным инструментом. Он позволяет себе отвлекаться. Сначала ещё хочет установить дистанцию, вернуть прежнее разделение на личное и рабочее, когда голос в наушнике подкалывает: — Небольшая помощь — это не так уж плохо, а, Эл.Ти.? — Не отвлекайся, Джонни. — Просто говорю… — Думай о тактике, сержант. Хоть кто-то же должен о ней думать. Потому что я сейчас не могу. А потом Гоуст незаметно проникается той же весёлостью. Заражается тем же азартом. Сдаётся игривым нотам в голосе: — У меня неплохо получается, а, Эл.Ти.? Подхватывает подколку: — Я видел и получше. — Кого? — Себя. И преподносит свои: — Я сделаю по-своему, смотри. В наушнике — искреннее неприкрытое восхищение: — Чертовски красиво, сэр. Гоусту на миг приходится прикрыть глаза, чтобы справиться с внезапным волнением. И унять неуместное пробуждение в штанах. Сработано идеально. Чисто, быстро, без единой ошибки. — Гоуст установил заряды, чтобы помочь нам выбраться, — сообщает Родольфо. — С помощью Джонни. С помощью Джонни всё вообще получается. Даже то, что ранее представлялось невозможным. Две тысячи двадцатый первый. Июнь. Шестое. Даже не миссия была, так — наблюдение. И два благородно подаренных Прайсом выходных своим бойцам. Амстердам. Каналы, музеи, красные фонари… Они с Соупом идут в бар. На, разумеется, совсем-не-свидание. Саймон надевает водолазку, камуфляжные штаны, берцы и чёрную тканевую маску без рисунка — сойдёт за тревожность после ковида. На Джонни — джинсы, футболка, кроссовки. В отражениях витрин — почти обыкновенные мужики, которые идут пропустить по паре бутылок пива. Интоксикация этанолом. Жалкая смерть. Сколько же нужно выжрать, чтобы вот эта машина убийств… Верно. Сдохнуть от алкоголя ему не грозит. Саймон, тебя прикончит другое. Хочешь взглянуть в глаза своей смерти, Гоуст? На два часа. Выбирает, что будет пить. — Тебе какое? — Неважно. Любое. Обычный, говоришь? Широкие плечи, мускулы твёрже среднестатистических, военная выправка и будто этого мало — татуировка на тыльной стороне руки. Он-то не стесняется того, кем является. Ему не нужно прятать шрамы. Выбирать самый дальний столик в самом тёмном углу. Садиться непременно спиной к стене и лицом к выходу. Напоминать, что за барной стойкой не прячется снайпер. У той девчонки под юбкой — стринги, а не пояс со взрывчаткой. Мигание ламп — не световая граната. В руке бутылка, а не винтовка. Об этом мне приходится напоминать себе самому. Бутылка тоже может оказаться полезной. Ты опасен и с голыми руками. Помнишь то дело, а, приятель? В шестнадцатом было году… — Полчаса, Саймон, а потом я отсосу тебе в туалете так, как ты любишь. — Джонни приподнимается, чтобы прошептать это на ухо. Обдать щёку горячим дыханием. — Глубоко, мокро и грязно. И ты кончишь мне на лицо. Полчаса, хорошо? И шестнадцатый год не вспоминается. Всё ещё Амстердам. Две тысячи двадцать первый. Джонни непристойно тычет языком в щёку, пальцы сложены кольцом на узком горлышке. Удерживать позицию в течение тридцати минут. Затем перейти в наступление. Вас понял, сэр. Саймон послушно отвечает: — Хорошо. Лейтенант Райли отлично умеет выполнять приказы. И — как оказалось — просьбы. Даже те, которые не произносятся вслух. О которых гуманно не напоминают. Чтобы заставить этого лейтенанта, шарахающегося от людей, самому предложить куда-то сходить. Блядский ад, ну и размяк же ты, Саймон. Заткнись. Мне всё равно. Просто секс. Физиология. Удовольствие, оплаченное получасом в баре. Джонни рассказывает о семье. О детстве. О Шотландии. О просмотренном на той неделе фильме. О дерьмовой выпивке. О детёныше панды в местном зоопарке. О — «ты вообще знаешь, что это такое?» — попавшемся утром в ленте меме. О том, как ненавидит жару. О футболе. О хорошей выпивке. О дерьмовой выпивке — опять. О — «а ты был в том баре?». О том, как в России впервые попробовал творожный сырок в шоколаде. О том, что «это и вправду вкусная хрень, ты обязан тоже попробовать». Завершает рассказ и предвкушающе стреляет глазами на значок уборной. Я кладу ладонь Джонни на затылок, стоит только закрыться двери. Он мгновенно приникает к члену, трётся щекой сквозь плотную ткань. Проводит языком — почти не чувствуется, но выглядит это так горячо, что я чуть не спускаю. Приходится взять за волосы и оттащить. С силой надавить на нижнюю губу, заставить открыть рот, погрузить внутрь пальцы и заворожённо смотреть, как они смачиваются слюной, гладят по языку, обласкивают изнанку щеки… Достать член. Точно. Достаю. Дразню то ли его, то ли себя — шлёпаю головкой по языку и тут же убираю. — Ты возбуждён? — D’ye want tae see? В бесстыжих глазах — полное понимание, как на меня это действует. — Хочу. Джонни медленно надрачивает себе, стоя на коленях у моих ног. Выдохами обжигает головку, почти задевает губами. Развязно ухмыляется и разводит колени шире. Кажется, что-то ещё говорит… Откровенно наслаждается и без стеснения демонстрирует мне. Но я уже не слушаю, я проталкиваю член сразу в горло. Стираю ухмылку с лица. Вместо неё — широко распахнутые глаза и рефлекторный спазм глотательных мышц. Чёрт, ну ты же не Джонни, чтобы еле удержаться от преждевременного финиша, Райли! Отклоняюсь назад, позволяю ему вдохнуть, осознать, расслабиться. Толкаюсь глубже. Ещё и ещё. Крепко удерживая за шею — или удерживаясь, чтобы самому не сползти по стене. Не отводя взгляда, забывая моргать. Джонни безупречно исполняет все данные обещания — отсасывает в сортире и получается у него мокро, с вязкой слюной на щетине и хлюпающими звуками, с выступившими слезами. Получается взять меня глубоко. И как бы не велико было желание спустить в тугую глотку… В два размашистых движения додрачиваю и выплёскиваю сперму на понятливо подставленный язык. — Не глотай… пока не кончишь. Ты всё так же на коленях. С приоткрытым ртом и белёсой лужицей на языке. Лицо вымазано всем, чем только можно. Загнанно дышишь, смотришь прямо в глаза сквозь слипшиеся ресницы и быстро двигаешь кулаком. Я никого красивее во всей своей уёбищной жизни не видел. И уже вряд ли когда-либо увижу. Ты кончаешь даже не со стоном — с жалобным скулежом. Сглатываешь. Упираешься лбом в колено. Меня тоже ведёт. Размазывает по стенке. — Джонни… Со смешком выдыхаешь имя. — Ты же за этим сюда пришёл? Я помогаю тебе подняться и нежно целую в висок. Саймон смотрит, как Джонни умывается. Гоуст выходит спустя пять минут из бара. В Амстердаме в июне удивительно холодная ночь. — Что в следующий раз? Час? Ресторан? Какая награда? — в Гоусте просыпается злость. От беспомощности. От ускользающей иллюзии контроля. От… И также резко злость засыпает. Пять минут назад Соуп был разобранной винтовкой — качественно вытраханный в рот, сыто довольный, понятный. Сейчас Гоуст в его выражении лица теряется. — Это и был час, Эл.Ти. Выебал ты, но тебя наебали. А за этим ли он приходил? — Я уже говорил с Прайсом. Предстоит одиночная операция. Долгая. Рискованная. Как будто лейтенанта Райли пошлют на другие. — Поцелуй на прощание? — Мы на улице. Не жди меня, Соуп. Сбегаешь. Тактическое отступление, сэр. Единственно правильное в сложившейся обстановке решение. Стратегически грамотное. Соуп кивает. До новой временной базы они доходят в молчании. И вот здесь, когда всё снова становится просто, Джонни берёт и опять усложняет: — Слижу свою сперму с твоих пальцев. Награда. Если я тебя всё же дождусь. Джонни, мать его, МакТавиш… Heckler & Koch G11 — вращающийся патронник, нетипичная схема подачи и огромное количество нестандартных узлов. Так и не ставшая массовой из-за сложности и чувствительности. Та, которую Гоуст бы никогда не выбрал. И тот, от которого хрен уйдёшь. Он не тактик. Он не воспользуется шансом. Он тебя застрелит, подорвёт, размотает кишки и оставит себе как трофей на память. Пускай так. Лишь бы что-то ему оставить. Вот теперь точно отвлекаться нельзя. Не когда кругом стрельба. Но, блядь, как можно оставаться собранным и сфокусированным на задаче, если Алехандро тянет: — Я бы не назвал Соупа «Джонни»… А Джонни — мой Джонни — отвечает: — И не надо. Это можно только Гоусту. Подписывается под декларацией на право собственности. Зато ты умрёшь со счастливой улыбкой под маской. Эту смерть я хотел бы растянуть на подольше.