Пульс подо льдом

      Лёд под коньками Ли Минхо пел. Это был чистый, высокий звук идеально заточенного лезвия, режущего идеально залитую поверхность. Для постороннего уха это был просто скрежет, но для Минхо это была музыка, вторившая той, что лилась из динамиков. Он скользил по катку так, будто родился здесь.              Белоснежные пряди, выпадающие из высокого хвостика на затылке, развивались, закрывая кошачьи глаза с хищным прищуром, когда он входил в очередной вращение. Каждое движение было отточено до миллиметра, до доли секунды. Тысячи часов изнурительных тренировок под пристальным, тяжелым взглядом тренера Канга вбили эту программу в его мышечную память. Он не просто катался – он сражался: с гравитацией, с усталостью, с самим собой и с ним.              Он закончил комбинацию прыжков – каскад тройной аксель – тройной тулуп – и, выписывая дугу, бросил взгляд на противоположный борт. Там, у выхода на лед, стоял парень, которому и предназначался этот взгляд, полный презрения и раздражения.              Хан Джисон.              Даже со спины, в свободной черной толстовке с капюшоном, натянутым на голову, Минхо узнал бы его из тысячи: тёмно-синие, цвета ночного неба, волосы выбивались из-под капюшона. Он разговаривал с Феликсом, своим неизменным спутником и, судя по всему, единственным другом. Феликс что-то шептал ему на ухо, но тот не слушал, потому что его взгляд был прикован ко льду. Даже на расстоянии Ли чувствовал этот взгляд: тяжелый, оценивающий, полный холодной решимости.              — Не отвлекайся, Минхо, — раздался резкий, скрипучий голос тренера Канга. Мужчина лет пятидесяти с вечным несварением на лице стоял у бортика, сжимая в руке секундомер. — Ты смазал выезд с тулупа. Ёще раз.              Белобрысый стиснул зубы. Он не смазал – выезд был идеальным, но спорить с Кангом было бесполезно. Тренер видел только то, что хотел видеть, и требовал абсолютного, невозможного совершенства. Особенно сейчас, когда Олимпийских игр оставалось меньше двух месяцев. Он послушно вернулся в центр круга, готовясь начать комбинацию заново, но краем глаза заметил движение. Хан, наконец, стянул капюшон и теперь надевал коньки, сидя на скамейке. Ликс, с его россыпью веснушек, хлопнул друга по плечу и направился к другому концу катка разминаться. А Джисон, зашнуровав ботинки, вышел на лед. И лед словно изменился.              Минхо чувствовал это физически: воздух стал плотнее, вибрация от движений – резче. Джисон не смотрел на него. Он просто начал свою разминку, скользя широкими, плавными дугами, демонстрируя ту легкость, которая дается только истинным талантом. Его темно-синие волосы были растрепаны и падали на глаза, но это не мешало ему выглядеть хищником, вышедшим на охоту.              — Красиво катается, правда? — раздался голос сбоку. К бортику, поправляя наушники, подошел Хван Хёнджин, друг Минхо. Он уже давно ушёл из профессионального спорта и сейчас появлялся на катке, чтобы катать в своё удовольствие. У него была короткая стрижка, пирсинг в носу, и нельзя было явно сказать – расцвёл ли он после ухода, или загнулся. — Говорят, его новая произвольная – просто бомба. Тройной аксель в три с половиной оборота делает чище, чем ты.              Ли резко остановился, подняв тучу ледяной крошки.              — Ты здесь для того, чтобы поддерживать меня или чтобы читать спортивные новости? — огрызнулся он, не повышая голоса, чтобы не слышал тренер. Взгляд его был прикован к силуэту, что как раз начал разгон для прыжка.              — Я здесь для того, чтобы смотреть шоу, — усмехнулся Хван, кивнув в сторону. — Смотри, смотри. Он сейчас квад тебе выдаст.              Тот, словно услышав его, набрал скорость. Его разбег был мощным, хищным. Он оттолкнулся, взмыл в воздух, скрутился в тугой винт и идеально приземлился на одну ногу, проехав по длинной дуге, раскинув руки в стороны. Идеальный четверной тулуп. Он даже не запыхался. И вот тогда их взгляды встретились, и Джисон, проезжая мимо, наконец, поднял голову. В его карих глазах не было ни злобы, ни вызова. В них было что-то похуже – ледяное, спокойное превосходство. Он едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся, но улыбка вышла короткой и ядовитой.              — Хорошая попытка, Хо, — громко сказал Джисон, останавливаясь в нескольких метрах. Его голос эхом разнесся под сводами ледового дворца. — Но твой выезд с тройного акселя все еще «смазан». Может, тебе стоит начать с азов?              Внутри у парня все закипело. Холодная ярость обожгла горло. Он знал, что Джисон просто пытается вывести его из равновесия. Это была их излюбленная тактика: психологическая война на льду и вне его.              — Мои азы, Хан, — Минхо скользнул к нему ближе, сокращая расстояние до опасного минимума, — позволили мне стать первым, когда ты брал серебро на прошлом чемпионате. Следи за своей программой. У тебя дорожка шагов во второй части хромает или твой «гениальный» тренер тебе этого не говорит?              Лицо Джисона на мгновение окаменело. Он попал в точку. Комбинация шагов была его слабым местом, и Минхо знал это. Знал и бил туда безжалостно.              — Детский сад, — фыркнул Хёнджин достаточно громко, чтобы они оба услышали. — Может, вам коньки снять да пойти помериться чем-нибудь другим? Например, длиной шнурков?              Ни Минхо, ни Джисон не удостоили его ответом. Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь полуметром льда. От одного исходила аура холодной, белой ярости, от другого – темной, кипящей злости. Два полюса, два фаворита, два врага, запертые в одной ледовой клетке. Их тренер, Канг, наблюдал за этой сценой с каменным лицом, не вмешиваясь. Пусть выпустят пар. На льду это все равно выльется в результат. Уже последние 2 года они так и грызутся.              — Увидимся на Олимпиаде, «чемпион», — прошипел Хан, делая ударение на последнем слове так, что оно прозвучало как оскорбление. — Посмотрим, кому достанется место в истории.              — С нетерпением жду, когда увижу твоё лицо на втором шаге пьедестала, — парировал Минхо, сверкнув глазами. — Оно тебе пойдет.              Они разъехались в разные стороны, словно два корабля, случайно столкнувшихся в ночи, но напряжение, которое они создали, никуда не делось. Оно повисло в морозном воздухе катка, смешиваясь с запахом свежего льда и пота. Феликс, наблюдавший за всем от бортика, подъехал к Джисону, а Хёнджин протянул Минхо бутылку с водой.              — Ты как? — тихо спросил Хёнджин.              — В норме, — тот сделал большой глоток, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Он просто хочет залезть мне в голову.              — У него получается превосходно, — резонно заметил друг.              Минхо промолчал и снова посмотрел в сторону Джисона. Тот, склонив голову к Ликсу, слушал его, но вдруг, словно почувствовав взгляд, резко обернулся. На секунду их глаза снова встретились, и в этой короткой вспышке Минхо увидел не только ненависть соперника. Там было что-то еще, что-то, чему он не мог дать названия, но что заставило его сердце пропустить удар, прежде чем ярость снова все затмила.              До Олимпиады оставалось восемь недель. Восемь недель ада на льду, бессонных ночей и бесконечных поединков взглядов с человеком, которого он ненавидел больше всего на свете.              Следующие две недели превратили жизнь Минхо в бесконечный цикл «дом – каток – дом». Он приходил первым и уходил последним, стараясь не пересекаться с ним вне льда, но на льду их столкновения были неизбежны. Тренер Канг, словно наслаждаясь их враждой, ставил их тренировки друг за другом, чтобы они могли наблюдать за каждым движением, каждой ошибкой, каждым падением соперника. Сегодня Ли отрабатывал четверной сальхов. Прыжок не давался: три попытки – три падения. После третьего он с силой ударил кулаком по бортику, игнорируя боль в ушибленной ладони.              — Ты слишком напряжен, — раздался голос за спиной.       — Ты бы еще громче комментировал, — огрызнулся парень, вытирая пот со лба. Его белые волосы растрепались, выбившись из хвоста, и прилипли к вискам.              — Я молчу. Это твое тело кричит, — Хёнджин откусил еще кусок от булки. — Ты думаешь о прыжке, а надо просто делать. И еще – ты постоянно косишься на ту сторону катка, где через час будет кататься кое-кто с темно-синими волосами.              — Я не кошусь.              — Ты смотришь так, будто хочешь прожечь во льду дыру.              Он знал расписание Джисона лучше своего собственного. Знал, что тот сейчас на растяжке в тренажерном зале, что через сорок минут выйдет на лед, и что его новая короткая программа поставлена под композицию, от которой у Минхо почему-то каждый раз холодело в груди.              — Еще раз, — рявкнул тренер, появляясь из ниоткуда, как приведение. — Если упадешь – будешь отрабатывать выезды до закрытия катка.              Минхо кивнул, разгоняясь. Четверной сальхов – он делал его тысячу раз. Отталкивание, следом вращение, свист воздуха в ушах и приземление. Лезвие коснулось льда, и на этот раз. Выезд вышел не идеальным – небольшая заминка, потеря скорости, – но он устоял.              Джисон стоял у входа на лед. Он уже переоделся: черные тренировочные штаны, белая футболка, несмотря на холод катка, и эта его дурацкая повязка на голове, убирающая темно-синие волосы со лба. Он смотрел на Минхо не насмешливо, не оценивающе, а просто смотрел.              И от этого взгляда внутри что-то дрогнуло.              — Неплохо, — тихо сказал Хан, проходя мимо Ли к центру катка. Сказал так, чтобы услышал только он. — Для третьей попытки.              Минхо хотел огрызнуться, хотел сказать, что его мнения никто не спрашивал, но слова застряли в горле, потому что в голосе Джисона не было привычной язвительности. Было что-то другое. Усталость? Понимание?              — Следи за собой, — выдавил Минхо, отворачиваясь.              Остаток тренировки прошел в странном молчании. Джисон работал над своей дорожкой шагов – той самой, слабость которой Минхо когда-то высмеял. И, черт возьми, он прогрессировал. Ли видел это, даже когда пытался не смотреть, хотя каждое движение стало четче, резче, музыкальнее.              — Холодно сегодня, — Хёнджин протянул Минхо куртку, когда тот наконец покинул лед. — Сядешь? Посмотрим на гения?              — Нет, — он застегнул молнию. — Я в раздевалку.              Но ноги не слушались, поэтому он замер у бортика, глядя, как Джисон раз за разом прогоняет комбинацию. Падает. Встает. Снова падает. Встает. Зубы сжаты, на лбу испарина, но он не останавливается.              — Знаешь, что странно? — задумчиво произнес Хёнджин. — Вы с ним очень похожи.              — Мы не похожи.              — Похожи. Оба одержимые. Оба готовы убивать за золото, и оба сейчас смотрите друг на друга так, будто от этого взгляда зависит ваша жизнь.              Минхо резко повернулся к другу:              — Что ты несешь?              — Ничего, — Хёнджин пожал плечами, но в глазах плясали чертики. — Просто наблюдаю.              В раздевалке было пусто и тихо. Минхо сидел на скамейке, уставившись в одну точку. Мысли путались. Перед глазами стоял Джисон. Его падения. Его упрямство. И этот взгляд сегодня – без обычной вражды, просто уставший взгляд человека, который бьется за ту же мечту. Дверь скрипнула.       — О, — сказал Хан, застыв. — Я думал, тут никого.              — Я ухожу, — тот встал, хватая сумку.              — Постой.              Голос Джисона остановил его у двери.              — Что?              Джисон молчал, глядя куда-то в пол. Потом поднял глаза:              — Твой четверной сальхов сегодня... Ты слишком высоко выпрыгиваешь. Из-за этого теряешь ось вращения. Попробуй снизить амплитуду, но добавить скорости на входе.       — Ты... — начал он.              — Ничего не значит, — перебил Джисон, отворачиваясь к своему шкафчику. — Просто бесит смотреть, как ты гробишь прыжок. Если уж ехать на Олимпиаду, пусть едут сильнейшие. Без скидок на травмы.              Ли сжал ручку сумки так, что побелели костяшки.       — Я заметил, что твоя дорожка шагов стала лучше, — выдавил Минхо, чувствуя себя идиотом. — Во второй части. Ритм держишь лучше.              — Спасибо, — тихо сказал Джисон, не оборачиваясь.              Белобрысый вылетел из раздевалки как ошпаренный. Он шел по коридору, не разбирая дороги, и в ушах шумело.              — Ты чего такой дерганый? — Хёнджин ждал его у выхода, грея руки о стаканчик с кофе.              — Ничего, — Минхо выхватил кофе из рук друга и сделал большой глоток, обжигаясь. — Просто... ничего.              Хёнджин прищурился, глядя на друга поверх своего стаканчика:              — Ты красный как рак.              — Холодно на улице.              — Мы в помещении.              Хо промолчал. Он ненавидел Джисона: ненавидел его идеальные прыжки, его упрямство, его темно-синие волосы и этот проклятый взгляд. Ненавидел. Так почему же сейчас, вспоминая его тихое «спасибо», в груди разливается что-то теплое и совершенно неуместное?              — Минхо, — голос Хёнджина выдернул его из мыслей. — Ты идешь или мы тут ночевать будем?              — Иду.              На улице действительно было холодно. Ранняя зима в этом году выдалась суровой. Ли натянул капюшон и ускорил шаг.              — Минхо!              Он обернулся: из дверей катка выбежал Джисон без шапки, в тонкой ветровке, накинутой поверх тренировочной формы.              — Ты забыл, — он протянул руку. В ней лежал наушник. Тот самый, который выпал из кармана, когда он в спешке хватал сумку.              Ли смотрел на наушник, потом на Джи. Тот тяжело дышал после бега, темные волосы разметались по ветру, щеки раскраснелись от мороза. И в этот момент – всего на секунду – Минхо увидел не соперника, а просто парня. Уставшего, замерзшего, но почему-то побежавшего за ним, чтобы вернуть дурацкий наушник.              — Спасибо, — выдавил парень, забирая вещь.              — Бывай, — Джисон развернулся и побежал обратно, пряча руки в карманы.              Минхо смотрел ему вслед, пока темный силуэт не скрылся за дверью.              — Ого, — протянул Хёнджин, нарушая молчание. — А это уже интересно.              — Заткнись.              — Я ничего не сказал.              — Ты своим тоном все сказал.              Они пошли дальше. Минхо сжимал наушник в кармане и думал о том, что Олимпиада уже через полтора месяца. И что полтора месяца – это либо очень много времени, либо катастрофически мало.