Пульс подо льдом

      Квартира Джисона превратилась в штаб по поиску Хёнджина. Стена в гостиной, которая еще неделю назад была просто белой и чистой, теперь напоминала рабочий кабинет детектива из второсортного фильма — фотографии, распечатки, клочки бумаги с фактами, соединенные красными нитями в причудливую паутину, которая должна была привести их к разгадке, но пока не приводила. Минхо сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на эту стену уже третий час подряд, пытаясь увидеть то, что упускал. Перед ним лежала распечатка кадров с камер наблюдения — те самые злополучные двадцать минут, когда запись оборвалась, а потом возобновилась с пустым двориком. Он изучил их вдоль и поперек, увеличил, уменьшил, прогнал через фильтры — ничего. Только темнота, только бетон, только брошенный окурок, который ветер гонял по асфальту.              — Я не понимаю, — голос его звучал глухо, устало. — Как можно исчезнуть бесследно? Камеры не работали ровно двадцать минут. Двадцать минут — это достаточный срок, чтобы вывести человека, но недостаточный, чтобы замести все следы. Должно быть что-то. Капля крови, обрывок одежды, след шин — хоть что-то. Хотя мы знаем, что он явно в Сеуле, не может не радовать.              Джисон стоял у окна, глядя на залитый солнцем Сеул, и молчал. Он молчал уже долго — слишком долго для человека, который обычно не мог усидеть на месте и пяти минут. Минхо чувствовал это молчание спиной, кожей, каждой клеткой своего измотанного тела, но не оборачивался, боясь увидеть то, что уже начал замечать в последние дни. Тени под глазами его стали глубже, почти черными. Взгляд иногда уходил куда-то внутрь, в такие далекие глубины, откуда не было возврата. Он стал чаще замирать на месте, глядя в пустоту, и Минхо приходилось окликать его по два-три раза, прежде чем тот отзывался.              — Джисон, — позвал Хо, не оборачиваясь. — Посмотри на эти кадры. Мне кажется, здесь что-то есть.              Тишина.              — Ханни?              Минхо обернулся и замер.              Тот стоял у окна, но смотрел не на улицу. Он смотрел в угол комнаты, туда, где не было ничего — только стена, только пустота, только игра теней от заходящего солнца. Лицо его было спокойным, почти умиротворенным, но в этом спокойствии читалось такое безумие, что у Ли похолодела спина.              — Ханни, — повторил он, поднимаясь с пола, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты здесь? Ты меня слышишь?              Джисон медленно повернул голову, посмотрел на него — и в этом взгляде не было узнавания. Только пустота, только та самая бездна, в которую Хо боялся заглядывать.              — Там мама, — сказал он тихо, будто делясь секретом. — Она стоит в углу и улыбается. Ты ее видишь?              Минхо подошел ближе, осторожно, как подходят к раненому зверю, боясь спугнуть, боясь сделать резкое движение.              — Нет, — ответил он честно. — Я не вижу твою маму, но я верю, что ты ее видишь. Ты устал. Мы оба устали. Давай ты сядешь, хорошо? Сядешь и выпьешь воды.              Джисон послушно опустился на подоконник, взял стакан, который протянул ему Минхо, сделал глоток — и вдруг замер, глядя на воду внутри.              — Она красная, — сказал он, и голос его дрогнул. — Вода красная. Это кровь?              Ли посмотрел на стакан — обычная вода, прозрачная, чистая.              — Это вода, Джисон. Обычная вода. Посмотри на меня. Смотри мне в глаза. Видишь? Это я, Минхо. Ты в безопасности.              Парень поднял на него глаза — и в них медленно, очень медленно начало появляться узнавание. Как свет в конце тоннеля, как рассвет после долгой ночи.              — Минхо? — голос его звучал потерянно, по-детски беспомощно. — А где... где я был?              — Ты был здесь, — Минхо осторожно забрал стакан, поставил на подоконник. — Ты просто немного устал. Давай сделаем перерыв.              — Нет, — он вдруг схватил его за руку с такой силой, что Минхо вздрогнул. — Нет, мы не можем сделать перерыв. Хёнджин там, один, ждет нас. Мы должны его найти.              — Найдем, — Минхо кивнул, хотя внутри все дрожало от страха — за Джисона, за Хёнджина, за себя, за этот хрупкий мирок, который они пытались построить на руинах. — Обязательно найдем, но для этого нам нужно быть в форме. А ты сейчас не в форме. Пойдем, я уложу тебя поспать.              — Я не хочу спать, — Джисон мотнул головой, но глаза уже слипались, тело клонило в сон — сказалась бессонная ночь, бесконечное напряжение, эта проклятая болезнь, которую он так старательно скрывал.              — Знаю, — Ли помог ему подняться, повел в спальню, уложил на кровать, укрыл пледом. — Но поспать нужно. Я буду рядом и никуда не уйду.              Джисон смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько доверия, столько беззащитности, что у Минхо сжалось сердце.              — Не уходи, — прошептал он, уже проваливаясь в сон. — Пожалуйста.              — Не оставлю, — Минхо сел на край кровати, взял его руку в свою. — Спи. Я здесь.              Дыхание Джи выровнялось, стало глубоким, ровным — сон наконец взял свое. Мин сидел, глядя на него, и думал о том, как хрупка человеческая психика, как легко сломаться, когда на тебя давит слишком много всего. И как страшно осознавать, что ты не можешь защитить человека, который стал тебе дороже жизни.              Он просидел так около часа, пока не убедился, что Джисон спит крепко, без кошмаров. Потом осторожно высвободил руку, вернулся в гостиную — и снова уставился на стену с фотографиями.              Что-то было не так. Что-то ускользало от него, пряталось в деталях, не давало сложить пазл. Хёнджин вышел покурить в 23:47 по записям охраны. Камера отключилась в 23:48. Включилась в 00:08. Двадцать минут. Двадцать минут, за которые можно сделать очень многое.              Минхо подошел к стене вплотную, всматриваясь в каждую фотографию, в каждую бумажку. Распечатки с камер — пустой дворик. Список людей, которые были в больнице в ту ночь — персонал, пациенты, посетители. Схема больницы с отмеченными выходами. Имена, даты, факты.              Ничего. Ноль. Пустота.              — Где ты, Хёнджин? — прошептал Минхо в пустоту. — Где ты, черт возьми?              Ответа не было. Только тишина, только шум города за окном, только ровное дыхание Джисона из спальни.              Он опустился на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Мысли путались, усталость брала свое, но спать было нельзя. Нужно было думать. Нужно было искать. Нужно было найти ту единственную ниточку, которая выведет их к Хёнджину.              Где-то в глубине сознания мелькнула мысль — слишком быстрая, чтобы ухватить, слишком призрачная, чтобы оформиться в слова. Минхо открыл глаза, попытался поймать ее, но мысль ускользнула, растворилась, оставив после себя только чувство — тревогу. Смутную, необъяснимую, но такую знакомую.              Он посмотрел на телефон, лежащий рядом. Экран засветился — входящее сообщение от неизвестного номера.              "Он жив. Пока."              Минхо замер, впившись взглядом в эти три слова. Сердце заколотилось где-то в горле, руки задрожали. Он нажал на номер, попытался перезвонить — абонент недоступен. Отправил сообщение — не доставлено.              — Джисон, — позвал он, сам не зная зачем. — Джисон, проснись.              Но Джисон спал, и Минхо не стал его будить. Вместо этого он снова уставился на экран, перечитывая сообщение снова и снова, будто надеясь найти в нем скрытый смысл, подсказку, координаты.              "Он жив. Пока."              Кто-то знал, что они ищут. Кто-то наблюдал. Кто-то играл с ними в кошки-мышки, дразнил надеждой, мучил неизвестностью. И этот кто-то был рядом. Очень близко. Настолько близко, что мог видеть, как они сидят ночами над фотографиями, как сходят с ума от беспомощности, как молятся о чуде.              Минхо сжал телефон в руке так, что побелели костяшки. Злость — холодная, тяжелая, спасительная — накрыла его с головой, вытесняя отчаяние, вытесняя страх, оставляя только одно: решимость.              — Я найду тебя, — прошептал он в пустоту. — Кем бы ты ни был. Я найду тебя и заставлю заплатить за каждую секунду боли, которую ты причинил Хёнджину. За каждую слезу Джисона. За каждый час этого ада.              За окном догорал закат, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Где-то в подвалах города Хёнджин боролся за жизнь. Где-то в спальне спал Джисон, видя сны, в которых мама улыбалась ему из угла. А здесь, в этой маленькой квартире, Минхо сидел на полу и смотрел на стену, пытаясь разгадать загадку, от которой зависело все.              Ночь обещала быть длинной. Очень длинной.              А на утро каток «Айсберг» встретил Минхо привычным холодом и запахом свежезалитого льда — тем особенным, родным запахом, который сопровождал его всю жизнь, который въелся в кожу, в волосы, в каждую клетку тела. Но сегодня этот запах почему-то отдавал горечью, будто сам лёд оплакивал то, что должно было случиться.              Он вышел на тренировку впервые после Олимпиады. Рука ещё побаливала, но швы уже сняли, и можно было потихоньку начинать работать. До чемпионата страны оставалось меньше двух месяцев, и если он хотел сохранить место в сборной, нужно было забыть обо всём — о пропавшем друге, о сходящем с ума любимом человеке, о рухнувшей жизни — и просто кататься.              Но как забыть, когда память кричит в ушах голосами тех, кого нет рядом?              Он сделал несколько разминочных кругов, прислушиваясь к себе, к своим мышцам, к этой проклятой руке, которая ныла при каждом движении. Лёд слушался, тело помнило, но внутри была пустота — та самая, которую ничем не заполнить, с которой приходится жить, потому что выбора нет.              — Минхо.              Голос тренера Канга заставил его вздрогнуть. Он обернулся и увидел мужчину, стоящего у бортика — не в привычной позе властного наставника, а как-то иначе: ссутулившись, будто под тяжестью невидимого груза, с лицом, на котором застыло выражение, какого Ли никогда раньше не видел.              — Подойди.              Тот подъехал, остановился в полуметре, глядя на человека, который был для него больше чем тренером — мучителем, спасителем, врагом, а теперь, после той ночи в больнице, кем-то, кого он так и не научился понимать.              — Садись, — Канг кивнул на скамейку у бортика.              Сердце колотилось где-то в горле, предчувствуя неладное. Такие интонации в голосе тренера не предвещали ничего хорошего.              Канг молчал долго — собирался с мыслями, подбирал слова, может быть, в последний раз в жизни пытался быть не просто машиной по производству чемпионов, а человеком.              — Я ухожу, — сказал он наконец, и эти два слова упали в тишину катка, как камни в стоячую воду. — Заявление об отставке уже подписано. Сегодня последний день, когда я вас тренирую.              Минхо смотрел на него и не верил: этот человек был единственной константой в его жизни последние десять лет. Сколько бы ненависти ни накопилось между ними, Канг был тем, кто привел его к победам, кто вытаскивал из травм, кто заставлял вставать после падений. И сейчас он говорил, что уходит, будто это было просто — взять и уйти, оставив их наедине с пустотой.              — Почему? — голос Минхо прозвучал хрипло, срываясь.              Канг посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались годы, ошибки, сожаления и что-то очень похожее на нежность, которую он никогда не умел проявлять.              — Потому что я всё испортил, — сказал он просто. — Все эти годы я думал, что ненависть — лучшее топливо для чемпионов. Я натравливал вас друг на друга, думая, что так вы станете сильнее. А вы стали... — он запнулся, подбирая слова. — Вы стали людьми, которых я чуть не сломал. И когда случилась та стрельба, когда я сидел в больнице и ждал новостей, я понял одну простую вещь.              Он помолчал, глядя куда-то в сторону, на пустые трибуны.              — Медали — это пыль. Они остаются в музеях, на полках, в новостных лентах. А люди... люди уходят. И если бы вы погибли тогда, на том льду, я бы до конца дней носил в себе эту вину. Не за то, что не научил вас прыгать — за то, что не научил вас жить.              Хо молчал, потому что слов не было. Потому что внутри всё разрывалось на части — от обиды, от неожиданной боли, от понимания, что этот человек, которого он привык ненавидеть, на самом деле всегда был где-то рядом, пусть и таким искалеченным способом.              — Я не могу больше, — продолжал тренер, и голос его дрогнул впервые за всю их долгую историю. — Не могу смотреть, как вы разбиваетесь о лёд в прямом и переносном смысле. Не могу делать вид, что победа — это всё, что имеет значение. У меня нет семьи, нет дома, нет ничего, кроме вас двоих. И я понял, что лучше уйти сейчас, пока не поздно, чем дождаться, когда вы сломаетесь окончательно.              — Тренер... — начал Минхо, но Канг поднял руку, останавливая его.              — Не надо. Я всё решил. Вам назначат нового наставника — молодого, амбициозного, может быть, даже лучше меня. А я... я поеду домой. Впервые за двадцать лет. Буду сидеть на веранде, пить чай и вспоминать, как выглядит закат, на который можно смотреть не через окно автобуса, везущего на очередные сборы.              Он поднялся, поправил куртку, посмотрел на Минхо сверху вниз — и вдруг, неожиданно, протянул руку и положил ему на голову. Жест, которого не было никогда. Отеческий. Прощальный.              — Ты сильный, Минхо, — сказал он тихо. — Сильнее, чем думаешь. Ты выдержишь.              Он развернулся и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Минхо смотрел ему вслед, чувствуя, как мир рушится в очередной раз. Сначала дом, который никогда не был домом. Потом Хёнджин. Потом рассыпающееся сознание Джисона. А теперь — последний оплот, последняя константа, единственное, что оставалось неизменным все эти годы.              Канг ушёл.              Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и этот звук отозвался в груди такой болью, что Минхо зажмурился, вцепившись пальцами в скамейку. Он сидел на краю льда, в пустом катке, и чувствовал, как внутри разрастается пустота — та самая, с которой он боролся всю жизнь, которая всегда была рядом, но которую удавалось отгонять тренировками, победами, ненавистью.              А теперь нечем стало отгонять.              Он не знал, сколько просидел так — может, минуту, может, час. Время потеряло смысл, как и всё остальное. А когда поднял голову, понял, что на льду остался один. Совсем один. Без тренера, без друга, без дома, без той иллюзии стабильности, которая держала его на плаву все эти годы.              Руки дрожали, а в глазах защипало, но слёз не было — они кончились той ночью, на этом же льду, когда он ползал на коленях и молился за Хёнджина.              Минхо встал, сделал шаг на лёд, потом ещё один. Тело двигалось само, на автомате, выискивая спасение в привычных движениях. Он начал разгон, вошёл в прыжок — и упал. Больно, тяжело, всем телом, будто лёд мстил ему за то, что он посмел на него выйти.              Он лежал, глядя в потолок, и вдруг рассмеялся — коротко, истерично, совсем не похоже на смех нормального человека.              — Всё, — прошептал он в пустоту. — Всё кончено.              ***              В это же время, в квартире Джисона, царила другая атмосфера — тёплая, почти домашняя, если бы не эта проклятая тревога, которая не отпускала ни на минуту. Парень сидел за ноутбуком, разбирая накопившуюся за время отсутствия почту, и периодически поглядывал на телефон, где светился экран с видеозвонком.              Феликс.              Его лицо на дисплее было уставшим, осунувшимся, с теми особенными тенями под глазами, которые бывают после похорон. Но голос звучал ровно, и в этом ровном звучании чувствовалась та самая сила, которая всегда была в Феликсе — тихая, незаметная, но несгибаемая.              — ...дедушке немного лучше, — говорил он, помешивая что-то в кастрюле на заднем плане. — Врачи сказали, кризис миновал. Но он сам... сам не знает, как жить дальше. Пятьдесят семь лет вместе — это не шутка.              — А ты как? — Джисон отложил бумаги, вглядываясь в экран, пытаясь за картинкой разглядеть настоящее состояние друга. — Ты сам-то держишься?              Феликс усмехнулся — той самой усмешкой, которая значила "держусь, куда деваться", и пожал плечами:              — А что мне остаётся? Бабушку не вернёшь, деда не бросишь. Буду тут, пока не встанет на ноги, а там видно будет.              — Долго? — Джисон знал, что вопрос глупый, но не спросить не мог.              — Не знаю. Месяц, два, полгода — как пойдёт. Ты не переживай, я на связи. Если что — сразу прилечу.              Пауза повисла в разговоре — та особенная пауза, когда люди смотрят друг на друга и понимают, что слова излишни. Джисон смотрел на Феликса и видел того же человека, который был рядом все эти годы — в победах и поражениях, в радости и отчаянии. И в то же время что-то изменилось. Какая-то тень легла на лицо друга, сделав его чужим, почти незнакомым.              — Феликс, — позвал Хан, сам не зная зачем. — Ты... ты в порядке? По-настоящему?              Ликс замер на секунду, и в глазах его мелькнуло что-то — быстрое, неуловимое, исчезнувшее раньше, чем Джисон успел понять, что это было.              — В порядке, — ответил он, и голос его звучал ровно, как всегда. — Просто устал. Похороны — это всегда тяжело. А тут ещё дед... Ты не думай, я справлюсь.              — Я знаю, — кивнул Джи. — Ты всегда справляешься.              — А ты? — парень сменил тему, вглядываясь в экран. — Минхо рядом?              — Рядом, — Джисон улыбнулся, и улыбка вышла тёплой, настоящей. — Он сейчас на катке, тренируется. Чемпионат страны на носу.              — А вы с ним... — он сделал многозначительную паузу. — Всё хорошо?              — Хорошо, — подтвердил Джисон. — Впервые в жизни — хорошо. Страшно, но хорошо.              — Это главное, — Феликс кивнул, и в глазах его мелькнуло что-то странное — то ли одобрение, то ли грусть, то ли сожаление. — Ты заслуживаешь счастья, Джисон. Помни это: что бы ни случилось — ты заслуживаешь.              — Странно ты это говоришь, — Джисон нахмурился. — Как будто прощаешься.              — Не прощаюсь, — Феликс улыбнулся — широко, открыто, по-прежнему. — Просто напоминаю. На всякий случай.              Они поговорили ещё немного — о пустяках, о погоде, о том, что Феликс наконец научился готовить нормальный суп, а Джисон до сих пор не может заставить Минхо не пережаривать яйца. Смеялись, вспоминали старое, строили планы на будущее — как встретятся, когда всё закончится, как поедут на море, как будут просто жить.              А когда разговор закончился и экран погас, Джисон долго сидел, глядя в пустоту, и думал о том, что Ликс сегодня был каким-то другим. Не таким, как всегда, но Джисон отогнал эту мысль. У Феликса умерла бабушка, у него болен дед — конечно, он не в себе. Кто угодно будет не в себе.              Он вернулся к бумагам, но работа не шла. Мысли возвращались к Минхо — к тому, как он уезжал утром, какой у него был потерянный взгляд, как он сжал его руку на прощание, будто боялся, что это в последний раз. Джисон посмотрел на часы. Скоро вечер, и Минхо вернётся, и нужно будет быть сильным — для него, для себя, для Хёнджина, который где-то там, в темноте, ждёт спасения.              Он закрыл ноутбук, подошёл к окну и посмотрел на город. Сеул сверкал огнями, жил своей жизнью, не подозревая о драмах, разворачивающихся в его стенах. Где-то там, на катке, Минхо пытался собрать себя по кусочкам. Где-то там, в подвалах, Хёнджин боролся за жизнь. Где-то там, в Австралии, Феликс хоронил бабушку и пытался спасти деда.              За окном зажигались звёзды, равнодушные к человеческим страданиям, но прекрасные в своём вечном молчании. И где-то среди них, может быть, была та самая, что услышит эту молитву.              Ключ повернулся в замке с тихим, почти неслышным щелчком — Минхо всегда умел двигаться бесшумно, привычка, выработанная годами жизни в доме, где любой лишний звук мог спровоцировать скандал. Он толкнул дверь и замер на пороге, втягивая носом знакомый запах — смесь кофе, чистого белья и того особенного, едва уловимого аромата, который оставлял после себя Джисон. Домашний запах. Тот, которого у Минхо никогда не было.              В прихожей горел торшер, отбрасывая мягкий золотистый свет на вешалку с куртками, на обувную полку, где его кроссовки стояли рядом с кедами Джисона, на зеркало, в котором отражалось его собственное лицо — осунувшееся, бледное, с темными кругами под глазами и каким-то потерянным выражением, которое он ненавидел, но не мог контролировать.              Он долго стоял, глядя на себя, и думал о том, что видит в этом зеркале совсем не того Ли, каким был год назад. Тот Минхо был уверенным, холодным, неприступным — машина для победы, не знающая сомнений. Этот, нынешний, выглядел так, будто его выпотрошили, вынули все внутренности и забыли положить обратно, оставив только оболочку, которая продолжала двигаться по инерции.              — Ты вернулся, — голос Хана раздался из глубины квартиры, мягкий, чуть хрипловатый со сна, и парень вздрогнул, выныривая из оцепенения.              Он прошел в гостиную и замер на пороге, вглядываясь в полумрак. Джисон сидел на диване, поджав под себя ноги, укутанный в плед, с книгой в руках — той самой, что лежала на журнальном столике уже две недели и которую он никак не мог дочитать. В свете торшера его темно-синие волосы отливали серебром, а глаза — эти проклятые глаза, которые видели слишком много и слишком мало одновременно — смотрели на Минхо с той особенной смесью тепла и тревоги, от которой у него каждый раз сжималось сердце.              — Ты не спал, — сказал Ли, опускаясь в кресло напротив. Не потому, что хотел сидеть далеко — просто ноги отказывали держать, и нужно было на что-то опереться, пока мир переставал кружиться.              — Ждал тебя, — Джисон отложил книгу, и Минхо заметил, что страницы в ней не переворачивались уже давно — он просто держал её в руках, делая вид, что читает, чтобы не сойти с ума от ожидания. — Тренировка затянулась?              — Не совсем.              Голос Хо прозвучал глухо, и он сам удивился тому, сколько всего уместилось в этих двух словах. И то особенное, щемящее чувство, которое появлялось только рядом с Джисоном — смесь безопасности и страха, потому что теперь было что терять.              Джи смотрел на него, и в этом взгляде читалось то, чему Минхо не мог подобрать названия — понимание? Сопереживание? Или та самая связь, которая возникла между ними за эти недели, когда они учились жить вместе, дышать одним воздухом, делить одну боль на двоих?              — Что случилось? — спросил он тихо, и в этом вопросе не было настойчивости — только готовность принять любой ответ, какой бы страшный он ни был.              Ли молчал долго, очень долго. Слова застревали в горле, не желая выходить наружу, потому что стоило произнести их вслух — и они становились реальностью, а она была слишком тяжелой, чтобы тащить её на плечах одному.              — Канг ушёл, — выдохнул он наконец, и эти два слова повисли в воздухе, как приговор. — Подал в отставку. Сегодня был последний день.              Джисон замер, и даже дыхание, кажется, остановилось на секунду, пока он переваривал услышанное. Тренер… Тот, кто был с ними столько лет. Тот, кого они ненавидели, боялись, уважали и — да, если быть честным до конца — любили той сложной, изломанной любовью, какой любят мучителей, ставших семьёй.              — Почему? — спросил он, и в голосе его слышалось то же самое, что чувствовал Минхо — неверие, смешанное с какой-то детской обидой, будто их бросили, оставили одних в открытом море без компаса и карты.              — Сказал, что устал. Что понял, как ошибался все эти годы. Что медали — это пыль, а люди уходят. — Мин усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невеселой. — Представляешь? Тренер Канг, который двадцать лет долбил нас за каждую ошибку, вдруг заговорил о душе. Как в дешевой мелодраме.              Джисон смотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то — не насмешка, нет, а понимание. Глубокое, почти болезненное понимание того, что происходит с человеком, когда рушится последний оплот.              — А ты? — спросил он тихо. — Ты как?              — А я? — Минхо вдруг рассмеялся — коротко, истерично, совсем не похоже на смех нормального человека. — Я никак. Я пустой. Во мне ничего нет, Джисон. Дома нет — туда я больше ни ногой. Друга нет — Хёнджин пропал, и мы даже не знаем, жив ли он. Тренера нет — он ушёл, сказал, что мы сами справимся. Остался только ты и лёд. И я даже не знаю, хватит ли этого, чтобы не развалиться на куски.              Голос его дрогнул на последних словах, и Мин вдруг понял, что говорит правду. Впервые за долгое время — абсолютную, неприкрытую правду, без масок, без защиты, без той брони, которую он носил годами.              Джисон поднялся с дивана — медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикого зверя. Подошёл, опустился на пол перед креслом, взял руки Минхо в свои. Ладони у него были тёплыми, живыми, и это тепло разливалось по телу, прогоняя холод, который поселился внутри.              — Послушай меня, — голос его звучал тихо, но в этой тишине он казался оглушительным. — Ты не пустой; ты просто устал. Ты столько лет тащил на себе столько дерьма, сколько не каждому выпадает за всю жизнь, а теперь ещё это, но ты не пустой. Внутри тебя есть столько всего, что ты даже не представляешь.              — Откуда ты знаешь? — Ли поднял на него глаза — и в этом взгляде была такая бездна отчаяния, что у Джисона перехватило дыхание.              — Знаю, — просто ответил он. — Потому что я вижу тебя. Не того Минхо, которого ты показываешь всем — холодного, неприступного, идеального, а настоящего. Который по ночам не спит, потому что боится за меня. Который варит отвратительный кофе, но каждое утро встаёт на час раньше, чтобы успеть сделать мне завтрак. Который сжимает зубы до скрежета, но не плачет, хотя внутри всё кричит.              Ли смотрел на него, и в глазах его медленно, очень медленно проявлялось что-то — не надежда, нет, а что-то другое. Узнавание того, что Джисон видел в нём то, чего он сам в себе не замечал.              — А ещё, — продолжал он, и голос его стал чуть твёрже, — ты тот, кто умеет любить. По-настоящему, до конца, не щадя себя. Ты любишь Хёнджина так, что готов землю грызть, лишь бы найти его. Ты любишь меня так, что готов терпеть мои глюки, мои срывы, моё безумие. Это не пустота, Минхо. Это самая большая полнота, какая только бывает.              Тишина повисла между ними, тягучая, как мёд, но не тяжёлая — наоборот, в ней было столько тепла, сколько Минхо не чувствовал никогда в жизни. Он смотрел на Джисона — на этого человека, который сам разваливался на части, но находил силы собирать его, — и понимал, что, возможно, именно в этом и есть спасение. Не в том, чтобы быть сильным. А в том, чтобы быть рядом.              — Я боюсь, — признался Ли, и эти два слова дались ему тяжелее, чем любой четверной прыжок. — Боюсь, что не справлюсь. Что Хёнджина не найдут. Что ты... что ты сломаешься окончательно. Что я останусь один.              — Не сломаюсь, — Хан покачал головой, и в глазах его мелькнул тот самый свет, который Минхо так любил. — Потому что ты рядом. А когда ты рядом, я могу всё. Даже с ума сходить не так страшно.              Он улыбнулся — криво, устало, но искренне, — и Минхо вдруг поймал себя на мысли, что ради этой улыбки готов на всё. На любые испытания, на любую боль, на любые потери. Потому что эта улыбка стоила всего.              — Ты дурак, — сказал он, и в голосе его впервые за долгое время появились живые нотки.              — Знаю, — кивнул Хан. — Но ты меня такого выбрал.              — Я тебя не выбирал, — Минхо фыркнул, но уголки губ предательски дрогнули. — Ты сам ко мне прицепился.              — Ага, — парень довольно ухмыльнулся.              Они сидели на полу в гостиной, в свете торшера, за окнами шумел ночной Сеул, а где-то в подвалах города Хёнджин боролся за жизнь. Но здесь, в этом маленьком пространстве, было тепло и безопасно. Потому что они были вместе.              — Канг сказал, что у нас будет новый тренер, — Мин вернулся к реальности, хотя и нехотя. — Молодой, амбициозный. Приедет уже через неделю.              — Справимся, — пожал плечами Джи. — Мы с тобой и не такое вытягивали.              — Вытягивали, — согласился Минхо. — Но вдвоём.              За окном зажигались звёзды, равнодушные к человеческим драмам, но прекрасные в своём вечном молчании.              И тишина в гостиной стала совсем другой после этих слов — не тягучей и тяжелой, а наполненной чем-то новым, почти осязаемым, будто сам воздух между ними изменил плотность и состав. Минхо сидел в кресле, Джисон на полу, их руки все еще были переплетены, и это касание — такое простое, такое привычное за последние недели — вдруг приобрело совершенно иной смысл.              Хан смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что Хо забыл, как дышать. Темно-синие волосы падали на лоб, глаза блестели в полумраке, губы — эти проклятые губы, которые он ловил взглядом сотни раз за последние дни, — были приоткрыты, будто Джисон собирался что-то сказать, но забыл слова.              — Минхо, — выдохнул Джи, и его голос прозвучал хрипло, почти неслышно.              Это было не имя, а что-то большее — вопрос, ответ, признание, мольба — все сразу, упакованное в три слога, которые Ли слышал тысячу раз, но никогда вот так. Мысли отключились, уступив место чему-то древнему, первобытному, что не нуждалось в словах. Он просто наклонился — медленно, давая Джисону время отстраниться, если тот захочет, — и замер в сантиметре от его губ, чувствуя тепло чужого дыхания на своей коже.              Тот не отстранился. Наоборот — качнулся навстречу, сокращая расстояние до нуля.              Поцелуй получился неуклюжим — они столкнулись носами, и Ли на секунду замер, боясь, что все испортил, но Хан вдруг тихо рассмеялся — прямо в губы, теплым, счастливым смехом, от которого у парня внутри все перевернулось.              — Глупый, — прошептал Джи, прежде чем поцеловать его по-настоящему.              Это было не похоже ни на что, что Минхо испытывал раньше. Ни на случайные связи, ни на неловкие попытки в юности, ни на те редкие моменты близости, которые были в его жизни до этого. Это было совсем другое — глубокое, всепоглощающее, будто сама вселенная схлопнулась до точки соприкосновения их губ.              Губы Джисона были мягкими и теплыми, чуть солоноватыми на вкус — может быть, от пота после долгого дня, может быть, от слез, которые Мин не видел, но которые, он знал, Хан проливал по ночам. Они двигались медленно, осторожно, будто пробуя на вкус, изучая, запоминая каждое движение, каждый вздох. Минхо протянул руку — ту, что была здоровой, потому что вторая все еще ныла после сегодняшнего падения — и запустил пальцы в волосы парня. Темно-синие пряди скользили между пальцами, мягкие, как шелк, живые, настоящие. Он чувствовал, как Джисон выдыхает ему в рот, как дрожит под его пальцами, как прижимается ближе, будто хочет раствориться, исчезнуть, стать частью его. Поцелуй углубился сам собой, без слов, без команд — просто тела знали лучше, чем головы. Язык Джисона скользнул по его нижней губе, прося разрешения, и Минхо открылся, впуская его, чувствуя, как по позвоночнику пробегает электрический разряд.              Это было неправильно и слишком быстро. Хван пропал, Джисон сходил с ума, его собственная жизнь разваливалась на куски — а они сидели на полу в гостиной и целовались так, будто от этого зависела их жизнь. Но именно поэтому это было правильно. Потому что в этом хаосе, в этой боли, в этом бесконечном ужасе последних недель они нашли друг друга. И поцелуй был не просто поцелуем — это было обещание держаться вместе, что бы ни случилось.              Джисон отстранился первым — тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками и глазами, в которых плескалось столько всего, что Минхо утонул бы в них без остатка, если бы мог.              — Минхо, — снова выдохнул он, и на этот раз в этом имени было столько нежности, что у того перехватило дыхание. — Я...              — Не говори ничего, — Минхо приложил палец к его губам, все еще влажным после поцелуя. — Не надо.              Хан кивнул, прижался щекой к его колену и закрыл глаза. Ли гладил его по голове, чувствуя, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как ровняется дыхание. И в этой тишине, нарушаемой только тиканьем часов и далеким шумом города, было столько покоя, сколько они оба не испытывали никогда в жизни.              — Знаешь, — прошептал Джисон спустя долгое время, не открывая глаз. — Я думал, что сойду с ума окончательно. Когда Хёнджин пропал, когда ты уехал на ту тренировку, когда остался один в этой квартире — я думал, что не выдержу, а потом ты вернулся. Просто вернулся — и стало легче. Ты даже не представляешь, как ты на меня действуешь.              — Представляю, — так же тихо ответил Ли. — Потому что ты на меня действуешь так же.              Парень поднял голову, посмотрел на него — и в этом взгляде не осталось ничего от того потерянного, сломленного человека, каким он был еще месяц назад.              — Я никогда не думал, что смогу так, — признался он. — Никогда не думал, что встречу кого-то, ради кого захочу быть лучше. Сильнее, а теперь...              — А теперь? — подтолкнул другой, хотя ответ уже знал.              — А теперь я боюсь, — выдохнул Джисон. — Боюсь, что это сон. Что я проснусь, и ты исчезнешь. Или окажется, что это очередной глюк, и на самом деле ты не здесь, не со мной, не целовал меня только что.              Минхо наклонился и поцеловал его снова — коротко, но весомо, вкладывая в этот поцелуй всю свою решимость.              — Это не сон, — сказал он, отстраняясь. — И не глюк, и я никуда не уйду, понял? Даже если ты будешь гнать — не уйду.              — Не погоню, — улыбнулся Хан, и эта улыбка была самой прекрасной из всех, что Минхо видел в своей жизни.              Они еще долго сидели так — на полу, в свете торшера, переплетя пальцы и молча глядя друг на друга. Говорить не хотелось. Слова были лишними, когда можно было просто быть рядом, чувствовать тепло, слушать дыхание, ловить взгляды.              Где-то в городе выли сирены, где-то плакали люди, где-то умирали и рождались. Но здесь, в этой маленькой квартире, время остановилось, давая им эту ночь — только им двоим, без боли, без страха, без потерь.              Потом Минхо поднялся, помог встать Джисону, и они пошли в спальню — не для того, чтобы заниматься любовью, а просто чтобы лечь рядом, обняться и уснуть, чувствуя дыхание друг друга.              Перед тем как провалиться в сон, Хан прошептал в темноту:              — Хо?              — М?              — Я люблю тебя. Знаю, что рано, знаю, что глупо, знаю, что у нас куча проблем — но я люблю, и ничего не могу с этим поделать.              Минхо молчал долго, очень долго, а потом прижал его крепче и ответил в макушку, в темно-синие волосы, пахнущие шампунем:              — И я тебя люблю.              Но Минхо не спал. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и слушая ровное дыхание парня рядом, который наконец провалился в глубокий, целебный сон после их разговора, после поцелуя, после всего, что случилось этой ночью. Рука Джисона лежала у него на груди — теплая, расслабленная, доверчивая. Хотелось лежать так вечно, забыв о мире, о проблемах, о пропавшем друге.              Но именно мысль о Хёнджине не давала покоя.              Где-то там, в темноте, его друг — единственный настоящий друг за всю его жизнь — боролся за существование. Ждал спасения. Надеялся на него. А Минхо лежал в теплой постели, целовался с любимым человеком и делал вид, что полиция справится сама.              Полиция не справлялась.              Частные детективы брали деньги и разводили руками.              Время уходило.              Минхо осторожно высвободился из объятий Джисона, стараясь не разбудить, натянул спортивные штаны, вышел на кухню и включил ноутбук. Экран осветил его лицо мертвенным голубоватым светом, отразившись в усталых глазах.              Он открыл папку с материалами по делу Хвана — всё, что удалось собрать за эти дни. Фотографии больницы. Скриншоты с камер. Список свидетелей. Распечатки звонков. Показания охранников.              Ничего Слепое пятно в двадцать минут, за которые человек просто исчез с лица земли.              — Я не верю, — прошептал он в тишину. — Так не бывает. Должно быть что-то.              Он углубился в просмотр, увеличивая каждую деталь на фотографиях, всматриваясь в тени, в отражения, в мельчайшие несоответствия. Кофе остыл в чашке, за окном начало светать, а он всё сидел, гипнотизируя экран, пока глаза не начали слезиться от напряжения. В шесть утра из спальни донесся шорох — Джи проснулся, почувствовав пустоту рядом, и через минуту появился на кухне, заспанный, взлохмаченный, с испуганным выражением лица, которое сменилось облегчением, когда он увидел Минхо.              — Ты чего не спишь? — голос его был хриплым со сна.              — Думаю, — Мин не отрывался от экрана. — Не могу больше ждать, Джисон. Полиция ничего не делает. Детективы бесполезны. Хёнджин там один, а мы тут сидим сложа руки.              Тот подошел, встал за его спиной, положил руки на плечи — массируя затекшие мышцы, снимая напряжение, которое накопилось за ночь.              — Что ты предлагаешь?              — Самому искать. Не ждать, пока кто-то что-то сделает, а взять всё в свои руки.              Тишина повисла на кухне. Джисон смотрел на него в отражении экрана, и в глазах его читалась борьба — страх за Минхо, за то, во что он ввяжется, и понимание, что остановить его невозможно.              — Я с тобой, — сказал он наконец. — Куда бы ты ни пошел, что бы ни делал — я с тобой.              Минхо развернулся на стуле, посмотрел на него снизу вверх — на этого человека, который сам еле держался на плаву, но был готов нырнуть в пучину вместе с ним.              В семь утра Ли позвонил Чанбину.              Тот ответил после второго гудка — голос спокойный, ровный, будто он не спал, а медитировал всю ночь.              — Слушаю.              — Чанбин, это Минхо. Нам нужна помощь.              Пауза. На том конце провода что-то скрипнуло — может быть, стул, может быть, дверь.              — Рассказывай.              Через час они встретились в маленьком кафе недалеко от квартиры Джи — месте, где подавали лучший кофе в районе и где было достаточно тихо, чтобы говорить, не боясь лишних ушей. Чанбин пришел первым — сидел за столиком у окна с чашкой американо и видом человека, который умеет ждать бесконечно долго.              Минхо и Джисон сели напротив. Бин окинул их внимательным взглядом — отметил синяки под глазами, напряженные плечи, сцепленные под столом руки — и кивнул, будто подтверждая свои догадки.              — Вы оба сейчас развалитесь, — сказал он без осуждения, просто констатируя факт. — Если продолжите в том же духе — долго не протянете.              — Мы знаем, — Минхо даже не пытался спорить. — Но не можем сидеть сложа руки.              — Поэтому я здесь. — Чанбин отхлебнул кофе. — Я умею слушать. И замечать детали. Военная школа. Давайте всё, что у вас есть.              Следующие два часа они раскладывали перед ним материалы — фотографии, распечатки, записи. Чанбин слушал молча, изредка задавая вопросы, которые Минхо даже в голову не приходили:              — Кто дежурил в охране в ту ночь? Конкретные имена.       — Были ли в больнице другие инциденты за последние дни?       — Кто посещал пациентов в том крыле?       — Есть ли записи с камер на парковке?              В какой-то момент он достал телефон, набрал номер и коротко бросил:              — Чонин, подъезжай. Адрес скину. Дело есть.              — Кто это? — спросил Джисон.              — Ян Чонин. Мой друг и лучший аналитик из всех, кого я знаю. Работал в военной разведке, пока не уволился по семейным обстоятельствам. Сейчас на фрилансе — помогает всяким отчаявшимся людям вроде вас. Если кто и найдет то, что упустила полиция — это он.              Ян Чонин появился через сорок минут — ворвался в кафе, как солнечный луч в пасмурный день. Высокий, худощавый, с вечной улыбкой на лице и глазами, в которых горел такой живой, такой искренний свет, что даже Минхо, привыкший к людям с подозрением и недоверием, невольно расслабился.              — Привет-привет! — Чонин плюхнулся на стул, протягивая руку сначала Минхо, потом Джисону. — Чанбин сказал, у вас проблема. Рассказывайте, я в деле!              — Ты даже не знаешь, в чем дело, — усмехнулся Чанбин.              — А какая разница? — Чонин пожал плечами. — Если друзьям Чанбина нужна помощь — я помогаю. Рассказывайте.              Джисон смотрел на него и чувствовал, как внутри оттаивает тот ледяной комок страха, который поселился там с момента исчезновения Хёнджина. Этот человек излучал такую уверенность, такое спокойствие, такую доброту, что рядом с ним невозможно было не верить в лучшее.              Ли еще раз пересказал всё — с самого начала, с той минуты, когда Хёнджин вышел покурить, до последнего сообщения с неизвестного номера: "Он жив. Пока".              Чонин слушал внимательно, не перебивая, только изредка кивая, а когда Минхо закончил, закрыл глаза на несколько секунд — переваривая информацию, раскладывая по полочкам в своей аналитической голове.              — Сообщение пришло с временного номера, — сказал он наконец. — Такие продают на рынках без документов. Вычислить отправителя почти невозможно. Но сам факт... Он знает, что вы ищете. Он следит за вами.              — Кто? — выдохнул Джисон.              — Пока не знаю. — парень открыл глаза, и в них больше не было той беззаботной легкости — только сосредоточенность хищника, почуявшего след. — Но знаю, где искать. Чанбин, помнишь ту историю с похищением в Тэгу два года назад? Там тоже были "слепые зоны" на камерах.              — Помню, — кивнул тот. — Система глушилок. Работает на определенном радиусе.              — Именно. — Чонин повернулся к Мину. — Ваш друг не просто исчез. Его забрали профессионалы. Которые знали, где встать, чтобы не попасть в объективы. Которые отключили камеру ровно настолько, чтобы вывести человека. Которые до сих пор играют с вами в кошки-мышки, присылая сообщения.              Минхо смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает холодная, тяжелая ярость.              — Вы можете его найти?              — Я могу попробовать. — Чонин улыбнулся — и в этой улыбке не было обычной легкости, только уверенность профессионала. — Но мне нужен доступ ко всем материалам. К данным с камер за неделю до исчезновения. К спискам персонала. К записям телефонных звонков в том районе. И время.              — Время есть? — спросил Джисон тихо.              — Не знаю, — честно ответил Ян. — Но чем быстрее начнем — тем больше шансов.              Они просидели в кафе до вечера. Чонин изучал материалы, задавал вопросы, делал пометки в своем планшете. Чанбин молчал, но его присутствие действовало успокаивающе — скала, на которую можно опереться. Минхо и Джисон держались друг за друга, чувствуя, как с каждой минутой надежда становится чуть ощутимее.              — Есть одна зацепка, — сказал Чонин, когда за окном стемнело. — Вон тот мужчина, — он ткнул пальцем в фотографию с больничной парковки, — стоит там каждую ночь. Видите? Тень под фонарем. Почти незаметно, но если присмотреться — он есть на всех снимках за неделю до исчезновения.              Минхо вгляделся — и правда, на нескольких фотографиях, среди машин и фонарей, угадывался человеческий силуэт. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но достаточно близко, чтобы понять — этот человек наблюдал.              — Сможете его найти?              — Попробую. — Чонин уже набирал что-то в телефоне. — У меня есть знакомый в городском архиве. Пробиваем по времени, по месту, по всему, что можно.              Чанбин поднялся, положил руку на плечо Минхо.              — Держитесь, — сказал он просто. — Мы его найдем. А вы пока... берегите друг друга. Вы теперь единственное, что у вас есть.              Когда они вышли из кафе, ночной Сеул встретил их огнями и шумом. Минхо сжал руку Джисона, чувствуя, как тот дрожит — то ли от холода, то ли от напряжения.              — Получится? — спросил Джисон тихо.              — Должно, — ответил Минхо. — Просто обязано.              Они пошли домой — через ночной город, через огни и тени, через страх и надежду.              ***              Они летели в Италию ночным рейсом, и Минхо впервые за долгое время видел, как Джисон спит по-настоящему — без вздрагиваний, без бормотания, без этих жутких моментов, когда он просыпался с криком, не понимая, где находится. Возможно, сказывалась усталость последних дней, возможно — надежда, которая зажглась после разговора с Чонином, а может быть, просто организм больше не мог выдерживать это бесконечное напряжение и взял свое.              Мин сидел рядом, глядя в иллюминатор на бескрайнюю черноту, и думал о том, что везет самого дорогого человека в самое пекло. К родственникам убитых. К людям, чья боль была свежей, как открытая рана. К тем, кто мог знать что-то, что полиция упустила, но вряд ли горел желанием делиться с двумя незнакомыми фигуристами из Кореи.              Чонин организовал встречу через какие-то свои каналы — Минхо не вдавался в детали, просто взял билеты, собрал вещи и посадил Хана в самолет, пока тот не успел передумать или снова провалиться в свои галлюцинации.              Рим встретил их солнцем и запахом кофе — тем самым, настоящим, который пьют на ходу у маленьких уличных киосков. Они взяли по чашке, сели в арендованную машину и поехали в пригород, где жила семья погибшей фигуристки — той самой, которую застрелили на их глазах, чья кровь смешалась с кровью Джисона на олимпийском льду.              Дом оказался маленьким, уютным, с увитым плющом фасадом и геранью на окнах. Такие дома снимают для кино, когда хотят показать итальянское счастье. Только счастья здесь давно не было.              Дверь открыла женщина лет пятидесяти — осунувшаяся, с глазами, которые видели слишком много, и седыми прядями в темных волосах. Она смотрела на них долго, изучающе, а потом молча отступила в сторону, впуская внутрь. В гостиной пахло ладаном и цветами — в углу стоял небольшой алтарь с фотографией девушки, улыбающейся, живой, такой, какой ее запомнили. Минхо сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. Джисон рядом замер, вцепившись в его руку так, что побелели костяшки.              — Вы хотели говорить о Лукреции, — голос женщины звучал ровно, без слез, без истерики — только бесконечная, вымороженная боль. — Я её мать. Спрашивайте.              Следующие два часа они слушали историю, от которой стыла кровь. О том, как Лукреция готовилась к Олимпиаде, как звонила за день до вылета, смеялась, говорила, что привезет золото. О том, как полиция пришла к ним через шесть часов после теракта — официально, с соболезнованиями, с обещаниями найти виновных. О том, как расследование застопорилось, как им перестали отвечать на звонки, как дело тихо легло под сукно.              — Они знают, кто это сделал, — сказала мать, глядя прямо в глаза Минхо. — Я не дура. Я вижу, когда мне врут, но им приказали молчать, потому что кому-то наверху это выгодно.              — Вы знаете кому? — спросил Минхо, чувствуя, как внутри закипает та самая холодная ярость, которая помогала ему выживать все эти годы.              — Нет. Но знаю, что перед Олимпиадой к Лукреции подходили какие-то люди. Она не рассказывала — сказала только, что "странные вопросы задавали". А через неделю ее не стало.              Джисон дернулся рядом, и Минхо почувствовал, как участился его пульс под пальцами.              — Какие вопросы? — голос Джисона прозвучал хрипло, почти неслышно.              — Не знаю. Она не говорила. Сказала только — "мама, не переживай, это работа". Какая работа? Она была фигуристкой, у нее не было другой работы.              Они уехали под вечер, пообещав матери, что не остановятся, что будут копать, что найдут правду. Она смотрела на них с той безнадежной благодарностью, которая бывает у людей, потерявших всё и не верящих уже ни во что.              В самолете обратно Джисон молчал. Сидел, уставившись в спинку переднего кресла, и молчал так долго, что Минхо начал беспокоиться.              — Эй, — позвал он тихо, касаясь его руки. — Ты как?              — Нормально, — ответил Джисон, но голос звучал как-то странно, отстраненно. — Просто думаю.              — О чем?              — О том, что мы чего-то не видим. Какой-то детали, которая всё объяснит. Чонин сказал — профессионалы. А теперь эта женщина говорит — странные люди, странные вопросы. Это не просто так.              Минхо хотел ответить, но в этот момент самолет тряхнуло на воздушной яме, и Джисон вдруг дернулся, зажмурился, схватившись за голову.              — Что? — Ли мгновенно напрягся. — Что случилось?              — Ничего... просто... — Хан дышал тяжело, рвано. — Просто показалось.              — Что показалось?              — Выстрелы. Я слышал выстрелы. И увидел... увидел оружие. В руках у кого-то, но не могу понять у кого.              Мин сжал его руку, притянул к себе, обнял, чувствуя, как дрожит это тело, как бьется сердце где-то под ребрами.              — Это просто глюк, — сказал он твердо, хотя внутри всё холодело. —Ты в безопасности.              — Я знаю, — Джисон выдохнул, расслабляясь в его объятиях. — Просто иногда... иногда они становятся слишком реальными.              Остаток полета он проспал — провалился в тревожную дремоту, из которой иногда вздрагивал и бормотал что-то неразборчивое. Минхо не сомкнул глаз, глядя на него и думая о том, что везет любимого человека не в безопасность, а прямиком в ад собственного сознания.              Сеул встретил их серым небом и моросящим дождем — той самой промозглой погодой, которая пробирает до костей и заставляет кутаться в куртки даже в помещении. Они взяли такси до квартиры, почти не разговаривая, каждый погруженный в свои мысли.              Джисон с самого прилета был сам не свой. Вертел головой, всматриваясь в прохожих, вздрагивал от каждого резкого звука, а когда они зашли в лифт, вдруг прижался к стене, глядя в угол с таким выражением, будто видел там что-то ужасное.              — Что там? — спросил Минхо, хотя уже знал ответ.              — Тень, — прошептал Джисон. — Смотрит на меня.              — Это просто тень от лампы. Смотри, я сейчас загорожу свет, и она исчезнет.              Он загородил лампу — и правда, тень исчезла, растворилась в ровном освещении лифта. Хан выдохнул, провел рукой по лицу, стирая испарину.              — Прости, — сказал он глухо. — Я справлюсь, просто нужно время.              — Ничего не нужно, — Ли взял его за руку. — Просто будь здесь.              Дома Хан сразу прошел в гостиную, к стене с фотографиями и нитями — к этому алтарю отчаяния, который они построили вместе. Сел на пол, уставился на разложенные бумаги, на лица, на факты, которые никак не хотели складываться в единую картину.              — Мы чего-то не видим, — повторил он свою мысль из самолета. — Какой-то детали. Смотри, — он ткнул пальцем в фотографию больничной парковки, где Чонин заметил тень наблюдателя. — Он стоит здесь каждую ночь. Зачем? Что он ждал?              Минхо опустился рядом, вглядываясь в снимок. И вдруг, совершенно неожиданно, Джи схватил другую фотографию — ту, где была запечатлена та самая итальянская фигуристка, Лукреция, за день до смерти.              — Смотри, — голос его дрожал, срываясь. — У нее в руках... это же... это же наша больница. Фон. Она была в нашей больнице?              Минхо присмотрелся — и правда, за спиной улыбающейся девушки угадывалось знакомое здание. Больница «Холтинг», та самая, где лечили спортсменов.              — Она приезжала в Корею? — Минхо лихорадочно соображал. — Зачем? Когда?              — Не знаю, — Джисон перебирал бумаги, и вдруг замер, глядя на одну из них с расширенными глазами. — Минхо... здесь... здесь написано, что она была в Сеуле за две недели до Олимпиады. Официально — на сборах, но сборов не было. Я проверял по федерации.              — То есть она приезжала тайно? — Ли чувствовал, как внутри закипает азарт охотника. — Зачем?              — Не знаю. — тот вдруг зажмурился, схватившись за голову. — О... опять...              — Что опять? — Мин мгновенно оказался рядом. — Джисон, посмотри на меня. Что ты видишь?              — Подвал, — голос Джисона звучал глухо, будто издалека. — Темнота. Стены бетонные. И... и Хёнджин. Он сидит в углу. Живой. Но... но он в цепях.              — Это глюк? — парень вцепился в его плечи, пытаясь удержать в реальности. — Скажи мне, это глюк?              — Не знаю! — Джисон открыл глаза, и в них плескалось такое безумие, что у Минхо похолодела спина. — Не знаю, Хо! Может быть, глюк. А может быть... может быть, это правда. Я не понимаю уже, где реальность, а где нет. Голова раскалывается.              Он зарылся пальцами в волосы, дернул, застонал от боли — и вдруг замер, глядя на свои руки. В них была зажата фотография Лукреции — та самая, где она улыбалась на фоне больницы.              — Подвал, — повторил Джисон, и голос его звучал как в трансе. — Я видел подвал. Там сыро, темно, пахнет плесенью. И цепи: тяжелые, ржавые. Хёнджин...              Минхо смотрел на него и чувствовал, как разрывается между надеждой и страхом. Если это правда — если Джисон каким-то невероятным образом видит то, что происходит с Хёнджином — значит, нужно действовать немедленно. Если это глюк — значит, болезнь прогрессирует, и ему нужна срочная помощь.              — Ты уверен? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.              — Нет, — честно ответил Джи. — Я ни в чем не уверен, но я видел это так же ясно, как вижу сейчас тебя.              В этот момент зазвонил телефон. Ли ответил, не отрывая взгляда от Джисона.              — Есть новости, — голос Чонина звучал возбужденно. — Нужно встретиться. Я нашел кое-что важное. Файлы нужно передать лично.              — Хорошо, — Минхо посмотрел на часы. — Через час. Где обычно?              — Да. Жду.              Он положил трубку и повернулся к Джисону. Тот сидел на полу, сжимая в руках фотографию мертвой девушки, и смотрел в одну точку — туда, где, возможно, видел то, чего не видел никто.              — Мне нужно ехать, — сказал Минхо, опускаясь перед ним на корточки. — Чонин что-то нашел, и это может быть важно.              — Езжай, — Джи кивнул, но взгляд его оставался отсутствующим.              — Ты как? Справишься один?              — Да. — Пауза. — Я просто посижу здесь. Подумаю.              Минхо смотрел на него и колебался. Каждая клетка тела кричала — не оставляй его одного. Но Чонин ждал, и файлы ждали, и Хёнджин, может быть, ждал где-то там.              — Я напою тебя отваром, — сказал он, поднимаясь. — Посидишь, успокоишься. Я вернусь быстро.              Он заварил крепкий отвар из трав, добавил побольше сахара и поставил чашку перед ним на журнальный столик.              — Пей, — сказал он мягко. — Я скоро.              Джисон посмотрел на него — долгим, странным взглядом, в котором смешались любовь, страх и что-то еще, чему Минхо не мог подобрать названия.              — Будь осторожен, — сказал он тихо. — Пожалуйста.              — Буду.              Минхо вышел, закрыл дверь, спустился в лифте, сел в машину и уехал. Он не знал, что видит Джисона в последний раз нормальным. Не знал, что чай останется нетронутым, а фотография — разорванной в клочья через час.              Он просто ехал на встречу, которая могла спасти Хёнджина.              А Хан сидел на полу и смотрел на чашку с чаем. Пар поднимался вверх, закручиваясь причудливыми узорами, и в этих узорах ему виделись лица: мать, Лукреция, Хёнджин. И еще одно — размытое, страшное, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты.              — Ты не настоящий, — прошептал Джисон, зажмуриваясь. — Тебя нет.              Когда он открыл глаза, комната изменилась.              Стены больше не были стенами — они превратились в бетон, сырой, покрытый плесенью, с потеками воды по углам. Пол стал холодным, каменным, и он вдруг понял, что сидит не на паркете, а на голом бетоне, и руки его скованы цепями, которые больно сдавливали кости и кожу. Боль пронзила словно всё тело разом, а в позвоночник словно вбили грозди.              — Нет, — выдохнул он, дергаясь. — Нет, это не по-настоящему. Это глюк! Минхо сказал — это глюк!              Но цепи не исчезали, а боль от металла, впивающегося в запястья, была настоящей. Холод — настоящим. Запах плесени — настоящим. Это было реальностью, которая сейчас напугала его. Вдруг всё, что было до этого, оказалось лишь пылью и его галлюцинацией, а на самом деле он всё время был тут и чувствовал всепоглощающую боль.              — Хёнджин! — закричал он в темноту. — Хёнджин, ты здесь?!              Тишина, а потом — стон. Тихий, едва слышный, но такой родной, что у Джисона оборвалось сердце.              Он рванулся, пытаясь встать, и вдруг комната снова изменилась. Он снова был в гостиной, на своем полу, с чашкой остывающего чая и фотографиями, разбросанными вокруг, но в ушах все еще звучал тот стон, и цепи все еще чувствовались на запястьях, хотя их не было.              — Господи, — прошептал Джисон, хватая фотографию Лукреции и сжимая ее так, что бумага смялась. — Господи, помоги мне.              Он попытался встать, но ноги не слушались. Попытался позвать на помощь, но голос сорвался на хрип. А потом тени в углу начали двигаться. Они выползали из всех углов сразу — черные, бесформенные, с длинными руками, тянущимися к нему. Джисон закричал, отбиваясь от них, но руки проходили сквозь пустоту, а тени становились все ближе, все реальнее, все страшнее, стали хватать его за кожу, волосы, царапать его глаза и лицо.              — Убирайтесь! — орал он, размахивая руками. — Убирайтесь!              Одна из теней приняла очертания человека — того самого, с размытым лицом, с оружием в руках. Джисон увидел ствол, направленный прямо на него, и зажмурился, ожидая выстрела. Выстрела не было, но когда он открыл глаза, тени окружили его плотным кольцом, и в их шепоте слышались голоса — мать, Хёнджин, Лукреция, еще десятки людей, которых он не знал, но чью боль чувствовал каждой клеткой.              — Прекратите, — взмолился он, зажимая уши. — Пожалуйста, прекратите!              Он рвал на себе волосы, царапал лицо, бился головой об пол — лишь бы заглушить этот шепот, лишь бы заставить тени исчезнуть. Но они не исчезали. Они становились все реальнее, пока голова доходила до точки кипения. Он чувствовал, словно в него стали втыкать иголки, а затем острая боль в пальцах. Хан посмотрел на руки, опутанные тенями, которые истекали кровью, а эти чёрные бесформенные пальцы, что были такими холодными и чужими, стали с упоением вырывать ему ногти с противным треском, оставляя разводы крови везде.              — Минхо! — закричал парень в отчаянии. — Минхо, помоги!              Джисон вскочил, заметался по комнате, сбивая мебель, разбрасывая бумаги, разрывая фотографии. Он не видел реальности — только тени, только цепи, только бетонные стены, которые смыкались вокруг него, душили, не давали дышать.              — Не подходите! — кричал он, хватая со стола ножницы, размахивая ими перед собой. — Я убью вас! Всех убью!              В этот момент дверь распахнулась с горохом.              На пороге стояли соседи — пожилая пара с третьего этажа, испуганные, бледные. За ними — консьерж, вызванный по телефону, а в глубине коридора уже мелькали синие проблесковые маячки — полиция, кого-то вызвали, кто-то услышал крики.              — Молодой человек, — консьерж шагнул вперед, протягивая руки. — Успокойтесь, пожалуйста. Положите ножницы.              — Не подходите! — заорал Джисон, пятясь к окну. — Вы не настоящие! Вы все тени! Убирайтесь!              — Вызовите психбригаду, — тихо сказал консьерж кому-то за спиной. — Быстро.              Дальше всё было как в тумане. Люди в форме, которые пытались говорить спокойно, но двигались слишком резко. Чьи-то руки, схватившие его за плечи. Иголка, вонзившаяся в вену. Темнота, накрывшая сознание спасительным одеялом.              А потом — тишина.              Минхо вернулся через час. Чонин передал файлы, рассказал о новых зацепках, пообещал копать дальше. В груди теплилась надежда — впервые за долгое время настоящая, живая надежда.              Он поднялся на лифте, открыл дверь ключом и замер на пороге. Квартира была разгромлена: стулья перевернуты, фотографии разорваны, нити на стене оборваны. На полу — осколки чашки и пятна крови.              — Джисон? — позвал Минхо, чувствуя, как холодеет внутри. — Джисон!              Тишина.              В коридоре послышались шаги — соседи, те самые, что вызвали полицию. Женщина смотрела на него с сочувствием и страхом одновременно.              — Молодой человек, — начала она тихо. — Вашего друга... его увезли. Психбригада. Он был не в себе, кричал, кидался на стены. Мы вызвали, потому что думали, что он себя убьет.              Ли смотрел на нее и не верил. Мир рушился в очередной раз, разлетался на осколки, из которых уже невозможно было собрать ничего целого.              — Куда? — голос его звучал хрипло, чужим. — Куда его увезли?              — В психиатрическую больницу. В Чхоннёнри, кажется. Скорая сказала — там острые состояния принимают.              Минхо развернулся и побежал вниз по лестнице, через холл, к машине. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах темнело от ужаса, от отчаяния, от этой бесконечной, непереносимой боли.              Он оставил его одного. Не уследил. Не уберег. Идиот!              И теперь Хёнджин был в цепях где-то в подвале, а Джисон — в психушке, и Минхо остался один. Совсем один, посреди этого разваливающегося мира, сжимая в руках файлы, которые могли бы спасти одного, но не могли спасти другого.              Город мелькал за окном, растворяясь в слезах, которые Минхо не позволял себе пролить.