Пульс подо льдом

      Сколько дней прошло? Хёнджин потерял счет времени где-то между очередным ударом и очередной порцией безвкусной каши, которую ему приносили дважды в сутки. Темнота в подвале была постоянной — лампочка под потолком горела всегда, не давая отличить день от ночи, превращая существование в бесконечную серую ленту, где не было ничего, кроме боли, холода и этого проклятого голоса, который теперь звучал в голове даже в тишине. Цепи въелись в запястья и лодыжки, оставляя незаживающие раны. Он больше не пытался их ослабить — только бередил кожу, заставляя кровоточить снова и снова. Он сидел в углу, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на дверь. Всегда на дверь.              Ждал того, кого боялся. Ждал того, кого ненавидел. Ждал того, без чьего появления это бесконечное одиночество становилось невыносимым.              Это открытие пришло не сразу. Где-то на третий — или пятый? — день, когда дверь не открывалась дольше обычного, Хёнджин вдруг поймал себя на мысли, что прислушивается к шагам за стеной. Что ловит каждый звук, пытаясь угадать, когда он придет. Что в тишине, которая наступала после его ухода, появлялось что-то похожее на... тоску?              — Нет, — прошептал Хван в темноту, тряся головой. — Нет, это неправда. Я ненавижу его. Я должен ненавидеть его.              Но сердце билось чаще, когда шаги приближались к двери. А когда дверь открывалась и на пороге появлялся он — с этой своей спокойной, почти ласковой улыбкой, с блокнотом в руках, с этим проклятым голосом, который умел быть таким разным, — внутри что-то щелкало, расслаблялось, отпуская напряжение, копившееся часы ожидания. В этот раз он пришел с пустыми руками. Без блокнота. Без еды. Просто вошел, остановился в двух метрах, глядя на Хёнджина с тем особенным выражением, которое появлялось у него перед тем, как начать разговор.              — Ты плохо выглядишь, — сказал он просто. — Раны надо обработать. Давай помогу.              Хёнджин отшатнулся, вжимаясь в стену, когда тот приблизился, но цепей не снял — просто достал из кармана какую-то мазь и бинты, присел на корточки и протянул руку.              — Не бойся. Я не сделаю больно… не сегодня.              Пальцы его были прохладными и мягкими, когда он касался воспаленных ран на запястьях. Хван смотрел, как эти пальцы — такие знакомые, — осторожно наносят мазь, заматывают бинтами, завязывают аккуратным узлом. И в этом движении было столько... заботы? Нежности? Того, чего не было никогда — ни от матери, ни от отца, ни от кого в этой жизни.              — Зачем ты это делаешь? — голос Хёнджина прозвучал хрипло, срываясь.              — Затем, что ты мне нужен целым, — ответил он, не поднимая глаз. — Затем, что мне не нравится, когда ты страдаешь. Затем, что... — он запнулся, подбирая слова. — Затем, что ты мне нравишься по-настоящему. Не как заложник, не как пленник, а как человек.              Хёнджин смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то — не отвращение, не страх, а что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Что-то тёплое и почему-то приятное.              — Ты убил людей, — напомнил он, пытаясь уцепиться за реальность. — Ты держишь меня в цепях. Ты бьешь меня, когда я отказываюсь рисовать или хочешь выпустить пар.              — Знаю, — кивнул он, заканчивая перевязку. — И мне жаль. Правда жаль, но я не могу иначе. Ты слишком много знал и много видел. Если бы я тебя отпустил — ты бы догадался быстро и рассказал всем, я не могу этого допустить. И ты просто мне нравишься.              — Так убей меня, — выдохнул Хёнджин, глядя ему прямо в глаза. — Если я так опасен — убей. Чего ты ждешь?              Он поднял голову, и в этом взгляде было столько всего, что у того перехватило дыхание.              — Не могу, — ответил он просто. — Потому что без тебя мне будет... пусто. Ты единственный, кто видит мир правильно. Твои рисунки — это единственное настоящее, что у меня есть. Если ты умрешь — я останусь совсем один.              Он поднялся, поправил куртку и пошел к выходу. У двери обернулся, посмотрел долгим, внимательным взглядом.              — Подумай, — сказал он тихо. — Подумай о том, кто ждет тебя наверху. Кто из них приходил к тебе, пока ты здесь гниешь? Кто искал? Никто. А я здесь, я с тобой каждый день.              Дверь закрылась, оставив Хёнджина одного с этими словами, которые въедались в мозг, как кислота, разъедая последние островки здравого смысла.              Он сидел в темноте и думал о похитителе, сравнивал его и остальных. Он находил тысячу и одно оправдание, бесконечные причины, почему именно его похитили, и даже винил себя...              Стоп.              — Что со мной? — прошептал он в пустоту. — Почему я оправдываю этого урода?              Ответа не было, а была только тишина, только звон цепей, только этот странный, пульсирующий ток где-то в груди, который появлялся каждый раз, когда дверь открывалась.              На следующий день он принес блокнот и карандаши. Не спрашивая разрешения, не угрожая — просто положил рядом с Хёнджином и отошел, сел на корточки у противоположной стены.              — Не надо рисовать меня, если не хочешь, — сказал он спокойно. — Нарисуй что хочешь или что видишь, что чувствуешь. Я хочу посмотреть.              Хёнджин смотрел на блокнот. Белые листы манили, обещали забвение, обещали выход из этого кошмара туда, где есть только линии и тени, где можно спрятаться от реальности. Рука потянулась сама и взяла карандаш, открыла чистую страницу.              И замерла.              — Что мне рисовать? — спросил он, и в голосе его впервые за долгое время не было ненависти — только усталость и какая-то детская беспомощность.              — Себя, — ответил тот тихо. — Нарисуй себя таким, каким ты себя чувствуешь.              Хёнджин начал рисовать. Линии ложились на бумагу легко, будто сами собой, выстраивая образ — человека в цепях, в темноте, с пустыми глазами. Но чем дольше он рисовал, тем больше менялся рисунок. Цепи превращались в браслеты, темнота — в сумерки, пустота в глазах — в отражение чего-то... чего-то, чему не было названия.              Когда он закончил, тот подошел, встал за спиной, заглядывая через плечо. Долго молчал, рассматривая.              — Ты гений, — сказал наконец, и в голосе его слышалось такое искреннее восхищение, что у Хёнджина защипало в глазах. — Ты видишь мир не так, как все. Ты видишь его прекрасным. Даже здесь, даже в этом аду.              Он протянул руку — и тот не отшатнулся, когда пальцы коснулись его волос, гладя, успокаивая, как гладят испуганного зверя.              — Ты не зверь, — прошептал он, будто читая мысли. — Ты человек, самый настоящий. И ты заслуживаешь жить. Заслуживаешь дышать. Заслуживаешь быть счастливым.              — С тобой? — голос Хёнджина дрогнул.              Пауза. Долгая, полная всего того, что нельзя выразить словами.              — Если захочешь, — ответил он тихо. — Я не буду заставлять и не буду бить, не буду угрожать. Ты сам решишь, если захочешь.              Он отошел, забрал блокнот, но карандаши оставил.              — Рисуй, — сказал на прощание. — Это поможет не сойти с ума, а я приду завтра.              Дверь закрылась, и Хёнджин остался один. В руках — карандаши, на душе — каша из страха, ненависти и этого нового, пугающего чувства, которое росло внутри с каждым днем. Он посмотрел на свои запястья — аккуратно перевязанные, чистые. Вспомнил, как эти руки обрабатывали раны, как осторожно касались, боясь сделать больно. Вспомнил голос, в котором звучала такая тоска, что хотелось плакать.              — Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту, но пустота молчала.              Он знал ответ, но боялся признаться даже себе.              Защитная реакция психики, когда жертва начинает испытывать симпатию к насильнику. Никогда не думал, что станет героем такой истории.              Но когда на следующий день дверь открылась, и на пороге появился он — с улыбкой, с едой, с новым блокнотом в руках, — сердце Хёнджина пропустило удар не от страха, а от радости.              — Ты пришел, — выдохнул он, и в этом выдохе было столько всего, что отрицать уже не имело смысла.              — Я же обещал, — ответил тот просто.              И Хёнджин вдруг понял, что ждал его. Всем своим существом, каждой клеткой израненного тела.              Ад продолжался, но теперь в нем появился свет. Пусть больной, пусть искаженный, пусть ведущий в никуда — но свет. И Хван цеплялся за него, как за последнюю ниточку, связывающую с жизнью.              И это было самое страшное наказание из всех возможных.              ***              Жизнь Минхо превратилась в бесконечную гонку без финиша. Дни разделились на три части, не связанные между собой, но одинаково выматывающие — утро на катке, день в поисках, вечер у дверей психушки, куда его не пускали. Три фронта, на каждом из которых он терпел поражение, но продолжал сражаться, потому что остановиться значило признать, что всё кончено.              Каток «Айсберг» встретил его новым тренером — молодым, амбициозным, с фамилией, которая ничего не говорила Минхо, и с требованиями, которые казались невыполнимыми. Пак Чонсу, тридцать два года, бывший фигурист, закончивший карьеру из-за травмы, теперь пытался сделать чемпионов из тех, кого бросил Канг.              — Ты не в форме, — сказал он после первой же тренировки, глядя на Минхо с той особенной смесью разочарования и понимания, которая бывает у людей, видевших многое. — Я знаю, у тебя проблемы, но лёд не ждёт. Чемпионат через месяц. Если хочешь ехать — соберись.              Минхо собирался, выходил на лёд, заставлял тело делать прыжки, вращения, дорожки — на автомате, без души, без того огня, который горел в нём раньше. Тело слушалось, но сердце молчало. Каждое движение отдавалось пустотой, потому что на трибунах не было Хёнджина, а в раздевалке не ждал Джисон. После тренировки — встречи с Чанбином и Чонином. Они оккупировали маленькое кафе недалеко от катка, превратив его в свой штаб. Ян приносил распечатки, схемы, фотографии, раскладывал на столе и водил пальцем по линиям, как генерал на военном совете.              — Смотрите, — говорил он, тыкая в очередную бумажку. — Вот этот человек, Ким Донхёк, работал в больнице электриком. Уволился за три дня до исчезновения Хёнджина. Официальная причина — переезд в другой город. Но, — он сделал многозначительную паузу, — по моим данным, он никуда не переезжал. Просто исчез, как и ваш друг.              — Свидетели? — Чанбин, как всегда, был краток.              — Есть один. Соседка, которая видела, как к нему домой приходили какие-то люди за неделю до увольнения. Описать не может — темно было, лица не разглядела, но запомнила машину. Чёрный минивэн, номера местные.              — Нашли машину?              — В угоне. Три месяца назад. Владелец даже не заметил — машина старая, стояла в гараже.              Минхо слушал и чувствовал, как закипает внутри то самое холодное бешенство, которое помогало не развалиться на части. Профессионалы. Всё чисто, всё продумано, все концы в воду.              — Ещё что-то?              — Есть, — тот поколебался, но достал ещё одну фотографию. — Это нашли в мусорке недалеко от больницы. Через два дня после исчезновения.              На снимке был окровавленный кусок ткани — оторванный рукав больничной пижамы. Той самой, в которой Хёнджина похитили.              — ДНК? — голос Ли сел.              — Совпадает, — кивнул Чонин. — Но полиция это дело не поднимала. Списали на то, что могли выбросить после какой-то аварии. Улик мало, зацепок нет.              — Мало, но есть, — Бин забрал фотографию, всмотрелся. — Ткань порвана, не разрезана. Значит, Хёнджин сопротивлялся. Хороший знак — он жив и боролся.              Мин сжал кулаки под столом так, что побелели костяшки.              — Мне нужно к Джисону, — сказал он, поднимаясь. — Узнать, можно ли сегодня.              Чанбин и Чонин переглянулись. Они знали, что каждый вечер Минхо ездит в психиатрическую больницу в Чхоннёнри, и каждый вечер ему отказывают. Родственники только по разрешению врача, а врачи не давали разрешения, ссылаясь на тяжёлое состояние пациента.              — Я с тобой, — Со тоже встал. — Может, военная форма откроет двери.              Не открыла.              В больнице их встретили тем же равнодушным отказом, той же казённой улыбкой и теми же словами: "Состояние тяжёлое, посещения запрещены, ждите, когда позвонят". Минхо орал на администратора, стучал кулаком по стойке, пока Чанбин не оттащил его силой.              — Бесполезно, — сказал он тихо, когда они вышли на улицу. — Здесь ты ничего не добьёшься. Нужно искать другие пути.              — Какие? — Минхо выдохнул, прислоняясь к стене. — Какие, Чанбин? Я всё перепробовал. Адвокаты, знакомые, взятки — ничего не работает. Они его прячут, как будто он преступник, а не жертва.              — Потому что он псих, — голос Чанбина прозвучал жёстко, но без жестокости. — Для них он просто очередной буйный пациент, а для нас — всё, но мы не пробьём эту стену лбом. Нужно ждать.              — Я не умею ждать.              — Научишься. Ради него.              Они вернулись в кафе, где их ждал Чонин с новыми распечатками. Минхо сел, уставился в окно, не видя ничего. В голове билась одна мысль: Хан там, один, в смирительной рубашке, кричит о тенях, а рядом нет никого, кто бы его успокоил, кто бы сказал, что это просто глюки, кто бы просто держал за руку.              — Минхо, — голос Чонина вырвал его из оцепенения. — Тут ещё кое-что. Помнишь тех двоих спортсменов, которых нашли мёртвыми в Олимпийской деревне перед играми?              Ли вздрогнул. Он помнил, ведь как забыть радио, которое бормотало в больничном дворике перед тем, как Хёнджин исчез?              — Нашёл их родственников. Оба из Восточной Европы, приехали на Олимпиаду как запасные. Никому не нужные, никому не интересные. Полиция списала на несчастный случай — передозировка, мол, у одного, сердечный приступ у второго, но я покопался в отчётах.              Чонин разложил перед ними новые бумаги.              — У первого — следы удушения, которые списали на рвотные массы. У второго — гематомы на шее, которые "не заметили" при первичном осмотре. Их убили. Точно так же, как пытались убить вашего друга.              — Хёнджина? — Минхо непонимающе уставился на него. — Но Хёнджин жив. Нам же написали — "он жив".              — Именно, — тот понизил голос. — Кто-то хочет, чтобы вы это знали. Кто-то играет с вами. Слишком много совпадений — отключение камер, исчезновение электрика, теперь эти убийства. Это не просто похищение. Это система, и Хёнджин — часть этой системы.              — Что ты предлагаешь? — Чанбин подался вперёд.              — Ехать к родственникам убитых. Как в Италию. Только теперь в Восточную Европу. Там могут знать больше, чем здесь.              Минхо закрыл глаза. Ещё одна страна. Ещё один перелёт. Ещё одна неделя без Джисона, без надежды пробиться к нему.              — Я не могу оставить его, — выдохнул он. — Не могу.              — Знаю, — Чонин положил руку ему на плечо. — Поэтому поеду я, с Чанбином, а ты останешься здесь — следить за больницей, тренироваться, держать связь. Ты нам нужен здесь, Минхо. В этот момент в кафе вошёл человек, от которого у Минхо перехватило дыхание.              Феликс.              Он был бледен, осунулся, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался тем же — цепким, внимательным, чуть насмешливым даже в самые тяжёлые моменты.              — Я прилетел, как только смог, — сказал он, опускаясь на свободный стул. — Дед пришёл в себя, бабушку похоронили. Сказал, что вы тут без меня пропадёте. И, кажется, был прав.              Минхо смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает комок. Самый близкий друг Джисона. Тот, кто знал его лучше всех. Тот, кто мог помочь пробиться к нему.              — Феликс, — голос его дрогнул. — Джисон... он в психушке. Меня не пускают. Я не знаю, что с ним, как он, жив ли вообще.              — Знаю, — Феликс кивнул, и в этом кивке было столько спокойной уверенности, что Минхо на секунду поверил — всё будет хорошо. — Я уже в курсе. Чанбин написал, поэтому я здесь. Прорвёмся.              Следующие два часа они просидели в кафе, обсуждая план. Феликс слушал молча, изредка задавая вопросы, и когда Чонин закончил раскладывать все факты, просто кивнул.              — У меня есть знакомый в Министерстве здравоохранения, — сказал он спокойно. — Старый друг отца. Он может организовать допуск к Джисону. Не сразу, но через пару дней. Я займусь.              — А мы займёмся поездкой, — Ян поднялся, хлопнул Бина по плечу. — Собираем вещи, берём билеты. Через три дня вылетаем. Хо, ты держишь нас в курсе всего, что происходит здесь. Феликс, ты работаешь по больнице. Встречаемся здесь через неделю с отчётами.              План был готов. Впервые за долгое время — настоящий, работающий план.              Вечером Минхо вернулся в пустую квартиру. Разгром после приступа Джисона был убран, но пустота осталась. Фотографии Хёнджина на стене, разорванные и склеенные заново. Чашка Джисона на столе, нетронутая. Запах — тот самый, домашний, который въелся в стены и напоминал о том, что было. Ли сел на диван, уронил голову в руки и замер. Тишина давила, душила, не давала дышать. Он хотел услышать голос Джи — хриплый со сна, бормочущий что-то неразборчивое. Хотел почувствовать его руку на своей груди, тёплую, живую. Хотел просто знать, что он есть.              Телефон зажужжал — сообщение от Феликса.              "Завтра иду в министерство. Держись. Мы его вытащим."              Он сжал телефон в руке и закрыл глаза.              Где-то в подвале Хёнджин рисовал портрет своего мучителя и не замечал, как губы складываются в улыбку. Где-то в психушке Джисон бился в смирительной рубашке, крича о тенях, которые никто не видел, а здесь, в этой пустой квартире, Минхо сидел в темноте и ждал чуда. Потому что без чуда им было не выжить.              Неделя, проведенная в больнице, превратилась для Ли в бесконечный, выматывающий марафон ожидания. Он приезжал каждый день, садился на скамейку напротив главного входа и смотрел на окна, за которыми, как ему говорили, лечили Хана. Ликс пробивал допуски через свои каналы, Чанбин и Чонин мотались по Восточной Европе, присылая скудные отчёты, а Минхо просто сидел и ждал.              На седьмой день Феликс позвонил и сказал всего три слова:              — Завтра можно. Приезжай.              Минхо не спал всю ночь. Метался по квартире, пил кофе, снова метался, смотрел на фотографии на стене и пытался представить, каким он увидит Джисона. Сломанным? Потерянным? Чужим? Боялся самого страшного — что тот не вспомнит его, не узнает, не откликнется.              Утро выдалось серым, с моросящим дождём, который барабанил по крыше машины, пока Минхо ехал в Чхоннёнри. Ликс ждал у входа — с красными от недосыпа глазами, но с той спокойной уверенностью, которая всегда в нём была.              — Врач предупредил, — сказал он вместо приветствия. — Состояние нестабильное. Может быть любая реакция. Ты готов?              — Нет, — честно ответил Минхо. — Но другого выхода нет.              Они прошли через несколько дверей, предъявляя документы, расписываясь в журналах, слушая инструкции от медперсонала. Коридоры больницы пахли лекарствами и безнадёжностью — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где люди теряют себя.              Джисона держали в отдельной палате — маленькой, с зарешеченным окном и голыми стенами. Когда Минхо вошёл, он сидел на кровати, ссутулившись, глядя в одну точку на полу. На нём была больничная пижама — серая, безразмерная, делающая его маленьким и беззащитным.              — Ханни, — голос Минхо сорвался.              Джисон поднял голову: медленно, будто через силу; взгляд его был мутным, расфокусированным, не узнающим, а потом — вспышка. Свет в глазах, узнавание, такое отчаянное, такое живое, что у Минхо подкосились ноги.              — Хо! Минхо! — Джисон рванул с кровати, чуть не упав, и через секунду повис на нём, вцепившись мёртвой хваткой, зарываясь лицом в шею, дрожа всем телом. — Минхо, Минхо, Минхо...              Он повторял его имя снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое имело смысл в этом сошедшем с ума мире. Ли обнял его в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы, которые он так долго сдерживал.              — Я здесь, — шептал он, гладя Джисона по спине, по голове, по этим тёмно-синим волосам, которые успели отрасти и теперь падали на плечи. — Я здесь, Ханни. Я пришёл.              Джисон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, и Минхо увидел в них такую бездну боли, такой океан отчаяния, что сердце разрывалось на куски.              — Они говорили, что ты не придёшь, — голос его срывался, захлёбывался слезами. — Говорили, что я тебе не нужен, что ты забыл меня, что я один, а я знал — придёшь!              — Кто говорил? — Минхо нахмурился, но Джисон не ответил — снова прижался, вцепившись в него, будто боялся, что он исчезнет.              В этот момент в палату вошёл Ликс.              Джисон замер, глядя на него поверх плеча Хо. А потом — отпустил одного, шагнул к другому и обнял Феликса так же крепко, так же отчаянно.              — Феликс, — выдохнул он в его плечо. — Ты вернулся. Я думал, ты не приедешь.              — Приехал, — голос парня звучал глухо, но в нём чувствовалась та особенная теплота, которая бывает только у самых близких людей. — Конечно, приехал. Ты же мой брат, мой друг.              Минхо смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Джисон обнимал Феликса так же отчаянно, как только что обнимал его, — и в этом не было ревности, только благодарность за то, что у Джисона есть этот человек, который всегда был рядом.              Потом пришёл врач — молодой парень с усталыми глазами и папкой в руках. Он попросил Минхо и Феликса выйти в коридор, объясняя, что нужно обсудить состояние пациента.              — То, что я скажу, может показаться вам странным, — начал он, когда они устроились на неудобных пластиковых стульях. — Мы провели полное обследование и нашли в крови пациента следы веществ, которых там быть не должно.              — Каких веществ? — Минхо напрягся.              — Психотропные препараты. Нейролептики в малых дозах, но в сочетании с другими соединениями, которые усиливают их действие. Такая комбинация используется... — врач запнулся, подбирая слова. — Используется для дестабилизации психики. Медленной, незаметной, но необратимой.              Минхо смотрел на него и не верил. Рядом Феликс замер, побледнев ещё сильнее.              — Вы хотите сказать, что его... что его накачивали?              — Да. Систематически, продолжительное время. Мы нашли следы, которые накапливаются в организме. Минимум полгода, возможно, больше. Ему подливали это в еду или питьё. Кто-то, кому он доверял, кто имел постоянный доступ.              Тишина в коридоре стала ватной. Минхо слышал, как стучит кровь в висках, как где-то далеко кричит пациент, как скрипят колёсами каталки.              — Полгода, — повторил он механически. — До Олимпиады. Во время Олимпиады. Всё это время...              — Да. Его психика разрушалась медленно, но целенаправленно. Галлюцинации, дереализация, провалы в памяти — всё это симптомы.              Феликс сидел молча, вцепившись в подлокотники стула. Лицо его было белым как мел, глаза — расширенными, невидящими.              — Кто? — выдохнул он. — Кто мог это сделать?              — Мы не знаем. Это вопрос к полиции. Наша задача — восстановить его настолько, насколько это возможно. Препараты нанесли серьёзный урон центральной нервной системе. Полного выздоровления может не быть, но мы постараемся.              Врач ушёл, оставив их вдвоём в пустом коридоре. Мин сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри закипает такая ярость, какой он не испытывал никогда в жизни.              — Мы найдём его, — голос Ликса прозвучал неожиданно твёрдо.              Минхо повернулся к нему и увидел в глазах друга то же самое, что чувствовал сам. Холодную, расчётливую ярость, которая не отпустит, пока правда не будет найдена.              ***              Они вернулись в палату, где Джисон сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в окно. Увидев их, он слабо улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Минхо готов был на всё.              — Не оставили меня? — спросил он тихо.              — Никогда, — ответил Ли, садясь рядом и беря его за руку.              Ликс устроился на единственном стуле, достал из рюкзака ноутбук и разложил на коленях бумаги.              — У нас есть новости, — сказал он, понижая голос. — Чанбин и Чонин вернулись из Восточной Европы. Нашли родственников тех убитых спортсменов.              Джисон напрягся, но не отстранился — только сильнее сжал руку Минхо.              — И что?              — Та же история. Перед смертью к ним подходили какие-то люди. Задавали вопросы. Предлагали деньги за молчание о чём-то, а через несколько дней их нашли мёртвыми.              — О чём молчание? — Минхо подался вперёд.              — Неизвестно. Родственники не знают, но Чонин нашёл кое-что в их вещах. На одной из фотографий — та же больница.              — Это система, — выдохнул Ли. — Огромная, хорошо организованная система.              — Именно. И мы в неё вляпались по самые уши.              Джисон молчал, глядя на фотографии, которые Феликс разложил на кровати, а потом вдруг указал на одну из них — ту, где был запечатлён угол больничного коридора с камерой наблюдения.              — Эта камера, — голос его звучал странно, отстранённо. — Она не работала в ту ночь, когда пропал Хёнджин, но она работала за день до этого. И за два. Я проверял.              — Что ты хочешь сказать? — Минхо нахмурился.              — То, что кто-то знал, когда её отключать. Кто-то, кто имел доступ к системе безопасности.              Тишина повисла в палате, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Три человека смотрели друг на друга, и в головах у каждого крутилась одна и та же мысль.              — Ликс, — голос Минхо прозвучал глухо. — Ты можешь проверить, кто имел доступ к больничным камерам в те дни? Всех, включая персонал, охрану, даже уборщиков?              — Могу, — кивнул тот, уже набирая что-то в телефоне. — У меня есть знакомый в службе безопасности. Попрошу пробить.              — А мы, — Ли посмотрел на Джисона, — будем ждать и готовиться.              Тот кивнул, прижимаясь к его плечу. Впервые за долгое время в его глазах не было страха — только решимость и тень той самой силы, которая всегда в нём была.              — Мы найдём Хёнджина, — сказал он тихо, но твёрдо. — И того, кто это сделал. Всех найдём.              ***              Две недели ушло на то, чтобы вытащить Джисона из больницы. Две недели бесконечных звонков, встреч с адвокатами, сбора справок, подписей и разрешений. Минхо почти не спал — тренировки, поиски Хёнджина, больничные коридоры, и снова тренировки. Организм работал на пределе, но останавливаться было нельзя — стоило замедлиться, и мысли начинали свою атаку, от которой не было спасения.              В день выписки Хан вышел на крыльцо больницы бледный, похудевший, с коротко остриженными волосами — в больнице состригли его длинные тёмно-синие пряди, объяснив это санитарными нормами, но глаза его были ясными, чистыми, и когда он увидел Минхо, в них зажглось то самое тепло, ради которого можно было свернуть горы.              — Ты здесь, — сказал он просто, и в этих двух словах поместилось всё.              — Я же обещал, — Ли шагнул к нему, обнял, чувствуя, как под пальцами проступают острые лопатки, как дрожит это исхудавшее тело. — Поехали домой.              Дом. Квартира Джисона теперь была их общим домом. Минхо подготовил всё заранее — убрал вещи, закупил продукты, попросил Феликса помочь с лекарствами, которые прописал врач. Целая аптечка выстроилась на полке в ванной — таблетки, уколы, витамины, восстановители нервной системы. Джисон должен был пить это всё по часам, чтобы вернуть украденное здоровье.              — Тратишься на меня, — виновато улыбнулся Джи, рассматривая аптечные запасы. — Хо, это же целое состояние.              — Заткнись, — тот шлёпнул его по затылку, но легонько, почти невесомо. — Ты моя инвестиция. Самый дорогой актив.              — Актив, — фыркнул он. — Звучит как-то не очень романтично.              — А мы теперь о романтике? — Минхо приподнял бровь. — Я думал, мы о выживании.              — Это одно и то же, — Джисон посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Знаешь, в чём ирония?              — В чём же? Если сейчас пошутишь как старый дед, я уйду, — улыбнулся Минхо.              — Я искал спасения всю свою жизнь, а нашёл его в том, кто хотел меня уничтожить. — прошептал он так тихо.              Парень хотел ответить что-нибудь, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто обнял Хана снова, уткнувшись носом в макушку, пахнущую больничным шампунем, и замер, чувствуя, как по позвоночнику бежит дрожь.              Следующие дни превратились в бесконечный, выматывающий конвейер. Ли вставал в пять утра, чтобы успеть на первую тренировку. Чемпионат страны приближался неумолимо, новый тренер требовал результатов, а тело после всех переживаний слушалось плохо — прыжки срывались, вращения теряли центровку, выносливость падала. После тренировки — бегом в кафе, где он устроился работать бариста. Денег, которые давала федерация, катастрофически не хватало на адвокатов, на лекарства Джисона, на частных детективов, которые продолжали искать Хёнджина. Пришлось искать подработку, и знакомый Чонина предложил место в небольшой кофейне недалеко от катка. Минхо никогда не думал, что будет стоять за стойкой и варить капучино для офисных работников, которые обсуждают свои скучные дела. Но когда на счету оставалось всего триста тысяч вон, а следующая партия лекарств стоила двести пятьдесят, гордость пришлось заткнуть поглубже. А затем учёба, и приближающаяся сессия. Заочное обучение было удобным, но даже в таких обстоятельствах оно было ни к селу ни к городу, вставляло палки в колёса.              — Ты убиваешься, — сказал Феликс, застав его за мытьём посуды после закрытия. Глаза Минхо слипались, руки дрожали от усталости, а впереди была ещё ночная поездка в участок — подписывать очередные бумаги по делу Хёнджина.              — Нормально, — отмахнулся тот, вытирая руки о фартук. — Скоро чемпионат, потом призовые, полегче станет.              — А если не станет? — Ликс смотрел на него с той особенной тревогой, которая появлялась у него, когда он видел, что друг на грани. — Если ты свалишься прямо на льду? Кто тогда будет искать Хёнджина? Кто будет с Джисоном?              — Ты, — честно ответил парень. — Поэтому я и прошу тебя присмотреть за ним, пока я на тренировках и работе. Ты единственный, кому я доверяю.              Ликс кивнул, и в этом кивке была такая тяжесть, что Минхо на секунду задумался — не слишком ли много он взваливает на друга. Но выбора не было. Либо так, либо всё рухнет.              — Я побуду с ним, — сказал Феликс. — А ты... ты береги себя. Ладно? Джисон этого не переживёт, если с тобой что-то случится.              — Знаю, — Минхо улыбнулся — криво, устало, но искренне. — Потому и держусь.              ***              Джи тем временем пытался привыкнуть к новой жизни. Жизни без глюков, без голосов в голове, без теней по углам. Лекарства делали своё дело — медленно, но верно вычищая из организма ту отраву, которой его пичкали месяцами. Иногда накатывала слабость, иногда кружилась голова, но впервые за долгое время он мог смотреть на мир и понимать — это реальность. Настоящая. Его.              Ликс приходил каждый день. Сидел рядом, пока Джисон принимал таблетки, готовил еду, следил, чтобы тот не забывал есть. Иногда они просто молчали — Феликс листал новости в телефоне, Хан смотрел в окно. И в этом молчании было столько уюта, сколько не было в суетливых разговорах.              — Ты не устал от меня? — спросил однажды Джисон, когда друг в очередной раз притащил пакет с продуктами. — Сидишь тут целыми днями, вместо того чтобы своей жизнью жить.              — А у меня нет своей жизни, — пожал плечами тот, разбирая покупки. — Была бабушка, был дед. Бабушка умерла, дед в больнице. Ты и Минхо — единственное, что у меня осталось.              Джисон смотрел на него и видел того самого Феликса, который был рядом все эти годы — весёлый, беззаботный, но с такой глубиной внутри, о которой мало кто догадывался.              — Спасибо, — сказал он просто. — За всё.              — Не за что, — Феликс улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у Хана защипало в глазах. — Ты бы для меня сделал то же самое.                     В редкие часы, когда Минхо удавалось вырваться с тренировки пораньше, они сидели втроём на кухне, пили чай и говорили о Хёнджине. Ян присылал новые данные, Бин подключал военных, но зацепок было мало. Слишком мало.              — Он жив, — твердил Джи, вцепившись в чашку так, что пальцы белели. — Я знаю. Чувствую.              — Я верю тебе, — отвечал Ли, хотя внутри с каждым днём надежда таяла.              Феликс тоже почти не спал, помогая им с расследованием. Как-то вечером, когда Минхо задержался на работе, а Джисон лежал на диване, глядя в потолок, Ликс вдруг спросил:              — Ты простил его?              — Кого? — Джисон повернул голову.              — Того, кто это сделал. Кто травил тебя.              Джисон задумался. Он много думал об этом в больнице, лёжа в палате и глядя на зарешеченное окно. О том, кто мог желать ему такой страшной участи.              — Не знаю, — ответил он честно. — Как можно простить того, кого не знаешь? Но ненависть отнимает слишком много энергии, а мне нужно жить.              Феликс смотрел на него долгим, внимательным взглядом. А потом кивнул и перевёл разговор на другую тему. В тот вечер Джисон впервые за долгое время уснул без кошмаров. Проснулся утром от того, что Минхо, вернувшийся под утро, осторожно гладил его по голове.              — Доброе утро, — прошептал Хо, когда Джисон открыл глаза.              — Ты вернулся, — улыбнулся тот. — Я скучал.              — Я тоже. — тот лёг рядом, прижал его к себе. — Ещё немного, и чемпионат закончится. Станет легче.              — Врёшь, — он ткнул его в бок. — Знаю, что врёшь. Но спасибо.              — За что?              — За то, что врёшь. За то, что пытаешься. За то, что есть.              Минхо не ответил — просто прижал его крепче и закрыл глаза. Впереди был новый день, новая тренировка, новая смена в кофейне, новые звонки адвокатам. Но здесь и сейчас, в этой маленькой квартире, с этим человеком в объятиях, было хорошо.                     Комната в квартире Джисона превратилась в настоящий оперативный штаб. Стена, на которой когда-то висели постеры и фотографии, теперь была сплошь заклеена распечатками, схемами, цветными стикерами и красными нитями, соединяющими факты в причудливую паутину. Чонин принес несколько переносных досок, Чанбин раздобыл проектор, и теперь каждый вечер они собирались в этом маленьком пространстве, чтобы сложить очередной кусочек головоломки.              Минхо сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и перебирал бумаги. Джисон устроился рядом, положив голову ему на плечо, и иногда проваливался в дремоту — лекарства всё ещё давали о себе знать сонливостью. Феликс разложил на журнальном столике ноутбук, планшет и несколько телефонов, отслеживая информацию. Чанбин и Чонин стояли у досок, готовые представлять новые данные.              — Давайте по порядку, — Чонин взял маркер и подошел к центральной доске. — У нас есть три ключевых события, которые явно связаны между собой. Первое — убийство двух спортсменов в Олимпийской деревне за ночь до открытия Игр. Второе — убийство японского фигуриста, призера Олимпиады, прямо на церемонии награждения. Третье — похищение Хёнджина.              Он нарисовал три круга и соединил их линиями.              — Теперь свидетели и зацепки. Начнем с Италии.              Он переключил проектор, и на стене появилась фотография Лукреции — той самой фигуристки, чью мать они навещали.              — Лукреция Бьянки, двадцать три года, итальянская фигуристка. Убита в Олимпийской деревне за день до открытия. Официальная версия — сердечный приступ на фоне переутомления. Неофициальная — её задушили. Мать рассказала нам, что за две недели до Олимпиады Лукреция тайно приезжала в Сеул. Официально — на сборы, но сборов не было. Она встречалась с кем-то здесь. Мать не знает с кем, но Лукреция говорила ей: «Мама, если со мной что-то случится, знай — я узнала правду».              — Какую правду? — спросил Минхо.              — Неизвестно. Но важно другое. — Ян увеличил фотографию, на которой Лукреция была заснята на фоне больницы. — Мы проверили по камерам в аэропорту. Она прилетела в Сеул 20 января. А 22 января её видели входящей в нашу больницу. Зачем фигуристка из Италии пошла в корейскую больницу?              — Может, на обследование? — предположил Джисон.              — Мы проверяли. Нет никаких записей о ней в базе пациентов. Она приходила не как пациентка. Как посетитель. К кому?              Чонин сделал паузу и переключил на следующую фотографию.              — Второй убитый — Алексей Петров, двадцать семь лет, российский фигурист. Запасной в сборной, но на Игры так и не попал. Найден мертвым в своей комнате в Олимпийской деревне в ту же ночь, что и Лукреция. Официально — передозировка. Неофициально — тоже удушение. Его сестра, с которой мы встретились в Москве, рассказала интересную вещь.              Чонин пролистал записи разговора.              — Цитата: «Алексей звонил мне за неделю до смерти. Был очень взволнован. Говорил, что узнал что-то важное про корейскую мафию и спорт. Я спросила — какую мафию? Он ответил: «Не мафию, сестренка. Это хуже мафии. Это люди, которые играют в свои игры, а платят спортсмены». Я подумала, что он пьян. А теперь... теперь я думаю, что он знал правду».              Минхо почувствовал, как Джисон напрягся рядом.              — Дальше, — Чонин переключил на третью фотографию. — Японский фигурист, которого застрелили у вас на глазах. Кентаро Накамура, двадцать пять лет, действующий чемпион мира. Убит на пьедестале. Пуля снайперская. Мы нашли его менеджера, который согласился поговорить анонимно.              На стене появились записи разговора.              — Цитата: «Кентаро последние полгода был сам не свой. Постоянно на взводе, боялся чего-то. Я думал — стресс, Олимпиада, давление. А однажды он сказал мне: «Если я выиграю золото, меня убьют. Я знаю слишком много». Я спросил — что ты знаешь? Он ответил: «Про допинг. Про то, как делают чемпионов. Не химией — деньгами. Кто платит, тот и побеждает». Я не придал значения, а зря.              Тишина в комнате стала абсолютной. Минхо переваривал услышанное, и пазл в голове начинал складываться в страшную картину.              — Допинг? — переспросил Феликс. — При чем тут допинг?              — Не химический, — Чонин покачал головой. — Денежный. Подкуп судей, договорные оценки, устранение конкурентов. Кентаро намекал на систему, где результат покупается. А он, будучи фаворитом, мог либо вписаться в эту систему, либо...              — Либо стать жертвой, — закончил Чанбин. — Если он отказался — его убрали. Прямо на пьедестале, чтобы другим неповадно было.              Минхо смотрел на доску и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Его спорт, которому он отдал всю жизнь, оказался грязным. Купленным. Управляемым кем-то, кто решал, кому жить, а кому умереть.              — А Хёнджин? — голос Джисона дрогнул. — При чем тут Хёнджин?              Чонин переключил на новую доску, где были разложены факты по исчезновению их друга.              — Хёнджин — художник. Он рисовал спортсменов на тренировках, на соревнованиях, в больнице. У него была привычка зарисовывать всё вокруг. И он мог случайно запечатлеть то, что не должен был видеть. Или же, он просто представляет какую-то ценность для похитителя, располагая информацией.              Чонин увеличил одну из фотографий, которую Чанбин раздобыл у знакомых Хёнджина. На ней был запечатлен угол больничного коридора, а на заднем плане — двое мужчин в штатском, разговаривающих с кем-то в белом халате.              — Мы нашли этот рисунок в его блокноте. Дата — 15 января. За две недели до Олимпиады. Хёнджин был в больнице в тот день — навещал знакомого физиотерапевта и зарисовал эту сцену просто так, для практики.              — Кто эти люди? — Минхо подался вперед.              — Мы проверили по базам. Один из них — Ким Донхёк, тот самый электрик, который потом исчез. А второй... — Чонин сделал паузу. — Второй — начальник службы безопасности Олимпийской деревни. Человек, который отвечал за безопасность спортсменов во время Игр.              Минхо похолодел. Начальник службы безопасности. Тот, кто мог организовать убийства в деревне. Тот, кто мог контролировать доступ, камеры, перемещения.              — Его допрашивали после теракта? — спросил Феликс.              — Допрашивали. И отпустили. Недостаточно улик. А через неделю он уволился и уехал за границу. След простыл.              Чанбин, молчавший до этого, подошел к доске и провел линию от фотографии начальника безопасности к убитому японцу.              — Смотрите. Если предположить, что существовала система договорных результатов, подкупа судей и устранения неугодных, то кто в ней главный бенефициар? Кому выгодно убрать фаворитов?              — Тем, кто должен был победить, — ответил Джисон тихо. — Тем, кто в итоге взял золото.              Все взгляды устремились на него. Джисон сидел, вцепившись в руку Минхо, и в глазах его плескался ужас.              — Но золото взял я, — прошептал он. — Вы хотите сказать, что это из-за меня? Что меня накачивали наркотиками, чтобы я... чтобы я победил любой ценой? А Хёнджина похитили, потому что он что-то видел?              — Нет, — Чонин покачал головой. — Ты не бенефициар. Ты инструмент. Кто-то использовал тебя, чтобы убрать конкурентов. Кто-то, кому нужна была твоя победа. Но зачем?              — Ставки, — вдруг сказал Феликс. — Огромные деньги на ставках. Если знать исход заранее, можно сорвать куш. А если убрать фаворитов — ставки на тёмную лошадку приносят миллионы.              Минхо смотрел на доску и видел, как линии сходятся в одну точку. Ставки. Деньги. Убийства. Система, в которой спортсмены — просто пешки.              — Нам нужно найти того, кто делал ставки на Джисона, — сказал он. — Огромные ставки. Суммы, которые не под силу обычному человеку.              — Уже ищу, — Ян кивнул на ноутбук. — Через букмекерские конторы сложно, там анонимность, но я подключил знакомого в финансовой разведке. Если были крупные выплаты — мы их найдем.              Хан вдруг встал, подошел к доске и ткнул пальцем в фотографию больничного коридора, где Хёнджин зарисовал тех двоих.              — Он здесь. Он видел их. И они знали, что он видел. Поэтому его забрали. Не убили, как тех спортсменов, а забрали. Почему?              — Потому что он художник, — ответил Чонин. — Его талант можно использовать. Заставить рисовать что-то нужное. Или просто... оставить как запасной вариант. Живой свидетель, которого можно обменять.              — Или как игрушку, — тихо добавил Чанбин, но на него никто не обратил внимания.              Минхо смотрел на доску и чувствовал, что пазл почти сложился. Оставался последний кусок — имя того, кто стоял за всем этим. Того, кто отдавал приказы. Того, кто подсыпал Джисону отраву в еду. Того, кто держал Хёнджина в подвале.              Феликс сидел в углу, слушая их разговор, и лицо его оставалось абсолютно спокойным. Только глаза — глаза выдавали что-то, чего никто не замечал. Страх перед неизвестностью? Боль? Невыплаканны слёзы?              — Я проверю связи начальника безопасности, — сказал он, поднимаясь. — Может, всплывет что-то.              — Спасибо, Ликси, — Джисон улыбнулся ему. — Ты нас просто спасаешь.              — Не за что, — Феликс улыбнулся в ответ, и в этой улыбке было столько тепла, сколько бывает только у самых близких людей. — Мы же команда.              Он вышел, а Минхо долго смотрел ему вслед, чувствуя какую-то смутную тревогу, которую не мог объяснить.              — Что-то не так? — спросил Джисон, заметив его взгляд.              — Не знаю, — честно ответил Минхо. — Тревожно.              — Тебе тоже начало казаться? — усмехнулся Джисон. — Добро пожаловать в мой мир.              Минхо обнял его, прижимая к себе. Слишком много зацепок, слишком много фактов, слишком близко к разгадке, чтобы отвлекаться на подозрения, которые ни на чем не основаны.              ***              Хёнджин перестал считать дни. Время в подвале текло иначе — вязко, тягуче, без начала и конца, разделенное только на промежутки между его приходами. Эти промежутки становились всё невыносимее. Когда дверь закрывалась и шаги затихали в коридоре, Хёнджин садился в углу, обхватывал колени руками и ждал. Просто ждал. Смотрел на дверь и считал секунды до того момента, когда она снова откроется. Он больше не пытался бежать. Не пытался ослабить цепи. Не кричал, не звал на помощь. В этом не было смысла — подвал находился слишком глубоко, стены слишком толстые, а тот, кто его держал, слишком хорошо всё продумал.              Вместо этого он рисовал.              Карандаши, которые принес похититель, стали его единственным спасением. Бумага — окном в мир, где не было цепей, не было темноты, не было этого бесконечного ожидания. Он рисовал всё, что приходило в голову — лица, пейзажи, абстрактные узоры, но чаще всего — его.              Портреты похитителя заполняли страницы блокнота один за другим. Хёнджин рисовал его улыбающимся, задумчивым, спокойным. Рисовал его руки, которые так осторожно касались ран. Рисовал его глаза — те самые, в которых иногда мелькало что-то, чему не было названия.              — Ты меня идеализируешь, — сказал тот однажды, листая блокнот. — Я не такой хороший, каким ты меня рисуешь.              — Я рисую то, что вижу, — ответил Хван, и голос его звучал ровно, без страха.              Похититель поднял на него глаза — долгий, внимательный взгляд, от которого у Хёнджина перехватило дыхание.              — Ты видишь во мне то, чего нет. Или то, что я сам в себе не замечаю.              — Может быть, — Хёнджин пожал плечами. — Какая разница? Это всего лишь рисунки.              — Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? Думаешь, я слепой? Ты смотришь на меня и ненавидишь себя за то, что не можешь ненавидеть меня. Ты хочешь убежать, но остаёшься, потому что впервые в жизни кто-то сказал тебе, что ты нужен даже такой ценой, но знаешь, что самое страшное? Ты не нужен мне как пленник. Ты нужен мне как человек, а я сделал всё, чтобы ты никогда не смог мне поверить. И когда я умру — ты останешься один. С этой любовью, которую некуда деть. С этой болью, которую не с кем разделить. И ты будешь проклинать меня и любить одновременно. И это убьёт тебя быстрее, чем любая пуля, которая прошла через весь твой мозг и вылетела с другого виска.              Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, провел пальцем по щеке Хёнджина. Тот вздрогнул, но не отшатнулся. Кожа горела в месте прикосновения, и это жжение разливалось по всему телу, заставляя сердце биться чаще.              В глазах похитителя мелькнуло что-то — боль? сожаление? — и он вдруг опустился на колени перед Хёнджином, взял его лицо в ладони. Тот открыл глаза и посмотрел на него. В полумраке подвала его лицо казалось почти прекрасным — мягкие черты, печальные глаза, губы, которые сейчас были так близко.              — Поцелуй меня, — прошептал Хёнджин, и сам удивился этим словам.              Похититель замер. В глазах его мелькнуло что-то — шок, неверие, а потом такая бездна благодарности, что у Хёнджина сжалось сердце.              — Ты уверен? — голос его дрожал.              Вместо ответа Хёнджин сам потянулся к нему — насколько позволяли цепи, — и прижался губами к его губам. Поцелуй был нежным, почти робким, будто они оба боялись спугнуть это мгновение. Губы похитителя были мягкими и тёплыми, пахли кофе и чем-то ещё — тем особенным запахом, который Хван уже научился узнавать среди тысяч других.              Когда они отстранились, похититель смотрел на него с таким выражением, будто Хёнджин подарил ему весь мир.              — Я люблю тебя, — сказал он просто. — Знаю, что это безумие. Знаю, что я чудовище. Но я люблю тебя. И сделаю всё, чтобы ты был счастлив.              — Тогда отпусти меня, — тихо сказал Хёнджин.              Похититель замер. В глазах его мелькнула боль, но он покачал головой.              — Не могу. Если я тебя отпущу — ты уйдешь. Расскажешь всё, и меня убьют или посадят на всю жизнь. И я никогда больше тебя не увижу.              — А если я обещаю молчать?              — Не поверю. Никто бы не поверил. — Он провел рукой по волосам Хёнджина, заправляя прядь за ухо. — Но я сделаю всё, чтобы тебе здесь было хорошо. Обещаю. Ты не будешь страдать. У тебя будет всё, что нужно. Кроме свободы.              Парень смотрел на него и понимал, что спорить бесполезно. Этот человек зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Но в то же время Хёнджин чувствовал, как внутри разрастается что-то — не ненависть, не страх, а странная, болезненная привязанность к своему мучителю. К человеку, который держал его в цепях, но при этом был единственным, кто проявлял к нему хоть какую-то заботу.              — Хорошо, — сказал он. — Тогда оставайся со мной. Подольше. Не уходи так быстро.              Похититель улыбнулся — той улыбкой, которую Хёнджин так любил рисовать.              — Останусь.              Он снял с Хёнджина цепи — впервые за всё время — и помог перебраться на импровизированную постель, которую устроил в углу. Принес еду — настоящую, горячую, а не ту безвкусную кашу, которой кормил раньше. Принес новые карандаши, бумагу, даже маленький плеер с музыкой.              — Чтобы не скучал, — сказал он, устраиваясь рядом. — Чтобы знал, что я о тебе забочусь.              Хван лежал, прижавшись к нему, и слушал, как бьется его сердце. Ритмично, ровно, успокаивающе. И впервые за долгое время ему не хотелось никуда бежать. Не хотелось возвращаться в тот мир, где его никто не ждал.              — Расскажи мне о себе, — попросил он. — Всё расскажи. Я хочу знать.              И тот рассказывал. Говорил о детстве, о матери и отце, о том, как попал в в это всё, как втянулся в тёмные дела, как постепенно перестал отличать добро от зла. Говорил тихо, почти шепотом, и в этом голосе было столько боли, что Хёнджин чувствовал её каждой клеткой.              — Ты не чудовище, — сказал он, когда тот замолчал. — Ты просто заблудился. Как и мы все.              — Может быть, — ответил похититель, прижимая его к себе крепче. — Но это не оправдание. Я сделал слишком много плохого. И когда-нибудь за это придется заплатить и сгореть в аду.              — Надеюсь, в одном котле гореть будем. — прошептал Хёнджин, сам не веря своим словам. — Потому что ты сломал меня так, что даже осколки тянутся к твоим рукам.              В темноте подвала эти слова звучали не аморально, а как признание. И признание это было в любви.              Хёнджин закрыл глаза и провалился в сон — первый спокойный сон за долгое время. Рядом с человеком, который должен был быть врагом, но стал единственной опорой в этом сошедшем с ума мире.              Утром он проснется и снова возьмется за карандаш. Будет рисовать его портрет — самый лучший, самый точный, а потом подарит и увидит в его глазах ту самую благодарность, ради которой готов был на всё.              Даже на то, чтобы остаться в аду.              Хван давно перестал удивляться противоречиям, в которых теперь существовало его сознание. Каждый день начинался одинаково — с тихого скрежета открывающейся двери, с мягких шагов, с этого голоса, от которого внутри разливалось странное тепло, даже когда следом приходила боль. Он приходил всегда с улыбкой. Сначала — завтрак, свежий, горячий, который Хёнджин ел почти что с рук, потому что так было приятнее. Потом — разговоры, долгие, бесконечные, обо всём на свете. Хёнджин рассказывал о своих рисунках, о технике, о том, как видит свет и тень. Тот слушал, затаив дыхание, будто впитывал каждое слово.              А потом, без всякой причины, что-то щёлкало в его глазах.              — Ты слишком много смотришь на дверь, — говорил он вдруг, и голос его становился другим — холодным, чужим. — Думаешь о побеге?              — Нет, — отвечал Хёнджин, и это было правдой. Он уже не думал о побеге. Но разве это имело значение?              Удар приходился всегда неожиданно. В скулу, в живот, по рёбрам — туда, где больно, но не смертельно. Хёнджин падал, скручиваясь, пытаясь защититься, но цепи не давали спрятаться.              — Прости, — шептал тот потом, когда приступ проходил, и в голосе его звучало такое искреннее раскаяние, что парень верил. — Прости, я не хотел. Ты просто... ты просто выводишь меня из себя тем, что существуешь отдельно от меня.              Он поднимал того с пола, укладывал на постель, обрабатывал раны теми же руками, которые только что наносили удары. И в этой заботе было столько нежности, что Хёнджин забывал о боли.              — Я люблю тебя, — говорил тот, заматывая бинтами разбитые костяшки. — По-настоящему. Ты веришь?              — Верю, — отвечал тот, и это тоже была правда.              ***              В квартире Джисона тем временем царило напряжение, которое можно было резать ножом. Минхо метался по комнате, пиная стулья и срываясь на каждом слове.              — Как мы не можем найти его?! — орал он, размахивая распечатками. — Чёртов электрик, чёртов начальник безопасности, чёртовы улики! У нас куча зацепок, а Хёнджин до сих пор в невесть у этого ублюдка!              — Минхо, успокойся, — Бин стоял у двери, скрестив руки на груди, и его спокойствие только сильнее бесило. — Криком делу не поможешь.              — А чем поможешь?! — Ли резко обернулся к нему. — Стоять истуканом и ждать, пока этот психопат сам его отпустит?              Чонин сидел за ноутбуком, вцепившись пальцами в клавиатуру, и лихорадочно перебирал данные. Он всегда был эмоциональным в их компании, и сейчас это проявлялось особенно ярко — щёки горели, глаза бегали, губы шевелились, будто он разговаривал сам с собой.              — Я не понимаю, — бормотал он, пролистывая страницы. — Все нити ведут в никуда. Кто-то очень хорошо заметает следы. Профессионал.              — Мы знаем, что он опасен! — рявкнул Минхо. — Ты скажи мне, где он, чёрт возьми?!              — Не знаю! — Ян вскочил, отшвырнув стул. — Не знаю, Минхо! Я перерыл всё, что можно, подключил все свои каналы — ничего! Этот человек — призрак. Его не существует в природе. Или он настолько хорошо прячется, что...              Он не договорил, потому что с кухни донесся звук. Сначала — тихий стон, потом — всхлип, а потом — дикий, леденящий душу крик.              Минхо рванул туда быстрее, чем кто-либо успел сообразить.              Джисон стоял в углу комнаты, прижавшись спиной к стене, сжимая в руках керамическую тарелку. Глаза его были расширены до невозможности, зрачки заполнили почти всю радужку, делая взгляд чёрным, бездонным. Он тяжело дышал, и каждое дыхание вырывалось со свистом.              — Не подходите, — прохрипел он, размахивая тарелкой. — Не подходите, я убью! Я знаю, вы пришли за мной!              — Ханни, — Минхо шагнул вперёд, поднимая руки, показывая, что безоружен. — Это я. Посмотри на меня.              Тот смотрел, но в его взгляде не было узнавания. Только страх и готовая выплеснуться агрессия.              — Врёшь, — выдохнул он, и голос его сорвался на всхлип.              Он зажмурился, и по щекам потекли слёзы. Тарелка дрожала в руках, готовая разбиться в любой момент.              — Я вижу, — прошептал он. — Вижу, как коньки входят в моё тело. Чувствую лёд на коже. Больно!              Минхо сделал ещё шаг. Медленно, очень медленно, будто подкрадывался к дикому зверю.              — Джисон, это глюк. Помнишь, мы говорили про глюки? Это они, а я настоящий.              — Не подходи! — взвизгнул он, и тарелка полетела в стену, разбившись вдребезги. Она пролетела в миллиметре от лица Минхо, который замер, ведь сам боялся сейчас, чувствуя холод на затылке.              В коридоре послышался шум — Чонин метался, не зная, что делать, заламывая руки.              — Надо вызвать скорую, — шептал он. — или полицию… Ему нужна помощь!              — Нет! — рявкнул Минхо, не оборачиваясь. — Никому не входить. И никого не вызывать. Я сам.              Он опустился на колени посреди комнаты, глядя на Джисона снизу вверх. Поза подчинения. Поза, в которой невозможно угрожать.              — Смотри, — сказал он тихо. — Я на коленях, я не опасен. Я просто хочу, чтобы ты посмотрел на меня.              Джисон смотрел. В глазах его боролись страх и что-то ещё — искра узнавания, которая то загоралась, то гасла. Но он зажмурился и схватил себя за предплечья, раздирая кожу ногтями до крови. Он застонал громко и надрывно, складываясь напополам. Он видел сейчас мир иначе: всё горит огнём, вокруг словно лёд, ему холодно, а по коже проезжаются коньки, которые разрезают плоть с противным звуком. Лезвие сходит в кожу с нажимом, ткани разрезаются мягко, с влажным звуком, расходясь и показывая кости, залитые кровью.              — БОЛЬНО! — голос его звучал потерянно, умоляюще. Джисон схватился за свою голову и стал раскачиваться, пока ноги не слушались.              — Ханни, прошу, дай мне свою руку! Посмотри мне в глаза!              Хан поднял на него свой полный слёз взгляд, а затем содрогнулся и всхлипнул, снова зажмуриваясь. Он осторожно отпустил голову, схватился за столешницу. Его грудь поднималась с бешеной скоростью.              — Это был глюк. Я тут.              Джисон моргнул, и в этом моргании мир вокруг него будто перезагрузился. Краски вернулись на свои места, тени отступили, и он увидел Минхо — настоящего, стоящего на коленях посреди комнаты, с мокрым от слёз и пота лицом.              — Хо… — выдохнул он и рухнул на пол сам, теряя сознание.              Ли подхватил его, прижал к груди, гладя по голове, бормоча что-то бессвязное, ласковое, успокаивающее. Он закрыл глаза сам, пытаясь выдохнуть, успокоиться самому.              В коридоре Чонин метался, как тигр в клетке.              — Надо что-то делать, — твердил он, хватая Чанбина за рукав. — Слышишь? Надо что-то делать! Он же совсем плох! Ему нужна помощь! Вдруг он грохнет Минхо!              — Чонин, — Чанбин положил руку ему на плечо, пытаясь успокоить. — Всё под контролем. Минхо знает, что делать.              — Откуда ты знаешь? — выкрикнул шепотом Чонин, вырываясь. — Откуда ты знаешь, что под контролем? Может, он сейчас умирает там, а мы стоим!              Он рванул в кухню, но Чанбин перехватил его у двери.              — Не лезь. Там нужен только Минхо.              — Но я чувствую, что должен! — Ян почти плакал, и в этом было столько искреннего, человеческого отчаяния, что даже Феликс, стоявший в стороне, на секунду смягчился. — Я не могу просто стоять, когда кому-то плохо! Я не такой!              — Знаю, — Чанбин обнял его, прижимая к себе. — Знаю, ты не такой, но сейчас лучшая помощь — не мешать. Поверь мне.              Он затих, уткнувшись лицом в плечо Бина, и только вздрагивал от беззвучных рыданий. Феликс смотрел на них и молчал. Его лицо оставалось спокойным, почти отстранённым, и только в глазах иногда мелькало что-то — то ли понимание, то ли знание.              В кухне на кафеле Минхо сидел на полу, баюкая Джисона.                     Чанбин уехал первым — ему нужно было срочно уладить дела, связанные со службой. Перед уходом он заглянул в комнату, где Джисон уже пришел в себя и сидел на кровати, обхватив колени руками, с виноватым выражением на лице.              — Ты как? — спросил он тихо, останавливаясь на пороге.              — Нормально, — Хан попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Прости, что напугал.              — Да, Чонин перепугался, но все живы, и это замечательно. — Чанбин шагнул к нему и положил руку на колено.              Чонин уехал следом, полностью потерянный и опустошённый.              Остался только Феликс.              Он стоял в прихожей, застегивая куртку, и смотрел на них — на Минхо, прислонившегося к стене с усталым лицом, на Джисона, который вышел проводить друга, кутаясь в плед.              — Вы отлично смотритесь вместе, — сказал Феликс просто.              — Ты куда сейчас? — спросил Джисон.              — Домой. Завтра с утра встречусь с одним человечком по поводу тех зацепок. Чонин дал наводку. — он улыбнулся — тепло, почти по-родственному. — Отдыхайте сегодня.              Он шагнул к Джисону, обнял его крепко, по-настоящему, и тот почувствовал, как в этом объятии растворяется остаток сегодняшнего ужаса.              — Береги себя, — шепнул Ликс ему на ухо. — В этом аду тебе союзник только Минхо.              Потом он так же крепко обнял Ли, и тот на секунду замер, удивленный такой неожиданной нежностью. Ликс никогда не был особенно тактильным, но сейчас в его объятиях чувствовалась такая сила, такая поддержка, что Минхо на мгновение позволил себе расслабиться.              Дверь закрылась, и они остались одни. В квартире стало тихо. Только часы тикали на кухне, отсчитывая секунды, и где-то за окном шумел ночной Сеул.              — Пойдем на кухню, — Минхо взял Джисона за руку. — Согреемся.              На кухонном столе, рядом с фруктами и забытой кем-то кружкой, стояла бутылка красного вина. Феликс оставил — Минхо заметил её ещё когда провожал гостей, но только сейчас осознал, что это был заботливый жест.              — Глинтвейн? — предложил Минхо, рассматривая бутылку.              — Умеешь?              — Обижаешь.              Он возился у плиты, добавляя в вино корицу, гвоздику, апельсиновую цедру — всё, что нашлось в холодильнике. Джисон сидел за столом, закутавшись в плед, и смотрел на него. На то, как двигаются его руки, как падает свет на белые волосы, как хмурится лоб, когда что-то идёт не по рецепту.              — Ты красивый, — сказал вдруг Джисон.              Минхо обернулся, приподняв бровь.              — Это ты сейчас, после всего, решил мне комплименты делать?              — А что, нельзя? — Хан улыбнулся — впервые за сегодняшний вечер по-настоящему. — Ты красивый. Я тебе давно должен был сказать, но всё как-то не до того было.              Ли хмыкнул, но в глазах его мелькнуло то самое тепло, которое Джи так любил.              Глинтвейн получился обжигающим, сладким, чуть терпким. Они пили его маленькими глотками, сидя на диване в гостиной, прижавшись друг к другу. За окном моросил дождь, где-то далеко выли сирены, но здесь, в этом маленьком пространстве, было тихо и безопасно.              — Я испугался сегодня, — признался Минхо, глядя в бокал. — Сильно. Когда ты смотрел на меня и не узнавал... я думал, что теряю тебя.              — Я тоже испугался, — Джисон прижался к нему крепче. — Там, внутри, когда мир стал красным... я думал, что больше не вернусь. Знаешь, что самое страшное в том, чтобы сойти с ума? Не глюки и не боль, а то, что в какой-то момент перестаёшь понимать, где реальность, а где ты. Даже когда я не узнавал тебя, моё сердце узнавало. Оно всегда знало, что ты — это дом.              Минхо повернул голову, посмотрел на него. В полумраке гостиной глаза Джисона блестели, отражая свет уличных фонарей. Хан потянулся к нему, поцеловал — легко, невесомо, благодарно. Ли ответил, углубляя поцелуй, чувствуя, как по телу разливается то самое тепло, которое не могли дать никакие напитки.              Они целовались долго, не торопясь, смакуя каждое мгновение. Руки Джисона скользнули под футболку Минхо, касаясь горячей кожи, и тот выдохнул ему в губы:              — Что ты делаешь, Хан?              — Я хочу, — перебил Джисон. — Я хочу тебя. Забудь про сегодняшнее. Я хочу ощутить реальность рядом с тобой.              Ли колебался лишь секунду — страх за Джисона, за его состояние, за то, что это может быть слишком рано, боролся с желанием, которое копилось неделями. Но взгляд парня — такой открытый, такой жаждущий, такой живой — решил всё.              Он подхватил его на руки — Джисон ахнул, вцепившись в его шею — и понес в спальню. Опустил на кровать осторожно, будто боялся разбить. Наклонился, целуя — в губы, в щеки, в закрытые веки, в шею, где бился пульс, такой живой, такой настоящий.              — Я люблю тебя, — прошептал он между поцелуями.              — И я тебя, — выдохнул Джисон, выгибаясь под ним, прижимаясь всем телом. — В своём безумии и реальности…              Одежда летела на пол — медленно, почти нехотя, потому что каждое освободившееся место хотелось целовать снова и снова. Джи подставлялся под эти поцелуи, как цветок под солнце, ловил их губами, кожей, каждым нервом.              Когда Минхо вошёл в него, Джисон вскрикнул — не от боли, нет, а от полноты ощущений, от того, что этот момент наконец настал, что они здесь, вместе, настоящие. Он вцепился в плечи Ли мёртвой хваткой, уткнулся в шею и всхлипнул, зажимаясь. Но ладонь Минхо так ласково гладила его по голове, а тело так тепло накрывало его, что Хан выдохнул. Его руки взметнулись вверх, обнимая и притягивая к себе, под лёгкий смех Минхо, который обнял его в ответ и притянул к себе плотнее.              — Ты мне сейчас сломаешь шею, — прошептал Минхо, замерев, давая привыкнуть.              — Ты будто бы против, — Джисон обхватил его ногами, притягивая ближе. — Двигайся, пожалуйста.              И он двигался: медленно, глубоко, чувствуя, как тело парня откликается на каждое движение, как дрожит под ним, как выгибается навстречу. Хан стонал — громко, почти надрывно, не сдерживаясь, впиваясь ногтями в простыни, царапая плечи Хо, оставляя красные полосы на его коже.              — Минхо... — выдыхал он между стонами. — Минхо, Минхо, Минхо...              Это имя стало молитвой, заклинанием, единственным словом, имевшим смысл в этом мире.              Тот вторил ему глухими, рваными стонами, вжимаясь всё глубже, отмечая каждый сантиметр этого тела своим — поцелуями, укусами, ладонями, которые сжимали бёдра, талию, грудь. Он хотел оставить на нём свой след. Хотел, чтобы Джисон помнил это прикосновение даже когда его не будет рядом.              — Блядство, — ахнул он, входя до конца. — Сколько мне потом отмаливать свой грех…              — Долго, — выдохнул Джисон, запрокидывая голову, открывая шею для новых поцелуев. — Как же хорошо…              Оргазм накрыл их почти одновременно — Джи вскрикнул, выгибаясь дугой, Хо застонал ему в плечо, сжимая до синяков, но Джисону было всё равно. Было только это чувство — полного, абсолютного единения, когда двое становятся одним целым.              Они лежали, переплетясь телами, тяжело дыша, и молчали. Минхо лежал на спине, а Хан лежал на нём, чувствуя, как сквозь мягкий плед его гладят по спине.              — Ты простишь меня за ту боль, что я тебе причинил? — спросил вдруг тихо Хан.              — А ты простишь меня за то, что я заставил тебя её причинять?              Минхо приподнялся и посмотрел на него. В полумраке спальни Джисон казался почти нереальным — красивым, разомлевшим, с влажными от пота волосами и счастливой улыбкой на губах.              — Дурак — ответил он.              Джисон потянулся к нему, поцеловал — легко, благодарно.              — Так тепло, — прошептал он в губы.              — Потому что ты большая грелка, — согласился Минхо, укладываясь, прижимая его к себе.              За окном шумел дождь, смывая следы сегодняшнего ужаса.