Пульс подо льдом

      Чонин ворвался в квартиру без стука — запыхавшийся, с ноутбуком в руках и глазами, горящими тем особенным огнём, который появляется у охотника, напавшего на след.              — Есть! — выкрикнул он с порога, и Минхо, сидевший на кухне с чашкой остывшего кофе, подскочил так резко, что стул опрокинулся. — Я засёк машину!              Джисон выбежал из спальни, на ходу натягивая толстовку. После прошлой ночи он выглядел лучше — глаза были ясными, движения уверенными, и даже в этой спешке чувствовалась та самая решимость, которая всегда в нём жила, просто пряталась за слоями боли и лекарств.              — Где? — Ли уже хватал куртку, ключи от машины, телефон.              — Окраина Сеула. Промзона, старые склады, почти ничего не работает. Машина засветилась у одного подъезда три раза за последнюю неделю. Всегда в разное время, всегда ненадолго. Я пробил по камерам — номера липовые, но сам факт, что она там появляется...              — Могли заснять, кто выходит? — Чанбин, который пришёл с Чонином, уже стоял в дверях, и в руках у него была кобура — он не скрывал, что готов к худшему.              — Нет, камер там почти нет. Глухое место и идеальное, чтобы прятать человека.              Минхо обернулся к Джисону, и в его взгляде был вопрос. Тот ответил без слов — шагнул вперёд, взял его за руку.              — Я с вами, — сказал он твёрдо. — Не спорь. Он мой друг тоже.       — Феликсу звонил? — спросил Чанбин, уже набирая номер.              — Да, — ответил Ян, прыгая на одной ноге, пытаясь обуться. — Сказал, что выехал уже, встретимся по дороге или уже там.              — Хорошо. Поехали.              Они рванули к машине Хо — старому внедорожнику, который всё ещё стоял на парковке, пережив и отъезд из дома, и все эти недели ада. Мотор взревел, и они влетели в ночной Сеул, разрезая темноту фарами. Хан сидел сзади, вцепившись в переднее сиденье, и смотрел, как мелькают огни. В голове билась одна мысль: Хёнджин. Он там, где-то в темноте, ждёт их. Или не ждёт?              — Думаешь о том же? — голос Минхо вырвал его из мыслей.              — О чём?              — О том, что он может уже быть мёртв.              Джисон промолчал, потому что думал именно об этом.       — Там, — Чонин ткнул в темноту, где среди пустыря маячили силуэты заброшенных зданий. — Сворачивай.              Машина нырнула в проулок, и фары выхватили из темноты обшарпанное здание — трёхэтажный дом, который когда-то, наверное, был общежитием или конторой, а теперь стоял мёртвый, с выбитыми окнами и облупившейся краской.              — Машина, — Джисон показал на тёмный минивэн, припаркованный у подъезда. — Та самая?              — Она, — Чонин кивнул, уже выскакивая наружу. — Номера те же липовые.              Они подошли к подъезду — дверь была взломана, висела на одной петле. Внутри пахло сыростью, крысами и чем-то ещё — металлическим, тошнотворным.              — Тихо, — Чанбин достал пистолет, передёрнул затвор. — Я первый. Минхо, ты со мной. Чонин, Джисон — за нами, но не высовывайтесь.              Они двинулись внутрь. Лестница вела вниз — в подвал, который оказался не просто подвалом, а целой системой коридоров и комнат. Кто-то вложил деньги в это место — стены были укреплены, двери металлические, кое-где горели тусклые лампочки.              — Это не просто логово, — прошептал Ян, оглядываясь. — Это хорошо оборудованное место. Тут могли держать людей.              — И пытать, — добавил Чанбин мрачно.              Минхо сжимал биту — другого оружия у него не было, но в тесном коридоре и это сгодится. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но он заставлял себя двигаться вперёд. Первый коридор — пусто. Второй — комнаты, запертые, но за ними ничего, только старые ящики и хлам. Третий — длинный, уходящий в темноту, с несколькими дверями по бокам.              — Сюда, — Бин двинулся вперёд, прижимаясь к стене.              Они открывали двери одну за другой. Пусто. Ещё одна — пусто. Ещё — какие-то запасы еды, воды, одеяла. Кто-то готовился к долгой осаде. Последняя дверь в конце коридора была массивной, металлической, с электронным замком, который сейчас не работал — видимо, отключили свет в этой части подвала.              — Замок прострелить надо, — Чанбин осмотрел дверь. — Иначе не откроем.              — Делай, — кивнул Минхо, чувствуя, как внутри всё холодеет.              Чанбин выстрелил. Звук этот эхом разнёсся по коридорам, и на секунду всем показалось, что стены сейчас рухнут, но дверь лишь жалобно скрипнула — замок был пробит, но держался.              — Ещё раз, — Хо уже навалился на дверь плечом.              Второй выстрел — и замок разлетелся вдребезги. Дверь подалась, открываясь внутрь.              Свет из коридора упал в комнату, выхватывая из темноты фигуры.              Хёнджин сидел в углу на каком-то матрасе, прикованный цепью к стене. Лицо его было в крови — свежей, только что выступившей, разбитая губа, рассечённая бровь, синяки на скулах. Он смотрел перед собой остановившимся взглядом, не мигая, не реагируя на свет.              А над ним стоял Феликс.              В руке у него был нож — небольшой, но острый, с лезвием, на котором блестела кровь. Он замер, когда дверь распахнулась, и медленно повернул голову к вошедшим. В глазах его не было удивления: были только усталость, только сожаление и что-то ещё — то самое, что пряталось за улыбками все эти месяцы.              — Феликс... — выдохнул Джисон, и в этом выдохе поместились сразу и неверие, и ужас, и предательство.              Тишина в подвале стала абсолютной. Слышно было только, как капает вода где-то в трубах, и как тяжело дышит Хёнджин — или это была не вода, а его кровь, капающая на бетонный пол.              Феликс стоял неподвижно, как изваяние, и только нож в его руке дрожал мелкой, едва заметной дрожью, выдавая то напряжение, которое скручивало его изнутри. Пистолет, направленный на Чанбина, смотрел чёрным зрачком дула прямо в грудь военного врача, и в этом взгляде оружия читалась та же обречённость, что застыла в глазах самого Феликса.              Тишина в подвале была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом — тем самым, с которого всё ещё капала кровь Хёнджина, собираясь в маленькую лужицу на бетонном полу. Слышно было только это — мерное кап-кап-кап, отсчитывающее секунды, которые растянулись в бесконечность.              — Феликс, — голос Хана прозвучал надтреснуто, будто стекло, по которому уже пошли трещины. — Феликс, что ты делаешь?              Тот не ответил; только перевёл взгляд с Чанбина на Джисона, и в этом взгляде было столько всего, что у второго перехватило дыхание. Боль, вина, любовь, сожаление — всё смешалось в одну непереносимую смесь, от которой хотелось зажмуриться, лишь бы не видеть.              — Не убивай его, — вдруг раздался голос из угла, и все вздрогнули.              Хёнджин рванулся в цепях, забыв о боли, забыв о ранах, забыв обо всём на свете. Он тянулся к Феликсу, и в этом движении было столько отчаяния, сколько не вмещало человеческое тело.              — Хватит, — голос Ликса прозвучал тихо, но в тишине подвала он казался оглушительным. — Хватит играть в эти игры.              Он опустил нож, и тот со звоном упал на бетон, отскочил и замер у стены.              — Я всё расскажу.              Чанбин не опускал пистолет. Рука его была тверда, взгляд — холоден, как лёд, на котором они все когда-то катались.              — Говори.              Он усмехнулся — криво, горько, совсем не той улыбкой, которую все знали.              — Это я убил тех двоих в Олимпийской деревне. Лукрецию и Алексея. Они слишком много знали и подошли слишком близко к правде. — Он говорил ровно, буднично, будто обсуждал погоду. — Японца на пьедестале — тоже я. Снайперская винтовка с оптикой, снять с пятисот метров — плёвое дело для человека с моей подготовкой.              — Ты... — Джисон покачнулся, и Минхо поддержал его, не давая упасть.              — И Хёнджина похитил я. — Феликс перевёл взгляд на художника, и в глазах его мелькнуло что-то живое, настоящее. — Но его я не хотел убивать. Он просто... он просто оказался не в то время не в том месте. Увидел то, что не должен был. Нарисовал тех людей, а я не мог позволить, чтобы правда вышла наружу. А ещё он просто мне нравился…              — Какая правда? — выдавил Чанбин.              — Правда о том, что спорт — это бизнес. Большой, грязный бизнес, где ставки решают всё. Я работаю на людей, которые ставили на Джисона крупные ставки. Очень крупные. Нам нужно было убрать конкурентов — и мы их убрали.              Хан смотрел на него, не веря своим ушам. Этот человек, который был рядом с ним со школы, который поддерживал, обнимал, шутил, который приехал к нему в больницу, который сидел с ним ночами, который...              — А я? — голос Джисона дрогнул. — Мои глюки? Мои срывы? Ты...              — Да. — Феликс кивнул, и в этом кивке не было раскаяния — только усталость. — Я подливал тебе препараты. Медленно, аккуратно, чтобы никто не заметил. Ты должен был быть нестабильным. Должен был выглядеть как человек на грани. Чтобы никто не удивился, если ты сорвёшься. Чтобы если что — всё списали на твою психику.              — Феликс... — Джи задохнулся, и слёзы хлынули из глаз, не спрашивая разрешения.              — Прости. — Это слово прозвучало глухо, безжизненно. — Я знаю, что прощения нет. Я знаю, что я чудовище, но я не мог иначе. Они бы убили меня. Бабушка... она не умерла сама. Я убил её, потому что она узнала. И дед... он в больнице не просто так. Я его тоже пытался, но не рассчитал дозу, и он выжил.              Тишина стала ватной. Чонин всхлипнул за спиной, прижимая ладонь ко рту. Чанбин побелел как мел, но пистолет не опускал.              — Я устал, — продолжал он, и голос его звучал всё тише. — Устал врать. Устал притворяться. Устал смотреть в глаза людям, которых предаю. Я хотел, чтобы всё закончилось, чтобы вы нашли Хёнджина, чтобы правда вышла наружу.              Он договорил и начал опускать пистолет.              Чанбин дёрнулся. Сработал рефлекс — военный, выученный годами службы, когда любое движение противника может быть угрозой. Палец нажал на спусковой крючок раньше, чем мозг успел осознать, что Феликс не целится, что он сдаётся, что это конец.              Выстрел прозвучал оглушительно громко в замкнутом пространстве подвала. Эхо заметалось по стенам, врезалось в уши, заставило всех зажмуриться.              Феликс пошатнулся. Посмотрел на свою грудь, где быстро расползалось тёмное, алое пятно. Посмотрел на Бина — с удивлением, будто не ожидал, что всё закончится именно так, и начал медленно оседать на пол.              — Ликс! — Джисон рванул к нему быстрее, чем кто-либо успел сообразить. Упал на колени, подхватил падающее тело, прижал к себе, зажимая рану руками, чувствуя, как горячая кровь хлещет между пальцев, заливает одежду, пол и всё вокруг.              — Нет, нет, нет, — бормотал он, не в силах остановиться. — Нет, Феликс, ты не смей, ты слышишь? Не смей умирать!              Сзади раздался истошный, леденящий душу вой — Хёнджин рвался в цепях, царапая запястья в кровь, пытаясь добраться до Феликса. Минхо бросился к нему, схватил за плечи, прижал к себе, не давая вырываться. Он смотрел на Феликса, и в глазах его плескалось такое же безумие, какое было у Джисона в его худшие моменты. Чанбин замер с пистолетом в руке, глядя на дело рук своих. Чонин, стоявший в дверях, прижал ладонь ко рту, и слёзы крупными градинами катились по его щекам, падая на бетонный пол.              — Вызывай скорую, — голос Чанбина прозвучал глухо, механически. — И полицию.              — Не надо, — Феликс открыл глаза — оказывается, он их закрыл — и посмотрел на Джисона. Взгляд его был ясным, спокойным, почти умиротворённым. — Не надо. Дай мне просто... умереть.              — Заткнись! — закричал Хан, зажимая рану сильнее. — Заткнись, ты не умрёшь! Слышишь? Я не дам тебе умереть!              Он слабо улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался все эти годы, и от этого зрелища у Джисона разрывалось сердце.              — Глупый, — прошептал он, поднимая руку и касаясь щеки Джисона окровавленными пальцами. — Всегда был глупым.              — Нет! — заорал Джисон, и крик его эхом разнёсся по подвалу, врезаясь в стены, возвращаясь обратно. — Нет! Феликс!              — Джисон, — голос Феликса стал совсем тихим, едва слышным. — Джисон, посмотри на меня.              Хан поднял залитое слезами и кровью лицо, встретился с этим взглядом — и понял, что это конец.              — Ты был лучшим, — прошептал тот. — Самое лучшее, что было в моей жизни. Прости меня за всё. И помни... я люблю тебя..              Джисон провёл рукой по его белым волосам — таким же светлым, как у Минхо, но совсем другим — провёл по веснушчатым щекам, стирая кровь, которая всё текла и текла, не останавливаясь.              — Не оставляй меня, — взмолился он. — Ты единственный родной мне человек. Ты всегда был с самой школы. Помнишь, как мы прогуливали уроки и ели мороженое на набережной? Как ты защищал меня от хулиганов? Как мы мечтали, что будем всегда вместе? Феликс, пожалуйста...              — Помню, — губы Феликса дрогнули в улыбке. — Всё помню.              — Тогда держись! — Джисон почти кричал, но голос срывался на хрип. — Держись, слышишь? Сейчас приедет скорая, тебя спасут, мы поедем на ту набережную, купим мороженого, будем сидеть и смотреть на закат, как тогда, помнишь? Феликс!              Но Феликс уже не отвечал. Глаза его, широко открытые, смотрели куда-то в потолок, не мигая. Грудь перестала вздыматься. Рука, лежавшая на щеке Джисона, безжизненно упала на пол, и он замер в одной отсутствующей эмоции, пока парень рыдал, заливая слезами его волосы, прижимая труп своего единственного лучшего друга к груди, тряся и умоляя не уходить. Хан заглядывал в безжизненные открытые глаза Феликса, пытаясь сквозь свою пелену слёз и отчаяния рассмотреть хотя бы искру жизни. Надежда не покидала его, даже когда он не нащупал пульса. Джисон просто прижал к своей груди то, что когда-то было его другом.              — Помогите, он ещё живой… Он же ещё тёплый! Он жив!              Чанбин отвернулся. Он не мог смотреть на это. Пистолет выпал из его руки, со звоном ударился о бетон, отскочил в угол. Военный врач, видевший сотни смертей, не мог смотреть на эту сцену.              — Спасите его! — Джисон кричал, перемежая ругательства мольбами, захлёбываясь слезами, пока сам он и его лицо были перемазаны в крови друга. — Кто-нибудь, помогите! Не дайте ему умереть! Пожалуйста! Он мой брат! Мой друг!              Минхо, удерживающий бьющегося в истерике Хёнджина, зажмурился, чувствуя, как по собственным щекам текут слёзы. Он пытался не показывать эмоций, пытался держаться, но тело предавало — плечи вздрагивали, губы дрожали, и слёзы всё равно прорывались сквозь плотно сжатые веки.       — Феликс... — выдохнул Джисон, и в этом выдохе не осталось ничего, кроме боли. — Феликс, нет... пожалуйста...              А потом он закричал.              Это был не просто крик — это был вой раненого зверя, вопль человеческой души, разрывающейся на части. Звук, который невозможно забыть, который въедается в память на всю жизнь, который слышали когда-то в полях сражений, когда солдаты теряли самых близких. Джисон кричал, прижимая к себе мёртвое тело, заливая его своими слезами, не в силах остановиться, не в силах поверить, не в силах принять эту реальность.              Сзади, где-то на грани сознания, слышался такой же отчаянный вой — Хван рвался к Феликсу, выкрикивая его имя, проклиная всех и вся. Ли держал его изо всех сил, сжимая в объятиях, чувствуя, как бьётся в истерике это измученное тело, и плакал сам — тихо, беззвучно, чтобы никто не видел.              — Помогите, — прохрипел Джисон, поднимая глаза на Чанбина. — Почеу ты стоишь блять!? Он живой!              Чанбин шагнул к нему, наклонился, положил руку на плечо.              — Джисон, — голос его звучал глухо, но мягко. — Его нет. Прости. Его больше нет.              — НЕТ! — Джисон отшатнулся, прижимая Феликса к себе ещё крепче, будто пытаясь защитить от правды. — НЕТ, ВЫ ВСЕ ВРЁТЕ! ОН ЖИВ! У НЕГО ОТКРЫТЫ ГЛАЗА! ОН ЖИВ!              Чонин, всё это время стоявший в дверях, наконец оторвался от косяка и вышел в коридор. Ноги подкосились, и он сполз по стене на пол, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали от беззвучных рыданий — он плакал так, как не плакал никогда в жизни, чувствуя, как эта смерть разрывает что-то внутри.              Чанбин перевёл взгляд на Минхо. Тот, наконец, справился с Хёнджином — вернее, просто прижал его к себе так крепко, что вырываться стало невозможно, и гладил по голове, шепча что-то успокаивающее, хотя сам еле держался.              — Помоги, — одними губами сказал Бин, кивая на Джисона.              Минхо кивнул, передавая Хёнджина подоспевшему Чонину, который, вытерев слёзы, шагнул в комнату и принял его из рук. Парень вцепился в него, уткнулся лицом в плечо и затих — только вздрагивал всем телом, сотрясаемый беззвучными рыданиями.              Минхо подошёл к Джисону, опустился на колени рядом и положил руки ему на плечи.              — Ханни, — тихо позвал он. — Джисон, посмотри на меня.              — Уйди, — голос Хана был глухим, мёртвым. — Не трогай.              — Я не уйду. — Ли обнял его со спины, прижимая к себе вместе с телом Феликса.              — Он умер, — выдохнул тот, и в этом слове поместилась вся его боль. — Он умер, Минхо. Феликс умер, а я даже не успел сказать ему... я даже не успел...              — Он знал, — перебил Минхо. — Слышишь? Он знал. Ты сказал ему, и он слышал.              Джисон замер, а потом вдруг, неожиданно, разжал руки, отпуская тело. Повернулся к Минхо, уткнулся лицом ему в грудь и зарыдал — громко, по-настоящему, как ребёнок, потерявший самого родного человека. Где-то вдалеке, за стенами подвала, послышался вой сирен. Сначала тихий, едва различимый, потом всё громче, всё ближе.              — Полиция, — тихо сказал Чонин, выглядывая в коридор. — И скорая.              Чанбин кивнул, поднимаясь с колен. Посмотрел на Феликса — на его открытые глаза, смотрящие в никуда, на веснушки, запятнанные кровью, на эти белые волосы, которые Джисон гладил всего минуту назад.              — Надо закрыть ему глаза, — сказал он тихо. — Нельзя, чтобы он так лежал.              Ян передал Хёнджина Минхо — тот принял, прижимая к себе, и Хван вис на нём, обессиленный, раздавленный, не в силах даже плакать. Сам Чонин подошёл к Джи и опустился рядом на колени.              — Джисон, — позвал он мягко, очень мягко, как говорят с ранеными зверями. — Можно мне? Я закрою ему глаза.              Джисон посмотрел на него — взгляд был пустым, отсутствующим, но в глубине теплилась искра понимания.              — Я сам, — прошептал он и потянулся к лицу Феликса.              Рука дрожала. Джисон провёл ладонью по этим любимым веснушкам, по закрытым векам, и осторожно, бережно, прикрыл мёртвые глаза.       Сирены выли уже совсем рядом, под самым подъездом. Где-то хлопали двери машины, звучали голоса, топали ноги. ***       Всё, что случилось после, навсегда осталось в памяти Минхо размытым, рваным, как старая киноплёнка, на которой изображение то появлялось, то исчезало, оставляя после себя только обрывки звуков, лиц, ощущений.              Он помнил, как в подвал ворвались люди в форме — много людей, с фонарями, с оружием, с криками, которые смешивались с воем сирен в один сплошной, неразборчивый гул. Помнил, как чьи-то руки пытались оторвать Джисона от тела Феликса, и как Джисон сопротивлялся, вцепившись мёртвой хваткой, не желая отпускать, пока чей-то укол не впился в шею, заставляя тело обмякнуть и повиснуть на руках у Чонина.              Лицо Чонина Минхо запомнил особенно ярко — бледное, мокрое от слёз, но с какой-то отчаянной решимостью, которая заставляла его держаться, не разваливаться на части, когда рядом разваливались все. Он подхватил обмякшего Джисона, прижал к себе, и Минхо слышал, как он шепчет что-то — тихо, неразборчиво, но ровно, успокаивающе, как говорят с детьми, когда им страшно.              — Тш-ш-ш, — доносилось сквозь шум. — Всё хорошо.              Джисон не дышал. Он вообще, кажется, перестал существовать как отдельный человек — просто кукла с пустыми глазами, которую кто-то держал на руках.              Потом была полиция. Бесконечные вопросы, на которые Минхо отвечал механически, не вдумываясь, не запоминая. Имена, даты, обстоятельства — слова вылетали из него, как пули, не задевая сознания. Он видел, как Чанбин говорит с офицерами — спокойно, чётко, по-военному, беря на себя организацию всего этого хаоса. Как показывает документы, как объясняет, как договаривается. Хёнджина увозили на носилках. Ли помнил его глаза — широко открытые, но пустые, смотрящие куда-то сквозь, в никуда. Он не сопротивлялся, когда его грузили в скорую, не задавал вопросов, не плакал. Просто лежал и смотрел в потолок машины, пока дверцы захлопывались, отрезая его от этого кошмара.              Тело Феликса выносили последним. Минхо не смотрел — отвернулся, вцепившись в стену, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, но запах крови всё равно преследовал, въедался в ноздри, не давая забыть ни на секунду.              Чёрный мешок. Молния. Шаги, уносящие то, что ещё час назад было человеком.              Чонин вышел из подвала, неся Джисона на руках — тот так и не пришёл в себя после укола, висел тряпичной куклой, и голова его безвольно моталась в такт шагам.       Утро следующего дня наступило слишком быстро. Хо не спал — просто сидел на кухне, глядя в одну точку, и ждал, когда мир перестанет кружиться. Телефон разрывался от звонков — полиция, больница, морг, адвокаты. Каждое слово приходилось вытаскивать из себя клещами.              — Я займусь похоронами, — Чанбин появился на пороге как всегда неожиданно, с папкой документов под мышкой и кругами под глазами, которые говорили, что он тоже не спал. — Ты занимайся Хёнджином и Джисоном. Полицию я беру на себя.              — Спасибо, — голос Минхо звучал хрипло, чужим. — Я не знаю, что бы мы без тебя делали.              — Не надо, — Чанбин покачал головой. — Не благодари. Я виноват.       В комнате, на диване, заботливо укрытый пледом, лежал Джисон. Чонин сидел рядом на полу, прислонившись спиной к дивану, и держал его за руку. Он не уходил всю ночь — так и сидел, иногда задрёмывая, но просыпаясь от каждого вздоха.              — Расскажи мне что-нибудь, — прошептал Джисон, не открывая глаз. Он очнулся часа два назад, но так и не пошевелился, не заговорил до этого момента.              — Что рассказать? — Чонин повернул голову, всматриваясь в бледное лицо.              — Всё равно. Что-нибудь приятное. Чтобы в голове было чем заняться.              Чонин задумался на секунду, а потом начал говорить — тихо, ровно, будто читал сказку на ночь.              — Знаешь, у меня в детстве была собака. Маленький такой спаниель, рыжий, с длинными ушами. Я назвал его Гамлетом, потому что он вечно ходил и думал о чём-то своём, как тот принц датский. И вот однажды...              Голос его лился, обволакивал, создавал вокруг них маленький пузырь реальности, где не было подвала, не было крови, не было мёртвого друга. Только рыжий спаниель Гамлет, только детские воспоминания, только это тихое, уютное тепло.              Джисон слушал, не перебивая. Иногда пальцы его слабо сжимали руку Яна. Иногда по щеке скатывалась слеза, и Чонин осторожно вытирал её свободной рукой, не прекращая рассказа.              — ...а потом он стащил у соседей курицу прямо с балкона, представляешь? Целую курицу, которая жарилась на гриле! И принёс мне, положил у ног и смотрит такими глазами: «Ешь, я для тебя старался». Пришлось идти к соседям извиняться и покупать им новую.              Джи слабо улыбнулся — впервые за эти часы.              — Хорошая собака, — прошептал он.              — Лучшая, — согласился Чонин. — Я потом, когда вырос, всё хотел завести такую же, но работа не позволяла. А сейчас... сейчас, наверное, заведу.              Минхо тем временем метался по городу. Больница, где лежал Хёнджин, встретила его запахом хлорки и равнодушными лицами врачей. Хёнджин был в отдельной палате — под охраной, потому что дело теперь считалось особо важным. Его обработали, перевязали, накормили, но он не разговаривал.              — Как он? — спросил Минхо у медсестры.              — Физически — поправится. Пара недель, и можно выписывать. А вот психологически... — она покачала головой. — Там нужен консилиум специалистов. Он не говорит, не ест, не реагирует. Просто лежит и смотрит в стену.              Хо зашёл в палату. Хёнджин лежал, уставившись в потолок, и даже не повернул головы на звук шагов. Белые бинты на запястьях, синяки на лице, пустота в глазах.              — Хёнджин, — позвал Минхо тихо, садясь на край кровати. — Это я.              Тишина.              — Я знаю, тебе больно. Мне тоже, но ты должен держаться. Мы не бросим тебя.              Хёнджин моргнул. Один раз. Это было единственным признаком жизни.              — Феликс... — прошептал он вдруг, и голос его был таким тихим, что Хо пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Он говорил, что любит. Это правда? Или... или тоже ложь?              Минхо сглотнул комок в горле.              — Не знаю, — честно ответил он. — Думаю, правда. В конце — точно правда.              Хёнджин закрыл глаза, и по щеке его скатилась слеза, упала на подушку, оставив тёмное пятно.              — Уходи, — прошептал он.              Минхо вышел и в коридоре прислонился к стене, позволяя себе минуту слабости — закрыл глаза, вдохнул поглубже, выдохнул. Потом достал телефон и набрал Чанбина.              — Как там?              — В морге, — голос Чанбина звучал глухо. — Завтра отдадут. Я договорился с ритуальным агентством. Место на кладбище... Удобнее была бы кремация, но так как он австралиец, сделаем, как он попросил, и похороним под вишней. И ещё Феликс говорил, у него никого нет, кроме деда, а дед в Австралии, сам еле живой и не приедет.              — Мы приедем, — сказал Минхо. — Все.              — Знаю. — Чанбин помолчал. — Как Джисон?              — Чонин с ним.              — Хорошо.              ***              Вечером они собрались в квартире — Минхо, Чанбин, Чонин и Джисон, который сидел на диване, укутанный в плед, и смотрел в одну точку. Чонин сидел рядом, не отпуская его руки.              — Завтра нужно будет подписать бумаги, — Чанбин разложил документы на столе. — Опознание тела.              — Я пойду, — сказал Мин. — Джисон не должен этого видеть.              — Я пойду с тобой, — добавил Чонин. — А ты, — он повернулся к Хану, — останешься здесь и поспишь. Мы вернёмся быстро.              Джисон кивнул — слабо, почти незаметно. Глаза его были пусты, но в них уже не было того животного ужаса, который Минхо видел в подвале. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.              — Ты как? — Хо присел перед ним на корточки, заглянул в глаза.              — Не знаю, — честно ответил Джи. — Кажется, что я в тумане и не могу найти выход.              — Найдёшь, — Минхо сжал его руки. — Мы вместе найдём.       На следующее утро Чанбин приехал с папкой в руках. Лицо его было серым, под глазами залегли тени, но держался он ровно, по-военному собранно.              — Здесь всё, — сказал он, кладя папку на стол. — Его дневник, распечатки переписок, записи звонков. Я просмотрел. Если хотите знать правду — она здесь.              Джисон вышел из спальни, услышав голоса. Он был бледен, но глаза его были ясными — видимо, остатки успокоительного ещё действовали. Остановился в дверях, глядя на папку.              — Это о Феликсе? — спросил он тихо.              — Да, — ответил Бин. — Ты хочешь...              — Хочу. — Джисон шагнул вперёд, сел за стол. — Читайте вслух. Я должен слышать.              Минхо взял папку, открыл. Первая страница была исписана мелким, аккуратным почерком — тем самым, которым Феликс заполнял свои ежедневники, которые никто никогда не читал.              «15 марта, 2019              Сегодня всё решилось. Я встретился с ними. Люди в чёрных костюмах, без имён, без лиц. Сказали, что если я отработаю долг отца — они простят всё. Триста миллионов вон. Для меня это космос. Для них — мелочь.              Отец умер полгода назад. Оставил после себя только долги и это проклятое чувство вины, которое теперь душит меня по ночам. Мать ушла, когда мне было пять. Бабушка с дедом растили меня, как могли. А теперь я должен им за это отплатить — втянувшись в такое, от чего волосы дыбом.              Но выбора нет. Либо я, либо они. А они — старые, больные, им жить осталось немного. Я не могу допустить, чтобы их тронули.              Сказали, что первое задание будет лёгким. Просто передать пакет. Просто сделать вид, что ничего не происходит. Я согласился.              Теперь я один из них. И обратной дороги нет.»              Голос Минхо дрогнул, но он продолжил читать. Страница за страницей, запись за записью — история падения человека, который пытался спасти семью и потерял себя.              «Июнь, 2019              Я уже не считаю, сколько раз передавал эти чёртовы пакеты. Знаю только, что внутри не просто деньги. Там оружие. Там наркотики. Там смерть, упакованная в целлофан и перевязанная скотчем.              Но я не могу остановиться. Они сказали — если попытаешься выйти, бабушка и дед умрут. Не сразу. Сначала будут долго и больно. А потом умрут. Я видел, что они делают с теми, кто не слушается. Не хочу, чтобы это случилось с моими стариками.»              Джисон сидел, вцепившись в край стола, и слушал. По щекам его текли слёзы, но он не вытирал их, не отводил взгляда от страниц, которые Минхо перелистывал одну за другой.              «Сентябрь, 2022              Сегодня я впервые увидел, как это делается. Не передача пакетов — настоящая работа. Тот парень, фигурист из Восточной Европы, он слишком много знал. Слишком близко подошёл к правде. Мне сказали — убери.              Я думал, что не смогу. Думал, что сорвусь, сбегу, убью себя — что угодно, лишь бы не делать этого. Но когда я вошёл в его комнату в Олимпийской деревне, когда увидел его спящим... во мне что-то щёлкнуло. Руки сделали всё сами. А потом я стоял над ним и смотрел, как жизнь уходит из его глаз.              И ничего не почувствовал. Совсем ничего. Это было страшнее, чем сама смерть.»              «Январь, 2025              Сегодня я встретил Хёнджина. Он рисовал в больнице, как всегда, не замечая ничего вокруг. А я смотрел на него и думал — если бы ты знал, что я ношу в себе, ты бы сбежал от меня, как от чумы. Но он не сбежал. Улыбнулся, помахал рукой, спросил, как дела. А я стоял и улыбался в ответ, и внутри всё кричало от этой фальши.              Потому что через два дня я должен был убить тех двоих в деревне. Лукрецию и Алексея. Они вышли на след. Узнали про ставки. Надо было зачищать.              Я убил их. А на следующее утро пил кофе с Джисоном и обсуждал его программу.»              Джисон застонал — тихо, надрывно, закрывая лицо руками. Мин хотел остановиться, но тот мотнул головой:              — Читай. Всё читай.              «Олимпиада. День награждения              Я стоял на трибуне и смотрел, как Джисон получает золото. Он был счастлив. Сиял так, что глаза слепило. А я держал в руках телефон с координатами снайпера, который должен был убрать японца.              Если бы я отказался — убрали бы Джисона. Так мне сказали. «Выбери, кто умрёт — чужой или твой друг». Я выбрал.              Пуля вошла японцу в голову, когда он улыбался в камеры. А вторая задела Джисона. Это была ошибка — снайпер промахнулся на сантиметр. Но я видел кровь на его плече и думал — господи, что я наделал.              А потом Хёнджин исчез. Потому что он видел меня в больнице с теми людьми. Зарисовал нас. И я не мог допустить, чтобы он рассказал.              Я забрал его. Не убил — просто забрал. Спрятал в подвале, который они мне дали. И каждый день, спускаясь к нему, я чувствовал, как что-то во мне меняется. Как его рисунки, его голос, его глаза — всё это становится важнее, чем задания, чем страх, чем смерть.              Я влюбился в своего пленника. Какая ирония.»              Хёнджин, если бы он мог это слышать, разрыдался бы, но он лежал сейчас в больничной палате, глядя в потолок, и не знал, что Феликс чувствовал то же самое, что и он.              «Последние недели.              Я перестал понимать, где добро, а где зло. Я бил Хёнджина, когда злился, а потом целовал его раны. Я говорил ему, что люблю, и сам верил в это. Я хотел, чтобы он остался со мной навсегда, и одновременно мечтал, чтобы его нашли и спасли.              С ума сойти можно от этих противоречий. Но сегодня я понял: так больше нельзя. Либо я сам всё закончу, либо это закончит меня. Я устал.              Если вы читаете это — значит, я уже под арестом, и значит, всё кончилось. Сейчас я сдам всех остальных, кто был замешан в этом всём, и смогу замолить грехи.              Простите меня. Особенно ты, Джисон. Ты был мне братом. Самым родным человеком. И я предал тебя так, как только можно предать.              И ты, Хёнджин. Я не имел права тебя любить. Но я любил. Правда.»              Минхо закрыл папку. Руки его дрожали, по лицу текли слёзы, которые он даже не пытался скрывать. Джисон молчал и сидел, уставившись в одну точку, и молчал. А потом вдруг встал, подошёл к окну, распахнул его и закричал в пустоту ночного города — громко, отчаянно, на одной ноте, вкладывая в этот крик всю свою боль.              Хо подскочил к нему, обнял со спины, прижал к себе, чувствуя, как бьётся в истерике это тело, как сотрясают его рыдания, как бессильно повисает он в его руках.              — Тише, — шептал Минхо, сам задыхаясь от слёз.              — Он был моим братом! — кричал Джисон, вырываясь. — Он был моим единственным братом, а я даже не знал, что он так страдает! Я ничем не помог! Ничем!       Через время Джисон затих, обессиленный, повис на Минхо, и только вздрагивал всем телом, сотрясаемый беззвучными рыданиями.              Где-то в больнице Хёнджин смотрел в потолок и не знал, что его любимый оставил ему посмертное признание в любви. Где-то в морге лежало тело Феликса, накрытое белой простынёй, с застывшей на губах улыбкой.              ***              Похороны Феликса стали днём, который расколол мир Джисона на «до» и «после» с такой безжалостной окончательностью, будто кто-то взял острейшее лезвие и одним ударом рассек всё, что составляло его жизнь. Утро того дня было серым и промозглым — небо нависало над Сеулом тяжелыми свинцовыми тучами, готовыми в любой момент разразиться ледяным дождём, но дождь так и не пошёл, будто сама природа замерла в траурном оцепенении, не решаясь потревожить тишину кладбища.              Хан стоял у края могилы, вцепившись в плечо Минхо так, что пальцы, наверное, оставляли синяки, но не чувствовал этого. Не чувствовал ничего, кроме странного, ватного оцепенения, которое опутало всё тело, лишив способности двигаться, говорить, думать. Только смотреть. Смотреть на этот чёрный провал в земле, куда сейчас опустят белый гроб, в котором лежит человек, бывший ему ближе брата.              Чанбин стоял чуть поодаль, в тени старого кладбищенского дерева, с лицом, высеченным из камня, — только желваки ходили на скулах, выдавая напряжение, которое он не мог скрыть даже своей знаменитой выдержкой. Чонин прижимался к нему, пряча заплаканное лицо в плече, и вздрагивал всем телом при каждом слове священника, которые доносились будто сквозь толщу воды — глухо, неразборчиво, не имея никакого значения.              Хо сжимал руку Хана, чувствуя, как та леденеет, несмотря на то, что ладонь была тёплой и живой. Холод шёл изнутри — тот самый, что поселяется в душе, когда теряешь кого-то, без кого не представляешь жизни.              Гроб опустили в землю. Комья земли глухо стучали по крышке, и каждый удар отдавался в груди Джисона такой болью, что, казалось, ещё один — и сердце не выдержит, разорвётся на части, избавив от этого кошмара.              Но оно выдерживало. Предательски продолжало биться, заставляя дышать, стоять, смотреть.              Когда церемония закончилась и люди начали расходиться, Джисон вдруг рванул вперёд, вырывая руку, упал на колени прямо на влажную землю, вцепился пальцами в свежий холмик, будто пытаясь докопаться, достать, вернуть.              — Феликс, — прошептал он, и это слово прозвучало так тихо, что Минхо, бросившийся за ним, едва расслышал. — Феликс, как же так? Ты же обещал... ты всегда говорил, что мы будем вместе...              Голос сорвался, захлебнулся рыданиями, и Джисон рухнул на сырую землю, сотрясаясь всем телом, не в силах остановиться. Ли подхватил его, поднял, прижал к себе, чувствуя, как по собственной щеке текут слёзы, которые он не мог сдержать.              — Пойдём, — шептал он, гладя Джисона по спине, по волосам, по этому бесконечно родному телу, которое сейчас разрывалось от боли. — Пойдём отсюда. Ему уже не поможешь, а ты должен жить.              — Зачем? — выдохнул Джи ему в грудь. — Зачем мне жить?              — Ты нужен себе и нам.              Джисон не ответил. Только прижался крепче и замер в этом объятии, позволяя увести себя с кладбища, прочь от этой могилы, прочь от этого кошмара.              Дни после похорон слились в одну бесконечную серую ленту, где не существовало времени, не существовало событий, не существовало ничего, кроме этого странного состояния между сном и явью, в котором Джисон теперь существовал. Минхо будил его по утрам — Хан открывал глаза, смотрел в потолок и не двигался. Минхо приносил завтрак — он не ел. Минхо садился рядом, брал за руку, говорил что-то — он не слышал. Смотрел сквозь него, мимо него, в какую-то точку, где, возможно, видел что-то, недоступное остальным.              Врачи приходили и уходили, оставляя после себя новые рецепты, новые рекомендации, новые обещания, которые никто не мог выполнить. Таблетки выстраивались на тумбочке ровными рядами — разноцветные, маленькие и большие, круглые и овальные, — но Джисон смотрел на них с тем же отсутствующим выражением, с каким смотрел на стены, на потолок, на Минхо.              — Кататоническая депрессия, — сказал один из психиатров, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Тяжёлая форма. Он полностью ушёл в себя. Реагирует только на внутренние стимулы. Внешние — не воспринимает.              — Что делать? — Мин вцепился в него взглядом, как утопающий в соломинку. — Как его вернуть?              — Ждать и быть рядом. Говорить с ним, даже если кажется, что он не слышит — он слышит. Где-то глубоко внутри.              И он ждал. Сидел рядом часами, держал за руку, рассказывал о своём дне, о тренировках, о Хёнджине, который понемногу приходил в себя в больнице и уже начинал задавать вопросы. Говорил о чём угодно — лишь бы заполнить эту убийственную тишину, лишь бы не сойти с ума самому от этого бесконечного молчания.              Но Джисон молчал.              Иногда, когда Минхо задрёмывал в кресле, уставший после очередной бессонной ночи, Джи поворачивал голову и смотрел на него. В этом взгляде не было узнавания — только странная, пугающая нежность, направленная не на реального Ли, а на кого-то другого, кого он видел перед собой.              — Феликс, — шептал он иногда, и от этого шёпота у Минхо холодела спина. — Ты пришёл. Я знал, что ты придёшь.              Он разговаривал с пустотой, с тенью, с глюком, который теперь стал реальнее настоящего мира, но не с Минхо.              Этот вечер был особенно тяжёлым. За окнами выл ветер, бросая в стёкла пригоршни дождя, и этот звук казался Хо голосом самой вселенной, оплакивающей то, что произошло. Он сидел на полу у дивана, где неподвижно лежал Джисон, укрытый пледом, с широко открытыми глазами, устремлёнными в потолок.              — Джисон, — позвал Минхо в тысячный раз. — Ты меня слышишь?              Тишина.              — Хёнджина выписывают завтра. Он спрашивал о тебе. Хочет увидеть. Ты бы видел его лицо, когда я сказал, что ты... что ты болеешь. Он расстроился…              Никакой реакции.              Минхо поднялся, сел на край дивана, взял холодную, безжизненную руку Джисона в свою. Поднёс к губам, поцеловал каждый палец, чувствуя, как солёная влага застилает глаза.              — Пожалуйста, — прошептал он, прижимаясь щекой к этой руке. — Вернись. Я не могу без тебя. Я схожу с ума без тебя. Ты нужен мне.              Он сполз с дивана на колени, прямо на пол, и уткнулся лбом в руку Джисона, не в силах больше сдерживать слёзы. Они текли по щекам, капали на плед, на эти пальцы, которые не двигались, не сжимались в ответ, не давали никакой надежды.              — Я люблю тебя, — выдохнул он в тишину комнаты, и голос его дрожал, срывался, ломался на каждом слове. — Ты слышишь? Я люблю тебя. И я не знаю, как жить дальше, если ты не вернёшься. Я не умею теперь жить без тебя.              Он поднял голову, посмотрел в эти пустые глаза, в которых не было ничего, кроме отражения лампы на потолке, и вдруг понял, что готов на всё. На любые жертвы, на любые испытания, на любые потери — лишь бы увидеть в них хоть искру жизни.              — Вернись, — прошептал он, наклоняясь и целуя Джисона в губы — сухие, холодные, не отвечающие. — Пожалуйста, вернись.              Джисон не ответил. Только смотрел в потолок своими пустыми глазами, и по щеке его скатилась одна-единственная слеза — медленная, тяжёлая, упавшая на подушку и исчезнувшая в ткани. Минхо замер, вглядываясь в это лицо.              Он прижался щекой к груди Хана, слушая, как бьётся сердце — ровно, спокойно, но так слабо, будто готово остановиться в любую минуту. В комнате было тихо. Только ветер выл за окном, только дождь стучал по стёклам, только тикали часы на стене, отсчитывая секунды этой бесконечной ночи.        ***              Телефон зазвонил в тот момент, когда Минхо, обессиленный после очередной бессонной ночи, сидел на кухне с чашкой кофе, давно потерявшей вкус и тепло. Экран вспыхнул именем Чонина, и что-то внутри сжалось в нехорошем предчувствии — слишком поздно для обычного звонка, слишком настойчиво вибрирует аппарат в руке.              — Алло? Чонин? — Минхо вскочил, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Чонин, что случилось?              — Я не могу, — голос Чонина сорвался. — Я больше не могу, Чанбин, сам возьми эту ебучую трубку!              Он кричал уже не в трубку — куда-то в сторону, кому-то, кто был рядом. Хо слышал, как где-то на фоне скрипнул стул, быстрые шаги, а потом в трубке раздался голос Чанбина — глухой, усталый, но всё ещё ровный, как всегда.              — Минхо, приезжай в наше кафе сейчас.              — Что случилось? — Минхо уже хватал куртку, ключи, бумажник, не глядя, на автомате.       Связь прервалась.              Минхо вылетел из квартиры, даже не взглянув на Джисона, который всё так же лежал на диване, глядя в потолок.              Машина летела по ночному Сеулу, разрезая темноту фарами, и Мин вдавливал педаль газа всё сильнее, игнорируя светофоры, игнорируя знаки, игнорируя всё, кроме одной мысли — успеть. Успеть, пока не поздно. Пока ещё можно что-то исправить.              Кафе встретило его пустотой и тишиной. Обычно здесь до поздней ночи сидели посетители, пили кофе, болтали, смеялись. Сейчас зал был пуст, только в дальнем углу, за столиком у окна, сидели двое — Чанбин и Чонин.              Чонин плакал. Сидел, уронив голову на сложенные руки, и плечи его вздрагивали от беззвучных рыданий. Чанбин сидел рядом, положив ладонь ему на спину, и смотрел куда-то в пустоту перед собой.       — Говорите, — голос Минхо прозвучал хрипло, чужим.              Чанбин поднял голову. В его глазах, обычно таких спокойных, таких уверенных, сейчас плескалась такая бездна, что парню на секунду показалось — он тонет в ней.              — Час назад, — начал Чанбин, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя клещами. — В больнице. Хёнджин... он повесился. В своей палате. Медсестра зашла через пять минут, но было уже поздно.              Тишина.              Абсолютная, вакуумная тишина, в которой не существовало ничего, кроме этих слов, повисших в воздухе тяжёлыми, невыносимыми камнями.              Минхо смотрел на Чанбина и не видел его. Смотрел на Чонина, который плакал, не поднимая головы, и не слышал. В ушах стоял только один звук — гулкий, нарастающий, заглушающий всё остальное.              Хёнджин мёртв.              Хёнджин, который был с ним рядом десять лет. Который рисовал его портреты и смеялся над его мрачностью. Который вытаскивал его из депрессий и кормил, когда он забывал есть. Который пропал, которого искали, которого нашли, которого спасли... Который повесился через несколько дней после того, как его вытащили из этого ада.              — Минхо, — голос Чанбина донёсся будто издалека. — Ты слышишь меня?              Минхо встал медленно, будто во сне. Посмотрел на них — на Бина, на Яна, который поднял наконец заплаканное лицо, — и ничего не сказал.              Просто развернулся и пошёл к выходу.              — Минхо! — Со вскочил, но Ян схватил его за руку, останавливая.              — Не надо, — прошептал он.              Дверь кафе захлопнулась за спиной Минхо, отсекая тепло, свет, людей. Ночной холод ударил в лицо, обжёг лёгкие, но он ничего не чувствовал. Ничего, кроме этой оглушительной, всепоглощающей пустоты, которая разверзлась внутри, засасывая в себя последние остатки жизни. Он отошёл на несколько шагов от входа, остановился посреди пустой улицы, поднял голову к небу — чёрному, беззвёздному, равнодушному — и закричал.              — За что?! — заорал он в это пустое небо, в этот равнодушный город, во всю эту вселенную, которая продолжала существовать, будто ничего не случилось. — За что ты?! Я ПРОСИЛ ТЕБЯ! Я олился! Я всё отдавал! А ты забрал его! ЗАБРАЛ ВСЕХ!              Голос срывался, захлёбывался слезами, но Минхо не мог остановиться. Кричал, пока не село горло, пока не кончились слова, пока не осталось только это — стояние на коленях посреди пустой улицы, лицом в асфальт, содрогающееся от рыданий тело.              — Хёнджин, — выдохнул он в холодный камень. — Прости меня. Прости, что не уберёг. Прости, что не спас. Прости, что живу, когда ты...              Он не договорил. Слова застревали в горле, превращаясь в бессвязные всхлипы, в которые выплёскивалась вся боль, что копилась годами. Сколько он так пролежал — минуту, час, вечность? Не знал. Очнулся от того, что закоченели руки, прижатые к ледяному асфальту. Поднялся, пошатываясь, добрел до машины, сел за руль.              Ключ повернулся в замке зажигания. Мотор взревел. Минхо посмотрел на пустую дорогу перед собой и нажал на педаль газа.              Скорость нарастала. Город мелькал за окном, расплываясь в мокром от слёз взгляде. Светофоры, повороты, дома — всё слилось в одну сплошную серую ленту, которая уносила его всё дальше, всё быстрее, всё ближе к...              К чему?              Минхо не знал и не думал.              Где-то позади осталось кафе, где Чонин плакал на плече у Чанбина. Где-то позади осталась квартира, где Джисон лежал в забытии, разговаривая с призраками. Где-то позади осталась больница, где тело Хёнджина уже накрыли белой простынёй.              Стрелка спидометра дрожала где-то между ста шестьюдесятью и ста семьюдесятью, когда Минхо вылетел на набережную. Ханган расстилался слева чёрной лентой, отражающей редкие огни мостов, и эта вода казалась такой же бездонной и холодной, как та пустота, что разверзлась у него внутри.              Он не знал, куда едет. Не знал, зачем. Просто жал на газ, потому что остановиться значило бы встретиться лицом к лицу с реальностью, а этой встречи он не выдержал бы сейчас.              Хёнджин мёртв.              Мысль билась в голове, как раненая птица, не находя выхода, не находя успокоения. Хёнджин, который рисовал его портреты и смеялся над его мрачностью. Хёнджин, который вытаскивал его из депрессий и кормил, когда он забывал есть. Хёнджин, который десять лет был единственным настоящим другом в этой жизни, полной предательств и боли.              Хёнджин, который повесился в больничной палате, потому что не смог жить с тем, что с ним сделали. Потому что стокгольмский синдром сожрал его изнутри, а когда Феликса не стало — сожрал и остатки.              — Идиот, — выдохнул Минхо в пустоту салона, и голос его сорвался на хрип. — Идиот, зачем ты это сделал? Мы бы вытащили тебя. Мы бы справились. Ты же знаешь...              Он не смог закончить, и просто прекратил думать о чём либо. Он просто давил на газ, чувствуя, как двигатель ревёт, как вибрирует руль в руках, как с каждой секундой расстояние между ним и жизнью становится всё меньше.        Эпилог.       Месяц, последовавший за смертью Хёнджина, стал для Минхо самым страшным испытанием из всех, что выпадали на его долю. Джисон, который, казалось, вернулся к нему в ту ночь на мосту, снова начал угасать — медленно, необратимо, как пламя свечи, в которой кончается кислород. Он перестал есть, перестал спать, перестал выходить из комнаты. Врачи приходили и уходили, разводя руками. Лекарства перестали действовать. Глюки вернулись с утроенной силой, и Джисон снова разговаривал с Феликсом, сидящим в углу, улыбающимся, манящим за собой.              Минхо боролся каждый день, каждый час, каждую минуту. Он сидел рядом, держал за руку, говорил, умолял, плакал, но Джисон ускользал, как вода сквозь пальцы, и остановить это было невозможно.              Это случилось утром, на тридцать второй день после смерти Хёнджина. Минхо вышел в магазин за продуктами — всего на двадцать минут, оставив Джисона спящим под действием снотворного. Когда вернулся, в квартире пахло железом. Тем особенным, тошнотворным запахом, который невозможно забыть. Джисон сидел на полу кухни, прислонившись спиной к холодильнику. Глаза его были открыты и смотрели куда-то вдаль, на губах застыла странная, почти счастливая улыбка. Нож, который они использовали для нарезки хлеба, валялся рядом, и красное озеро медленно растекалось по плитке, подбираясь к ногам Минхо.              Пять лет спустя. Лиссабон, Португалия.              Кабинет психиатра доктора Соареша находился в старой части города, в здании с облупившейся штукатуркой и ставнями, выкрашенными в выцветший синий цвет. За окном шумел трамвай, где-то кричали дети, а в маленьком внутреннем дворике цвели олеандры, наполняя воздух горьковатым, сладким запахом. Минхо сидел в кресле напротив доктора — уже привычное место за пять лет еженедельных сеансов. Белые волосы его поседели у висков, лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался тем же — спокойным, внимательным, чуть отстранённым. Таким, каким он смотрел на соперников на льду много лет назад.              — Как вы себя чувствуете на этой неделе? — спросил доктор Соареш — пожилой португалец с добрыми глазами и седой бородкой, говоривший на английском с мягким южным акцентом.              — Так же, — ответил Минхо. Голос его звучал ровно, без эмоций. — Ни лучше, ни хуже.              — Мысли о смерти?              — Каждый день.              — Желание действовать?              Минхо задумался и посмотрел в окно, где за стеклом покачивались ветки олеандра. Перевёл взгляд на свои руки — сильные, с длинными пальцами, которые когда-то держали коньки, а теперь просто лежали на коленях.              — Нет, — сказал он наконец. — Рука не поднимается. Не знаю почему. Наверное, где-то глубоко внутри ещё теплится что-то, что заставляет просыпаться по утрам. Хотя смысла в этом нет.              — Вы продолжаете ходить на каток?              — Да. Катаюсь по ночам, когда никого нет. Лёд — единственное место, где я чувствую себя... не знаю. Не живым, но и не мёртвым. Просто существующим.              Доктор Соареш кивнул, делая пометки в блокноте. Эту историю он слышал уже много раз, но никогда не перебивал, не торопил. Пять лет терапии научили его: Минхо нужно говорить. Даже если слова повторяются, даже если смысла в них нет. Говорить, чтобы не молчать. Потому что в молчании живёт тьма.              — Вы никогда не рассказывали, что сейчас стало с вашими друзьями, — осторожно заметил доктор. — С Чанбином и Чонином.              Минхо пожал плечами — движение вышло вялым, почти механическим.              — Мы потеряли связь после... всего. Я уехал через неделю после похорон. Сначала в Японию, потом сюда. Они остались в Сеуле.              Он помолчал, собираясь с мыслями.              — Чанбин ушёл из военной медицины. Слышал, он теперь работает в какой-то маленькой клинике на окраине, лечит стариков и детей. Говорят, однажды просто сдал оружие, написал рапорт и уехал. Никто не знает почему, но я догадываюсь.              — Почему?              — Он застрелил Феликса. — Минхо произнёс это ровно, буднично, как будто говорил о погоде. — Не специально, он хотел защитить нас, но это убило что-то в нём. Такое не забывается.              Доктор Соареш молчал, давая пространство для продолжения.              — А Чонин... — голос Хо дрогнул впервые за весь сеанс. — У Чонина всё хорошо. Нашёл женщину, женился, ждёт первенца. Я видел фотографию в интернете — он стоит, обняв её за плечи, и улыбается. Так, как улыбаются только счастливые люди.              Он замолчал. В комнате стало тихо, только трамвай прогромыхал за окном, сотрясая стены.              — Вы злитесь на него? — спросил доктор. — За то, что он смог жить дальше?              — Нет. — он покачал головой. — Я рад за него. Правда. Хотя бы у одного из нас всё сложилось.              — А вы? — доктор отложил блокнот, посмотрел на него внимательно, изучающе. — Что будет с вами?              — Не знаю, — ответил Ли. — Я продолжаю жить, но внутри... внутри всё мёртво. Я ношу их с собой — Хёнджина, Джисона, Феликса. Они стали частью меня. И я не знаю, как жить без них, но и умереть не могу.              — Почему?              — Потому что они бы не хотели, чтобы я сдался. — Губы Минхо дрогнули в подобии улыбки. — Джисон, если бы мог, сказал бы: «Ты идиот, Минхо. Живи дальше. Ради меня. Ради нас». А Хёнджин бы нарисовал что-нибудь смешное, чтобы я улыбнулся. А Феликс... Феликс бы просто сидел рядом и молчал. Как тогда, в подвале, перед тем как...              Он не договорил.              Сеанс подходил к концу. Доктор Соареш закрыл блокнот, снял очки, посмотрел на пациента с той особенной теплотой, которая появлялась у него за пять лет работы с этим человеком.              — Минхо, — сказал он тихо. — Вы сильнее, чем думаете. Тот факт, что вы всё ещё здесь, через пять лет, — доказательство.              — Или слабость, — пожал плечами Минхо. — Может, я просто трус, который боится сделать последний шаг.              — Нет, — доктор покачал головой. — Трус бы уже сделал этот шаг, лишь бы избавиться от боли. Вы остаётесь — значит, в вас есть жизнь.              Минхо не ответил. Просто встал, кивнул на прощание и вышел в коридор, где пахло старым деревом и лекарствами. Спустился по лестнице, вышел на улицу, вдохнул тёплый португальский воздух, смешанный с запахом океана и цветущих апельсинов.