Баланс вселенной

— Цирк. — заключила Женя, садясь на скамейку после тяжелейшей смены. — Чуть концы не отдал. — возмутился Рифат, плюхаясь рядом. — Чего там с нашим принцем и колдуном? — Лучше. Колдуна вообще выпроводили. Там папочка Эдирна постарался. — Он сегодня утром сказал, что будет много смертей... Я не поверила сначала — Жек, давай не гони волну. Никакой колдун не может решать жизни наших пациентов. — Женя, Женя, Женечка! — по коридору летела Крис. — там Раевский зашивается, тебя на ночную просит. Еще сегодня интерны будут в ночной, спасай. Женя сидела с просунутой головой между колен и чувствовала, что к горлу подкатывает тошнота. "Что за черт?" Последний раз такое было... Когда Женя уходила утром из дома, а когда вернулась, то мамы уже не было. Должно что-то случиться. Интуиция никогда не подводит хирурга. — Женя, нет. — взмолился Рифат — Женя, да! — запротестовала Покровская. — Риф, я не спала трое суток, пожалуйста, будь человеком, подмени, спаси душу Раевского и несчастных интернов, в которых сегодня прилетит не только скальпель. — Женя... — Рифат. — Шоколадка. — Две. — Без инородных тел. — По рукам. Рифат ушел с Кристиной, а Женя осталась одна. Наконец-то. Хотя если бы рядом был бы кое-кто, кто сейчас коротает вечер в операционной... Нужно было дорабатывать смену. Вечерний обход. Два новых пациента. Ничего серьёзного — гипс и сотряс. Женя уверенно и самоотверженно доработала смену и после того, как дала последние указания медсестрам по вечернему уходу за пациентом с сотрясом , которого придется оставить тут минимум на 3 дня, она нашла укромное местечко в коридоре и облокотилась на каталку, выдыхая. — Жень "Только не ты" — пронеслось в голове у Покровской и она даже вздрогнула. Он ее парень. Она не должна так думать! Но... Она думала. Женя ощущала, что Рома за спиной. Стоит и смотрит щенячими глазками. Она уверена. — Что?, — Женя поднялась, — Ну что? — На счет ставки... Рома не успел договорить Вздох отчаяния вырвался из жениной груди. Ставка? Чертова ставка? Он хочет поговорить о научной деятельности, когда видит, что его девушке впервые за несколько лет РЕАЛЬНО плохо. Покровская. Единственная женщина хирург-травматолог, которая выгрызла зубами шанс быть здесь. Лечить здесь. Оперировать здесь. Покровская, которая никогда не позволяла слабости при всех. Только на скамейке на улице. С Лёшкой. С ним можно. Но не здесь. И сегодня она так...устала, что не выполняет собственные принципы. Смотрит на Рому влажными глазами. Не от грусти. Не от боли. От усталости. Он не видит. Он всегда не видит. — Я отдала все силы, чтобы до конца смены из пациентов никто не умер! — он сейчас либо свалит, либо обнимет, и неизвестно, что будет лучше. — Понял. — Конечно. Так легче. Так проще. — Не пристаю. *** Ещё раз проверить пациентов. Посмотреть анализы Жуйковой и Листова. Расписаться. Все. Потом домой. Спать. Женя ползла по коридору, мысленно прикидывая последовательность действий, как она и делала всегда, вела свой личный ежедневник в голове. Покровская была так сосредоточена, что сперва не услышала. Сперва не услышала. Потом услышала. Поняла. Узнала. Узнала стоны, которые сама не раз вырывала из груди Поликарпова-младшего. Женя секунду думала, что делать дальше. Может она обозналась? Может это не Рома? Не ее Рома? "А он вообще был твоим?" — напело сердце. Естественно, будучи истинным хирургом, Женя послала сердечно-сосудистую систему куда подальше и отдалась природному любопытству. Уйти и не узнать он это или нет — кощунство. Надо знать. Она должна знать, что это НЕ он. Просто усталость. Просто ошиблась, обозналась. Первая мысль — постучаться. Вторая — в большой и дружной медицинской семье двери — условности. Женя была уверена, что сдержится даже если там Рома. Она сильная — справится. Михальская сверху. Рома под ней. Им хорошо... Стоны. Обнаженные подтянутые тела. Настоящее порно — наслаждайтесь, смотрите кто хотите. А что-то в Покровской разбилось. Так оглушительно громко... Почему никто не услышал? Этот грохот разбивающегося хирургического сердца. Кто-то же должен услышать? "Кто-то же должен..." Перед глазами все заволокло. Дышать стало нечем. Подбородок дрожит. Как у маленькой, ей Богу. Сколько осколков от разбитого сердца останется в перикарде? Сто? Двести? Больше? Они кололи очень больно. Или это слезы? Женя уже сама не знала. В коридоре у палат уборщица мыла пол. Усердно и аккуратно, как и всегда. Женя шла очень быстро. Единственная мысль — скрыться подальше от сюда. Подальше от них. Подальше от измены. От этой лжи. От того, что она не верила медсестрам, не верила Крис. Все они говорили — Рома изменяет. Рома и Михальская за твоей спиной. Женя не оборачивается назад. Она хирург. Она не умеет. Папа в детстве сказал ей, что нельзя идти вперед, если все время оборачиваться назад. Кажется, всё-таки иногда надо. В ушах стоны Ромы в перемешку со вздохами Михальской и звуками их соприкасающихся тел. Грубо. Страстно. Собственнически. Жене казалось, что их стоны везде. Что из слышит вся больница. Но нет, никто ничего не знал. Уборщица спокойно мыла пол и думала о чем-то своем. Явно уж ее не интересовала светловолосая короткостриженная врач, летящая... Стоп, а куда она вообще? Раздевалка в другой стороне. Ординаторская вообще внизу. Туалет? Тоже мимо, она его прошла. Куда она несется? Но остановиться и обдумать времени не было. Стоны в ушах поддавали такой импульс, что Женя абсолютно не думала, что делает. Ее тянуло куда-то. Как магнитом. Чушь? Возможно. Правда ли это? Определенно. Кабинеты. Первый. Второй. Третий. Поворот. Лёша. Назад. Покровской уже самой неловко, что он рядом, когда ей плохо. Они же друзья детства, но так редко общаются в последнее время. Только по работе. Только незаметный флирт, граничящий с подкатами, отдающий напряжением, желанием. Но нельзя. Только поцелуй. В той раздевалке. Как напоминание. Как клятва: "Я помню. Я здесь". Женя не знала хочет ли действительно убежать от Топоркова или нет. Скорее нет, но сработал инстинкт, молящий Женю не впутывать в свои беды человека, которого дома ждет дочь. Пусть даже этот человек — один из самых близких для нее. *** Лёша не отпустил. Такой родной голос. Такой свой. Знакомый с детства. С легкой хрипотцой, но такой взволнованный, полный боли, которую он кажется одним прикосновением к руке Покровской сумел поделить на двоих. *** Евгения Покровская не будет плакать. Клятва, которую Лешка еще будучи мальчишкой дал себе, сидя перед ней на коленях и заглядывая в глаза, после неудачной дискотеки. Какой-то мудак из параллели пригласил её, а потом посмеялся со своими дружками с того, что она "такая наивная" согласилась и подумала , что может ему, королю школы, понравиться. Опозорил, унизил при всех, высмеял её прическу. Ее интересы. Тварь. Женя рыдала навзрыд и обещала, что больше никогда не вернется в школу, а потом Лёша сел перед ней на колени и, заглядывая в глаза, пообещал, что её никто больше не оскорбит. А если кто и посмеет, то получит от Топоркова такой крепкий подзатыльник (и не только), что мать родная не узнает. Женька рассмеялась, успокоилась. Тогда у Лёши в голове что-то щёлкнуло. Что-то важное. Что-то, что заставило его поклясться, что никто больше не тронет его Жеку.