Баланс вселенной

*** От автора: Не хочу писать продолжение пока не выйдет последняя серия , потому что судя по концу прошлой там что-то интересное, а я всё-таки опираюсь на канон, даже диалоги по возможности беру из сериала, если это возможно) Но это не значит, что я не хочу написать кое-что другое, не менее интересное 😏 Что ж, я так вижу. Вы имеете полное право проигнорировать эту главу, если представляете Топорковских иначе) Будут сцены, которые были в каноне и чуть-чуть отсебятины 🤭 Приятного чтения, дорогие! P.S: Если не смотрели сериал, то не читайте, тк конкретно в этой главе оочень нужно знание сериала, спасибо) *** За месяц до измены Ромы и прочих событий.* Покровская сведет меня в могилу. Это не вопрос. Это факт, который не стыдно констатировать. В конце концов, если сказать, что хирурги — больные на голову, то это не будет оскорблением. Это такой же факт. Любить человека, с которым не можешь быть невыносимо больно, но я понимаю, что не могу признаться ей. Она уйдет, будет смотреть иначе, не как на друга Лёшку, таскающего ради нее сырники у медсестер, а как на мужчину, который ей врал. Ладно, не врал. Не договаривал. "Одно и то же, Лёш." — голос Покровской в голове Лёши уже давно перестал его удивлять. Он привык , что некоторые мысли, в его гребанной башке озвучиваются её хрипловатым голосом. Некоторые даже шепотом. До ужаса будоражущим шепотом. Таким, как на операциях. Ну нет, я так точно не усну. Настя спит за стенкой. Ей в школу рано, а мне на смену. Я сел на краю кровати, откинув одеяло. Встал, подошел к окну. Увидеть звезды на ночном московском небе огромная редкость. Однако вот она. Одна единственная звезда на небе, которая до боли похожа на знакомое и родное пятнышко на левой щеке любимой женщины. Сука. Она везде. Она прожигает легкие, глаза, горло. Она такая же разрушительная, как огонь. "И не твоя" Да. И не моя. Мне не светит. Я мог сделать что-то. Забрать её себе, когда мы были еще студентами. Не позволить придурку Поликарпову залезть в её сердце. Этот козёл даже не понимает, какое сокровище у него есть. Смотрит на Полину хищным взглядом... "В то время как ты смотришь таким же взглядом на его женщину" Его, сука, женщину. Мой вздох был таким тяжелым, что удивительно, как пол не просел. И как теперь уснуть? *** Сырники. Сырники — отличная идея после недолгого сна, короткой передышки. Лёша вытаскивает их из холодильника. Какая разница чьи они? Вроде контейнер Крис, а может и нет. В любом случае они не будут против. "Хирурги — элита, их нужно подкармливать, чтобы они не падали в голодные обмороки во время операций" — сказал голос Покровской в лешиной голове. Я схожу с ума. Ну что? Будем подкармливать Покровскую. Летучка.Народ понемногу собирается. Женька входит одна из последних. Я киваю ей, приглашая сесть рядом. Она улыбается, а потом видит сырники и улыбается шире. Путь к сердцу женщины хирурга лежит через еду. Хотя нет, путь к сердцу любого хирурга лежит через еду. Особенно если это губы Покровск... Так, стоп. Жене все равно на замечание Зевса, она уплетает сырники, я не могу удержаться и шепчу: — Ты с дикого края сбежала? — М? — Женя замирает с набитым ртом и смотрит на меня своим этим "смотри-какие-у-меня-чертовски-красивые-голубые-глаза" взглядом. — Женя, ты сколько дней не ела? — усмехаюсь я, но в душе мне не смешно. Поликарпов — балбес. Какого черта он не следит за питанием своей девушки? Понятно, что мы все врачи, но это не отменяет, того, что если он ее реально любит то должен заботиться, а не хренью страдать. — Топорков, ты сам простой четыре операции подряд на подхвате, а потом я гляну, как ты будешь есть. — Жуй давай, трудоголик. Поликарпов завел речь об уходе Миловидова на пенсию и об освобождении научной ставки. Мы успели обсудить это с Женей, которая столько лет ждала этого дня. Конечно, она дожевала сырник, облизнула пальцы и подняла руку. — Конечно поддержит. Скальпелем в спину, да, Роман Николаевич? — Летучка закончена. Женя как всегда на высоте. Ну, по крайней мере для меня. Поликарпов сверлит меня таким взглядом, будто хочет убить, а Рифат шепчет ему что-то примирительное. Правильно, Ромочка, выдыхай. — Лёш, — тянет Женя, улыбаясь и возвращает почти пустой контейнер. Я подталкиваю её к выходу и краем глаза смотрю на любимую светлую макушку, которая теперь выглядит чуть радостнее. Конечно, сырники — всегда хорошая идея. Учитесь, пока я жив, Роман Николаевич. *** Что ты творишь, Покровская? О, приносить Жене кофе стало ритуалом в моей жизни. Это просто невозможно искоренить. Любое хирургическое вмешательство бесполезно. Я просто больной. Больной ею. Больной настолько, что даже жена не смогла вылечить в свое время. Она стоит в раздевалке и трескает какую-то шоколадку. Замечает меня с кофе и улыбается. Она всегда становится чуточку счастливее, когда видит меня. Или мне кажется? — Знаешь, я тут подумал, Поликарпов- то тебя не задвигает. Просто у него к тебе завышенные требования. Потому что он хочет сделать из тебя звезду медицины, — она посмеивается, смешно морща нос, — Будешь крутым хирургом, Жень. И я думаю Рома это понимает, а он боится конкуренции. Зачем я завел диалог про Рому я без понятия. Наверное, по той же причине, что уже который год смотрю на Покровскую, как на единственную женщину в мире, то есть по неопределённой. "Тяжелый случай" — сказала Женя в моей голове, и я тактично попросил ее помолчать, потому что сейчас передо мной настоящая Женя. — Поэтому говорит, что ты не готова, а мне кажется, ты готова, Жень. Взгляд её становится игривым. Флиртующим. Как когда она смотрит во время операции поверх маски. Не каждый раз, но иногда. — А ты?, — она подходит ближе и я смотрю на неё увереннее, — не боишься...Конкуренции? — она тянет последнюю букву "р" на рычащий манер. Протягивает к моим губам свой батончик, стягивая пальцами фальгу ниже, чтобы я мог откусить. Смотрит заигрывающе, с огоньком. Что ты творишь, Покровская? Заигрывает. То подносит шоколад ближе, то отодвигает. Доиграется же когда-нибудь. Я принимаю правила игры, зная, что она делает, не первый год бок о бок. — Глаза боятся, а руки... — снова пытаюсь поймать шоколад зубами, смотря ей прямо в глаза, — делают. Эта белоснежная улыбка хочет моей смерти однозначно. Иначе я понятия не имею, как объяснить то, что она смеется своим гребаным, сексуальным и хрипловатым смехом, когда я прикусываю её пальцы через обёртку. Случайно. Она знает, но не отводит взгляд. Только смеется смешно морща нос, как в детстве. Только вот нотки смеха другие. Заигрывающие. Приглашающие. Что ты творишь, Покровская? *** Отсос. Если Покровская пошло шутит, то мир еще не до конца сошел с ума. Только парадокс в том, что мир может и не сошел, а вот я сошел. Вернее схожу каждый раз, когда она делает это. Шутит. Вот так как сейчас... Операция идет полным ходом. Массовое ДТП. Я на первых руках, Женя ассистент. Прошло около часа и жизни пациента ничего не угрожает. Нужно просто закончить операцию. — Зажим. — требую я — Вот. — протягивает Женя — Отсос. — Инструмент или...? — Или что, Женя? — сначала не понимаю. А может просто делаю вид. — Ну, вдруг вы хотите... — Покровская. — возмущенно смотрю я на нее поверх маски, — Сосредоточьтесь. — я редко зову её на Вы, но я должен привести ее в чувство. И себя. Она сверкает глазками поверх маски и молчит. Секунду. В прошлый раз даже половину этого времени не выдержала после моего замечания. Прогресс. — А я очень сосредоточена и качественно выполняю свою работу. Я же прекрасно справляюсь, правда? — почти шепчет она. Рифат готов лезть на стену от смеха. Сазонов прячет улыбку за бородой, а медсестры красные как раки. О, да они новенькие и первый раз становятся свидетелями подобной сцены. Рифат и Сазонов привыкшие. Мне кажется тоже пора бы привыкнуть за столько-то лет к ее юмору. Но такие шутки действуют на меня весьма... Специфично. Чертовка. Покровская. Смерть моя. — Конечно. — соглашаюсь я слишком натяжно и вижу, как Женя улыбается. Тут и рентген не нужен, чтобы узнать, что за маской она сейчас прячет улыбку. Её это забавляет. — Она меня убьет. — говорю я Рифату, когда операция закончена и пациента увозят на каталке в палату. — Она нас всех убьет. — соглашается Рифат, кивая. — Но тебя в особенности. Тебе её всю жизнь терпеть. Я вздыхаю. Но на самом деле молюсь, чтобы это было так. Господи, пусть это будет правда. Пусть я буду терпеть её всю жизнь. И даже немного больше... *** Плохой друг. Когда Полина Михальская приглашает Рому на танец, то я испытываю смешанные чувства. Как друг Жени я должен напомнить Роме, что он занят. Ну так, на всякий, вдруг наш золотой мальчик забыл. Но как мужчина, который хочет забрать его женщину , я должен как минимум промолчать. Я делаю больше. — Конечно, Роман Николаевич, раз именинница просит, то грех отказывать. — я не молчу, я не одобряю, я подстрекаю. Что я за друг-то такой? Однако струна эгоизма глубоко внутри даже не начала натягиваться и рваться не собиралась. Я так часто помогаю другим , думаю о других , можно и о себе подумать хоть раз. Я смотрю, как Полина шепчет что-то Поликарпову и он улыбается. Смотрит на неё. Женя скоро поймет, какой он. Она увидит. Совесть бурлит где-то у горло, нагоняя тошноту, но я ничерта не могу поделать. *** Карамель. Когда она говорит, что хочет целоваться у меня срывает крышу. Это безумие. Это неправильно. Она занята. Огонь в её взгляде мешает думать. Нет, он просто не дает этого делать. В голове белый шум. Когда она облизывает губы... Проводит своим влажным языком по своим идеальным губам, в голове выключается даже белый шум. Ни черта нет. Только желание. Я отвратительный друг. Возможно. Похер. Я сделаю это для неё. "Будто ты сам этого не хочешь" — закатывает глаза Покровская в голове. — Ну погнали. — заключаю я, прижимая её к твердому и холодному шкафчику, закрывая пути отступления. "Ты сама напросилась, Покровская. Теперь уйдешь только через мой труп." — говорю я себе, но знаю, что отпущу её сразу, как только она остановит. Знаю, что не смогу против её воли. Только когда она попросит. Только для неё. Наши губы сплетаются в горячем танце? Так бы написали в одном из романов, которые любит читать моя дочка? Но наши губы были на операции. Экстренной. Сложной. Быстрой. Жаркой. Той самой, когда пот стекает по лбу, пятки ноют от усталости, но ты не отойдешь от операционного стола, потому что так любишь свое дело, что готов терпеть. Я тоже готов терпеть. Ждать сколько надо. Быть просто другом. Я знал, что она хочет отомстить Роме, забыть его, но мне насрать по какой причине она хочет со мной поцеловаться. Главное, что она хочет. Мой язык забирается ей в рот. Может это слишком для друзей, но, кажется, ей все равно на это. Отлично, значит мне тоже. Как же невыносимо горячо. Мне около сорока, а кажется, что я впервые целуюсь по-настоящему. Она постанывает в поцелуй и если мне еще не сорвало крышу, то это последняя капля. Мои руки везде. Её тоже. Спина. Поясница. Бедра. Шея. Всё. Не моё. К черту. Все равно. Сейчас моё На несколько секунд, пока я могу целовать её как свою. Так глубоко и грубо, но в то же время с отголоском нежности, который, наверняка, выдают мои чуть дрожащие руки. Она замечает. Знаю, что замечает. Всегда замечает. И она ухмыляется прямо в поцелуй. Лёгкие невыносимо жжет. Скоро будет гипоксия и начнутся галлюцинации, но я лучше умру , чем сейчас оторвусь от неё, зная, что следующий поцелуй может и не случиться. Пусть знает. Пусть чувствует, что я не просто друг. Уже нет. Когда я осмелился и сказал ей, что меня не устраивает просто дружба с ней, я не врал. Чистейшая правда. Может не надо было тогда при всех, но я не жалею. Пусть знает. Пусть помнит. Она не оттолкнула, не ушла. Она все та же Женя. Все та же боевая подруга. Но теперь она знает и краснеет чуть ярче, когда я отвечаю на её провокационные шуточки. Она целует так же горячо. Пылко. Она умеет. Не хочется сейчас думать, что это Поликарпов её научил. Плевать. Как она сказала: "А где Рома? А нет Ромы." Вот и отлично. Его нет здесь, осталось вытащить с корнем из Женькиных мыслей. Когда нас находит Алла становится неловко. На мгновение. А потом мы узнаем КТО поступил в отделение и становится не до неловкостей. Мы бежим по коридору больницы к приёмному отделению. Жизнь опять потекла своим чередом. Женя опять под ударом и я готов разбить что-нибудь судьбе-злодейке, которая подкидывает Жене всё новые и новые испытания, но я нужен ей сейчас. Её друг. Плечо. А на губах всё ещё вкус карамели вперемешку с чем-то мятным, который я с благоговением слизываю. Её вкус. Божественно. *** Благословение Утро выдалось тяжелым. Я не мог работать спокойно зная, что в отделении лежит упавшая с лестницы моя бывшая жена. То, что на меня поглядывают косо я заметил, но когда Женя во время нашей поездки в лифте спросила, если ли у нее все основания мне верить, моя нижняя челюсть встретилась с полом. Я, конечно, понимаю, все устали, но тут явно перебор. Это не моя Женька, которая всегда на моей стороне, а какая-то чужая женщина. Я вышел из лифта, усмехаясь. Защитная реакция. Я так хотел на неё злиться, но не мог. Не умел я обижаться на людей, а на Женю тем более. Я знал, что она не со зла, что просто вырвалось. Все знал. Мне не нужно объяснять. Когда дело касается Евгении Покровской я не нуждаюсь в объяснениях. Мы миримся быстро. Она прикрывает меня, помогает сбежать к Насте на время, чтобы всё объяснить и это напоминает, как в подростковом возрасте она прикрывала меня перед учителями, когда я сбегал пораньше на дополнительные курсы для подготовке к экзаменам, а потом на легкую атлетику. Вечером я возвращаюсь, вижу её обеспокоенное лицо и уже знаю, что все будет хорошо. Потому что если Евгения Покровская за что-то переживает, то это нечто благословенно. Я благословлён одним её взглядом на мой затылок, который я чувствую, идя к кабинету заведующего отделением. Когда всё разрешается мы обнимаемся. Крепко. Тепло. "Люблю тебя очень" — так хочется сказать, но я могу только чувствовать её бешеное сердцебиение. *** Как же я её люблю... Моя смена закончилась, я разговариваю с Настей и тут в меня влетает ураган. Самый настоящий. Женька — с заплаканными глазами и встревоженным лицом. Стоять. Это не привычка, это не выученное до автоматизма действие, это чувство, рокочущее в груди каждый раз по-новому, когда я вижу её слезы. Она сама просит обнять её. О, милая, ты могла бы и не просить, я бы всё равно это сделал. Она — дом. Объятья с ней могут быть разные — счастливые, грустные, отчаянные, эти были какие-то особенные. Какие-то новые. Я не понял почему, ровно до того момента, как она поцеловала меня в шею, скулу, а потом и в губы. Женька На своих губах я ощутил солоноватый вкус слёз Жени. Слова были лишними. Не надо говорить, что опять Роман Николаевич что-то натворил. Так плакала она только когда её мать сначала ушла от папы, а через несколько лет умерла. Женя так не плакала уже давно. Навзрыд, с хрипами, задыхаясь. Она целовала меня легко, и я ощутил такую боль вместе с ней, будто это я потерял близкого человека. За окном закат. Рабочий день закончен, а мы целуемся в коридоре. Плевать, кто увидит. Плевать, кто зайдет. Когда её губы на моих плевать вообще на всё и всех. Мы отстраняемся и она дышит спокойнее и смотрит на меня мокрыми голубыми глазами, а родинка на щеке будто чуть-чуть подрагивает. Её руки всё ещё на моем торсе. Мои — на её талии. Мы поцеловались ещё раз в раздевалке. Я помогал Жене переобуть кроксы на сапоги. — Покровская, ты себе артроз к пятидесяти заработаешь такими темпами, прекращай ноги пытать. — возмутился я, стоя перед ней на коленях и смотря в её глаза. — Ему нравилось... Идиот. Мы доехали до её дома на такси. На улице веяло прохладной, а она была одета слишком легко, поэтому я отдал Жене свою джинсовку. У неё дома уютно. Здесь пахло ей. Женей. Кажется, она пыталась что-то приготовить или заварить чай, а я не мог думать о еде, когда рядом эта женщина. Её руки тряслись так сильно, что моё сердце сжалось. Завтра я врежу Роме, если он посмеет хоть приблизиться к ней. Этот кретин уже достаточно нервов ей вымотал. Хватит. — Иди сюда. — Женя подчиняется, обнимает, целует. Тихо, без пафоса, без страсти. Целует так, что я уверен, что завтра, проснувшись, она не скажет, что всё это ошибка. Она не отстраниться и не уйдет. И я больше не уйду. Достаточно ждал. Больше двадцати лет ждал — хватит с меня. Я беру её на руки, как в детстве, прижимаю к себе. Она напоминает котенка сейчас — утыкается мне в плечо, жмется, и мое сердце защемляет от нежности. Ей нужно поспать. Когда она последний раз нормально спала? Черт знает, но сейчас она поспит. Должна поспать и завтра проснуться в новой жизни. В той, где я не просто друг. Как же я люблю эту невероятную женщину... Господь, дай сил!