Наугад

Кухня встретила его запахом подгоревших тостов и давящей тишиной. — Тосты готовы, — сказал отец, не отрывая глаз от экрана телефона. Голос у него был хриплый, будто от долгого молчания. Элиас кивнул, хоть отец этого и не видел. Горячий тост хрустнул пусто. — Сегодня буду поздно, поужинаешь один, — после долгой паузы бросил отец, больше в пустоту, чем сыну. Тишина снова тягучая, неловкая. Элиас чувствовал, как она давит на виски. Отец вдруг откашлялся и, глядя пустым взглядом в окно, произнес то, из-за чего, видимо, решил снова не пропускать завтрак с сыном. — Элиас. В маминой комнате… нужно прибраться. Там большой завал, реши сам, что куда раскидать. Слова повисли в воздухе, как пыль в луче света. «Мамина комната». Фраза, которую они оба два года обходили стороной. Элиас почувствовал, как желудок сжался в холодный комок. Горячий тост внезапно показался несъедобным. — Хорошо, — выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим. — Приберусь. Завтрак закончился так же внезапно, как и начался. Отец, словно выполнив неприятную обязанность, поднялся, помыл свою чашку и ушел, бросив на прощание короткое: «Ключ под ковриком». Элиас еще долго сидел один, слушая, как хлопает входная дверь и затихают шаги в подъезде. Весь день в школе прошел как в тумане. Вернувшись домой в пустую квартиру, он не зажег свет. Прошел по коридору, остановившись перед той дверью. Ключ и правда лежал под выцветшим половиком, холодный и невесомый. Дверь была обычная, светлого дерева, с металлической ручкой. Но для Элиаса она была границей между «сейчас» и «тогда». За ней два года назад угасла жизнь самого важного и незаменимого человека для Элиаса. «Просто комната», — пытался убедить себя Элиас. «Просто легкая уборка». Он стоял, прижавшись лбом к прохладной двери, и сжимал ручку так крепко, что казалось, будто металл сейчас треснет. Стук собственного сердца был пугающе громким, как никогда. Вдох. Выдох. Щелчок замка. На первый взгляд комната показалась серой и будто… мертвой. Кровать была заправлена белым одеялом, похожим на больничное. Часть светло-розовых обоев выцвела. На комоде всё так же стояло гжельское блюдце с парой сережек и колец. На спинке стула висел ее любимый вязаный свитер. Элиас сделал аккуратный шаг внутрь. Пол скрипнул, нарушая многолетнюю тишину. Он чувствовал себя чужим в таком до боли родном месте. Он начал с самого простого — с открытого шкафа. Аккуратно стал складывать одежду в приготовленные коробки. Каждая вещь была воспоминанием. Вот платье, в котором она ходила на родительские собрания. А это — ее фартук, в котором она всегда пекла выпечку. В углу шкафа, за стопкой старых журналов, его пальцы наткнулись не на ткань, а на что-то твердое и угловатое. Он зацепил пальцами край и вытащил находку из шкафа. Это был маленький дневник, больше похожий на записной блокнот. На переливающейся цветами обложке Элиас заметил аккуратно выведенное имя: «Анна В.». Видимо, для заметок. Но когда он открыл первую страницу, сердце ёкнуло. Она не была чистой. На ней были зачеркнутые заметки и напоминания. Списки продуктов «мука, яйца, корица», напоминания «забрать Элиаса со школы в 13:00», расчеты и долги. Странно. Почему они все перечеркнуты? Элиас уже подумал, что маме просто надоело вести этот дневник, и хотел захлопнуть его, но взгляд зацепился за небрежно наклеенный листок поверх перечеркнутых строчек. Почерк он узнал сразу. Мамин, но другой. Не округлый и аккуратный, а резкий и будто высеченный. Каждая буква давалась с усилием. И слова. Слова, которые Элиас так боялся увидеть. «Эли, мальчик мой. Если ты сейчас держишь мой дневник в руках и читаешь этот текст, значит, мои предчувствия сбылись. То есть меня уже нет с вами. Прошу тебя, забери себе этот дневник и обязательно прочитай до самого конца. Надеюсь, ты послушаешь меня. Люблю тебя. Твоя мама» Воздух вылетел из легких, дыхание замерло. Элиас сидел на полу в позе лотоса и долго смотрел на листок бумаги невидящим взглядом. Он резко захлопнул дневник и откинул его в сторону. Что это вообще было? Мама предчувствовала свою смерть? И ничего не сказала? Злость и непонимание постепенно заполняли его, сжимая горло горячим комом. Хотелось забыть всё, что он прочитал. Но было поздно. Пути назад уже нет. Рука сама потянулась за дневником. Он перевернул страницу на следующую. Глаза бегали по строчкам, видя вместо слов только ее лицо, которое он отчаянно пытался удержать в памяти, чтобы никогда не забыть, как она выглядела. Он вновь захлопнул дневник. Читать он будет потом. Для начала нужно просто успокоиться. На смену злости пришла грусть и отчаяние. Элиас смахнул подступающие слезы и посмотрел на дневник. Сейчас он держал в руках самый страшный и одновременно самый дорогой подарок в жизни.