Наугад

Комната утопала в свете лунной ночи. Уличный фонарь под его окном всё так же горел, пробиваясь сквозь плотно задвинутые шторы. Элиас сидел на полу, спиной прислонившись к кровати. Разноцветный дневничок лежал на его коленях. Он всё никак не решался открыть его и наконец начать читать. Внутренний голос, искажённый паникой, кричал ему: «Не открывай! Будет только хуже». Открыть первую страницу после того листка сейчас ощущалось чем-то невозможным и непостижимым. Он зажмурился, провел ладонью по обложке, в моменте почувствовав, будто прикасается к маме. Аккуратно поглаживая дневник, он ощущал тепло её тела, которое было так необходимо ему. Чувство пристального взгляда и чьего-то присутствия заставило его распахнуть глаза и выдохнуть. — Наугад, — приказал он себе. — Пусть сам дневник решит, с чего мне начать. Резко, почти грубо, раскрыл её где-то ближе к середине. Света уличного фонаря не хватало, он щелкнул настольной лампой. Свет упал прямо на открытую страницу, и в ней, как на сцене, застыли её слова. «Элиасу 14. Он почти не разговаривает. Заперся у себя в комнате с бумагой и карандашами. Иногда смотрю на дверь и чувствую себя сторожем у клетки с диким зверем. Хочу постучать, поговорить… Но боюсь: вдруг ещё хуже станет. Может, просто постою тут. Чтоб знал, что я рядом». В сердце ёкнуло, Элиаса охватила волна вины. Он вспомнил, как грубо разговаривал с ней и огрызался. Он хотел бы вернуться в то время и сказать ей, что не хотел так себя вести. Вот только было уже поздно. Он неосознанно смотрит на свою дверь и представляет, как она стояла за ней. Ему впервые становится жаль отца, который теперь стоит по ту сторону его молчания. Стоило перелистнуть на разворот ближе к концу, как дышать стало тяжелее. Воздух вдруг захолодел и загустел. В горле сжался знакомый комок, в ушах зашумело, а руки начали трястись. Тревога, как холодный туман, поднималась со страницы и медленно душила его. Разворот выглядел тусклым и мёртвым. Неаккуратные буквы были написаны чёрными, текущими чернилами. От страницы веяло напряжением и тревогой. Элиас вновь зажмурился и сжал кулаки, до кровавых полумесяцев на ладонях. «Всё нормально, это всего лишь запись мамы, может, мне просто что-то мерещится», — успокаивал он себя и, прежде чем начать читать, перевел взгляд на свою папку с рисунками, тяжело вздохнув. «16.04.24. Сегодня было странное чувство, как лезвие. Острое и холодное. Будто стою на краю, и кто-то, либо что-то, резко толкает. Но боюсь не за себя. За Эли. Что оставлю его одного в этом мире с его тихой бурей внутри». «29.04.24. Это чувство возвращается ко мне ежедневно. Каждый день чувствую себя опустошённой и будто… безжизненной. Элиас, видимо, заметил это. Переживаю за него. Не хочу, чтобы он беспокоился из-за меня». «14.05.24. Я так больше не могу. Уже напрямую чувствую свою скорую смерть. В груди ноет за моего мальчика. Сегодня он опять поссорился с отцом из-за мелочи. Юлиан, как обычно, даже не пробовал уступить Элиасу или помириться. Как я могу оставить их одних? Я уже подумываю съездить в больницу, но не хочу приносить моим мальчикам ещё больше проблем». Элиас застыл. Гнев закипал внутри большим огнём. Как она могла всё это время молчать?! Он хочет швырнуть дневник куда подальше, но не решается. Понимает, что она боялась напугать его, поселить в нём этот вечный страх. Она защищала его до последнего. И всё же: она напрямую чувствовала свою смерть и даже не поехала в больницу? О чём она вообще думала? Просто сидела и ждала смерти? — в голову лезут плохие мысли. Злость вновь приходит. Дневник всё же летит в сторону кучи с одеждой. Элиас резко вскакивает и выходит на балкон, громко хлопая дверью. Небо было не чёрным, а тяжёлым. Мелкий дождь глухо барабанил по крыше балконов в быстрый ритм его бешено колотящегося сердца. Он вцепился в ледяные перила. Холодный металл жёг ладони, но эта боль была чёткой, ясной и настоящей. В отличие от той, которая разрывала его изнутри. — Почему она молчала?! — почти крикнул он в пустоту. Его голос тут же был схвачен и унесён ветром, даже не успев стать эхом. Он хотел закричать на этот спокойно спящий город, на эти мигающие окна, на тусклые фонари, растёкшиеся лужами в свете лунной ночи. Но крик застрял комом там же, где копились и стойко держались слёзы. Под самой грудиной, в месте, где раньше, наверное, было что-то тёплое. Элиас простоял так, может, минуту, а может, час, пока холод не просочился сквозь тонкую ткань футболки и не сжал его сердце. Лёд на перилах начинал оттаивать под теплом его ладоней, оставляя влажные отпечатки. Ветер донёс издалека гудок поезда, длинный, тоскливый. Зов куда-то, где её точно не было. Он разжал закоченевшие пальцы, отшатнулся от перил и, наконец, позволил дрожи пробежать по всему телу. Ярость не ушла. Она просто остыла и осела на дно, превратившись в тяжёлую пустоту. В чёткое понимание: назад, в эту тяжкую, холодную и тёмную ночь, пути нет.