Наугад

Занятия закончились спустя, как казалось, огромное количество времени. На ватных ногах Элиас брёл по узкому проулку между старыми пятиэтажками — короткому пути к дому, по которому они с мамой иногда прогуливались. Сейчас, в серых сумерках января, переулок выглядел иначе. Фонари здесь не горели уже лет пять. Путь освещал лишь редкий свет, выходящий из окон тусклыми прямоугольниками. Под ногами хрустел рыхлый, блестящий снег. Вдали звучал тоскливый лай собаки. Элиас шёл медленно, сунув руки глубоко в карманы куртки. Давление уличной тишины заставляло его успокаивать себя глубокими вздохами и прикрытыми глазами. В голове весь прошедший день крутились одни и те же мысли, не давая покоя. Почему она не сказала хотя бы мне… Я, конечно, тоже крут: видел её состояние и не придавал этому значения… «Чувствую свою скорую смерть…» Он сжал зубы так, что скулы заныли. Перед глазами вместе с раздумьями вставали те строчки, прочитанные вчера ночью. Растекающиеся чернила. Резкие и надрывные буквы. Слова, от которых внутри всё сжималось. Как можно жить с этим и делать вид, что всё нормально? Печь эти чёртовы булки, улыбаться, смеяться, обнимать так, как умеет только она — и при этом чувствовать, что скоро конец. Конец всему. — Почему ты никогда не просила хотя бы малейшей помощи? — прошептал он в темноту переулка, сильно зажмурив глаза. «Не хочу приносить моим мальчикам ещё больше проблем». Проблемы. Она считала себя проблемой. Свой страх, свои чувства, свою смерть — всё это она назвала одним словом: «проблемы». — Идиотка, — выдохнул он. — Ты была не проблемой. Ты была… Договорить было слишком сложно. Слова застряли в горле. Ты была всем. Единственным тёплым воспоминанием в этой жизни. Человеком, который читал его как открытую книгу и понимал, как никто другой. А я что? Что я делал в ответ? Огрызался, запирался в комнате, считал, что она лезет не в своё дело и ничего не понимает. Вдруг почувствовав резко подкатившуюся тошноту и головокружение, Элиас согнулся, крепко вцепившись холодными ладонями в колени. Он впервые ощущал настолько сильную вину и боль. — Прости… прости… прости, — повторял он, как вне себя. — Эй, парень. Ты живой там? Голос вырвал его из оцепенения, как резкая пощёчина. Элиас крупно вздрогнул, распахнул глаза и вернулся в прежнее положение. В метрах трёх от него стоял высокий мужчина с поводком в руке. На поводке — пёс, который с интересом нюхал сугроб. Мужчина смотрел на него настороженно и беспокойно. — Тебе плохо? Может, помочь чем? — спросил, вопросительно подняв бровь. — Всё… нормально, — выдавил Элиас. — Ну смотри, — мужчина пожал плечами и, потянув поводок на себя, ушёл. Элиас несколько раз подряд моргнул и резко выдохнул, поняв, что долго не дышал. Он посмотрел в сторону удаляющегося тёмного силуэта. Там, за поворотом, уже виднелась его улица. Дом. Тумбочка у кровати. Маленькая книжка, которая дожидалась его. Он быстрым шагом с помутневшим взглядом дошёл до подъезда. Квартира встретила его тишиной и полумраком. Отца ещё, как и ожидалось, не было. Элиас скинул куртку прямо на пол коридора и прошёл в свою комнату, задержав взгляд на двери маминой комнаты. Он сел на кровать, попутно включая лампу и аккуратно доставая книжку из тумбочки. Вчера он читал наугад. Сегодня должен выбрать сам. Он хочет знать, что было дальше. После тех страшных строк. После «я так больше не могу». Элиас чувствовал, что там было то, что ему не сказали. То, что скрывают. Он закрыл глаза и провёл рукой по обложке. Проделывал то же самое, что и той ночью. Тревога постепенно подкатывала к груди. Дверь комнаты резко распахнулась, и в глаза ударил яркий свет.