Наугад

— Какого черта ты стащил эту книгу? — голос отца был резким, раздражённым. Он стоял у порога комнаты и прерывисто дышал. — Я не стащил, а нашёл мамин дневник, — Элиас выглядел спокойным, но дрожащий голос его предательски выдавал. — Отдай. Отец сделал шаг в комнату. Элиас инстинктивно вздрогнул и прижал книжку к груди. — Это не твоё, — голос отца сорвался на хрип. — Отдай сейчас же. — Зачем? В этом дневнике написано то, чего я не знаю, я прав? — Он сжимал дневник так, что костяшки побелели. — Я сказал, отдай! — рявкнул отец и рванул вперёд. Дальше было как в тумане. Элиас едва успел вскочить с кровати, как его грубо схватили за запястье. Острая боль пронзила руку. Книжка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол. Отец нагнулся, неуверенно поднял её и замер. Элиасу на секунду показалось, что в его глазах мелькнуло что-то, похожее на… страх? Боль? Но отец тут же спрятал это за маской злости. — Почему?! Что там такое?! — крикнул Элиас, бросаясь за ним. — Это моя мама! — Хватит! — перебил его отец, отталкивая свободной рукой и хмуро глядя. — Если ты будешь продолжать лазить в маминых вещах, то… — То что? Что ты мне сделаешь? — Глаза Элиаса наполнялись слезами, дышать становилось тяжелее. — Иди спать, уже поздно. — Отец развернулся и вышел, с силой захлопнув дверь. Элиас стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Руки дрожали, в ушах гудело. Он опустился на пол и закрыл глаза, запрокинув голову на матрас кровати. Доступа к дневнику больше не было. Как и к той тайне, которую от него яростно скрывают. Элиас не помнил, сколько просидел на полу. Тело затекло, но вставать не было сил. Из распахнутого окна в комнату заваливался холодный ветер. Город спал. Только изредка проезжавшие машины разрывали тишину своим шумом. Он всё думал. Перебирал каждый приходящий в голову вариант. Пытался угадать, что было на остальных страницах. Что такого страшного написано в этом дневнике, чего он не должен знать? Я всё равно узнаю. — Пообещал он себе. — Узнаю всё, до последней страницы. Он уже начал прикидывать, где её искать: в отцовской комнате, в гараже, в машине, может, даже на работе… Как вдруг… Тихий скрип. Дверь его комнаты приоткрылась. Элиас медленно поднял голову и замер. На пороге вновь стоял отец. Только уже другой. Не злой, не разгневанный. Его лицо не выражало никаких эмоций, лишь в глазах читались пустота и отчаяние. Увидев в его руках дневник, Элиас удивился ещё больше. — На, — сказал отец тихо, еле слышно, протянув ему книжку, так и стоя на пороге. — Читай. Элиас не двигался, затаив дыхание. Это что, сон? — Если сможешь дочитать, — голос отца дрогнул, — пообещай, что не будешь делать поспешных выводов и мы спокойно поговорим. Когда Элиас, всё ещё не веря, аккуратно взял книжку, отец, не глядя на сына, ушёл, прикрыв за собой дверь. Элиас ещё долго смотрел на обложку дневника в своих подрагивающих руках. — Спасибо, пап, — прошептал в пустоту, но, не успев начать радоваться, вспомнил слова отца. «Если сможешь дочитать». Если смогу? Да что же там такое?! Элиас наконец вскочил с пола так резко, что закружилась голова и потемнело в глазах. Не обратив на это внимания, он включил лампу и уселся на кровать. Ну? И чего же ты ждёшь? Элиас дёрнулся, распахнув глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. Страх. Ему было страшно. Страшно собственными глазами увидеть эту тайну, которую он хочет узнать. В какой-то момент ему начало казаться, что он не должен это читать. Что он не справится с правдой. С такой, как он чувствует, жестокой правдой. Отбросив эти мысли, Элиас медленно открыл страницу на середине. Какое совпадение. Он открыл именно ту страницу, на которой остановился. Будто сама книжка хотела, чтобы он узнал всё, что хотел. Перевернув страницу, он глубоко вздохнул, как на старте, и принялся читать. «3 октября. Сегодня смотрела, как Элиас спит. Разбудила ночная тревога, пошла на кухню попить воды, а потом зачем-то заглянула к нему. Лежит на спине, одеяло сбилось, руку свесил с кровати. Совсем ещё ребёнок. Села на край кровати, погладила по голове. Он во сне улыбнулся чему-то. Я не хочу, чтобы он знал. Не хочу видеть этот ужас в его глазах. Пусть лучше злится на меня за то, что я скрывала. Пусть лучше думает, что я была просто странной». — Не знал чего? О чём она вообще? Может, я что-то пропустил? — Элиас перелистал все прочитанные им страницы и ничего не нашёл. Но вдруг его взгляд зацепился за маленькую потрёпанную бумажку, лежавшую почти на пороге комнаты. Он с интересом потянулся за ней и развернул её. Мамин почерк. Снова запись. «21 сентября. Была сегодня в больнице. Юлиан отвёз, наконец, после месяца моих просьб. Врач смотрел долго, потом попросил подождать в коридоре. Я сразу всё поняла. Когда позвал, сказал коротко: «Анна, у вас серьёзные проблемы. Нам нужно начинать лечение немедленно». Я спросила: «Сколько?» Он ответил: «Максимум полгода-год». Полгода. Год. Элиасу через месяц будет шестнадцать. Я не увижу, как он станет взрослым. Решила: Юлиану скажу. Обязательно. Но не сейчас. Сначала надо понять, как жить дальше. А Элиасу ни слова. Пусть хоть эти полгода будет счастлив, не зная». Бумажка выпала из рук вместе с книжкой. Элиас не шевелился. Он смотрел на разбросанные листы, на эту чёртову бумажку, которая лежала отдельно, будто специально, будто кричала: «Я самая главная. Читай меня». В голове было пусто. Даже мыслей не было. Только одно слово, застрявшее в его голове, как казалось, навсегда. Полгода. — Это не то, — вдруг сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло. — Я не так понял. Может, это... ну, не знаю... про работу? Про пекарню? Мама иногда преувеличивала, да? Она любила драматизировать... Он засмеялся. Коротко, истерично, и тут же замолк, потому что смех в пустой комнате прозвучал как пощёчина самому себе. Он нагнулся поднять бумажку, но руки не слушались. Пальцы дрожали так сильно, что пришлось сжать их в кулаки и подождать, пока пройдёт. Не прошло. Тогда он просто сполз с кровати на пол, туда же, где лежала бумажка, и уставился на неё в упор. Строчки плыли перед глазами. Максимум полгода-год. — Это было два года назад, — прошептал он. И тут до него дошло. Она знала. Знала, что умрёт. И жила с этим. Полгода? Год? Она протянула больше. Она боролась. Молча. Одна. С улыбкой, с булками, с дурацкими разговорами про оценки. — Она знала, — повторил он громче. — Знала и... И ничего не сказала. Ни ему. Никому. — Как она могла?! — Элиас ударил кулаком по полу. Боль обожгла костяшки, но он не заметил. — Я имел право знать! Я её сын! Почему она решила за меня, что мне можно знать, а что нельзя?! Он схватил бумажку, скомкал её, сжал в кулаке. Хотел разорвать, выбросить, сделать так, чтобы этих слов вообще никогда не было. И не смог. Пальцы разжались сами. Смятая бумажка упала на колени. Он посмотрел на неё и вдруг увидел не слова, не даты, не диагноз. Он увидел её руки, которыми она это писала. Руки, которые месили тесто, гладили его по голове, поправляли одеяло. — Мам... — выдохнул он. И слёзы, которые он сдерживал весь вечер, весь день, всю эту бесконечную ночь, наконец, прорвались. Не громко, не истерично. Тихо, тяжело, навзрыд. Он плакал, сидя на полу в кругу жёлтого света от настольной лампы, сжимая в одной руке смятую бумажку, а другой прижимая к груди книжку, которая теперь значила больше, чем просто дневник. Слёзы высохли так же внезапно, как начались. Он сидел, опустошённый, лёгкий, будто из него вынули что-то тяжёлое и гнойное. В комнате было тихо. Только ветер шуршал за окном да где-то далеко лаяла собака. Элиас посмотрел на бумажку. Разгладил её дрожащими пальцами, положил обратно в книгу, на ту самую страницу, откуда она, видимо, выпала. — Почему ты не сказала папе сразу? — спросил он у тишины. — Почему тянула? Вопрос повис в воздухе. И Элиас вдруг понял, что ответа на него в этой книжке может и не быть. Или быть на следующих страницах. Он осторожно закрыл дневник, положил рядом с собой на пол. Посмотрел на дверь, за которой находился отец. — Он знал, — прошептал Элиас. — Он всё это время знал. И впервые за долгие месяцы ему захотелось не убежать от отца, а подойти. Обнять. Спросить: «Как ты это выносил? Как ты молчал?» Ноги сами подняли его с пола и повели в коридор. Остановившись и прислушавшись, он не услышал ничего, кроме гудения холодильника. Куртки и обуви отца не было. Элиас заглянул в приоткрытую дверь комнаты отца и, удостоверившись, что дома один, сел за кухонный стол и уронил голову на сцепленные в замок руки. Как я мог не заметить? Не заметить её нездоровую худобу, натянутые улыбки и… Не вини себя, Эли… Элиас резко выпрямился и начал озираться по сторонам. Что это? Я уже схожу с ума? К горлу подкатила тошнота, руки вновь задрожали. Он схватил первый попавшийся под руку бокал и налил себе холодной воды. Выпив всё залпом, он развернулся и уже хотел уйти в комнату, как увидел тёмный силуэт в метрах четырёх от себя. Крупно вздрогнув, Элиас отшатнулся в сторону, помутневшим взглядом разглядев отца. — Прочитал? — голос отца был таким же хриплым. — Теперь поговорим? Элиас громко сглотнул. Разговор будет сложным.