Принц из квадранта всадников

Разумеется, в немедленное наступление никто не пошел: армию требовалось подготовить к решающему броску, а принцу — дать хотя бы краткую передышку, чтобы прийти в себя после ранения. Ветер, налетавший с моря, колол кожу холодом. Лагерь медленно возвращался к жизни, оправляясь от бесконечных изматывающих вылазок. Рана под повязкой всё еще тянула, но боль уже не вспыхивала той ослепляющей искрой, что прежде. Лиам сидел в своем шатре; на тяжелой дубовой столешнице были разложены карты — и это были не только чертежи островов, но и схемы человеческих судеб. Родословные. Старый, плотный свиток разворачивался неохотно, сопротивляясь пальцам. В самом верху, выведенный алой, как запекшаяся кровь, тушью, красовался геральдический дракон. Дом Таргариенов. Лиам изучал его медленно. Имена казались знакомыми не потому, что он заучивал их в детстве, а потому, что они уже проросли в памяти Деймона, заняв там свои места. Визерис I Таргариен. Брат. Король. Чуть выше — Бейлон Таргариен. Отец. Еще выше — Джейхейрис I. Король-дед, Старый Король. Лиам скользил пальцем по соединительным линиям и вдруг замер. Нахмурился. Он вернулся к одной ветви, перепроверил другую, вновь опустился к именам родителей Деймона. Наклонившись почти к самому пергаменту, он прочел: Бейлон Таргариен и Алисса Таргариен. Лиам моргнул раз, другой. Взгляд метнулся выше, к предыдущему колену: Джейхейрис I и Алисанна Таргариен. Пальцы онемели. Он медленно выпрямился, чувствуя, как мозг отчаянно ищет логическую ошибку, сбой в записях, шутку хрониста. Но ошибки не было. — Подождите… — вырвалось у него в пустоту шатра. Он еще раз впился глазами в имена родителей. Затем — в тонкую черту, связывающую их в браке. Затем — в приписку, не оставляющую сомнений: «Брат и сестра». Тишина в шатре стала плотной, почти осязаемой. Лиам поднял взгляд к деду и бабке. Картина повторилась с пугающей точностью. Он медленно откинулся на спинку стула, несколько мгновений гипнотизируя потолок. Затем из груди вырвался тяжелый, надтреснутый выдох: — Вы, должно быть, издеваетесь. Палец снова пополз по свитку, отмечая поколение за поколением. Огонь и кровь. Серебряные волосы, передающиеся из рук в руки. Имена, идущие по кругу. Лица, отражающиеся в зеркалах веков. — Так… — он поднял руку и с силой потер лоб. — Мои родители — брат и сестра. Дед и бабка — тоже. Он замолчал. За тонкой тканью стен монотонно шумело море. Где-то вдалеке послышался тяжелый, вибрирующий выдох Караксеса. Лиам в последний раз взглянул на свиток и очень медленно, бережно свернул его. — Хорошо, — произнес он ровным, почти бесстрастным тоном. И добавил, уже тише и задумчивее: — Хорошо, что у меня хотя бы нет сестры. На секунду он оцепенел. И только в это мгновение понял, что мысль эта принадлежала не совсем ему. Память Деймона услужливо, с каким-то вкрадчивым изяществом подсунула образ. Рейнира. Племянница. Не сестра. Лиам медленно выдохнул, чувствуя, как внутри ворочается чужая, горячая гордость. — Племянница, — пробормотал он, прикрыв глаза. — Ладно. Разберемся. Свиток остался лежать на столе безмолвным свидетельством безумия. Море продолжало свой вечный бег, дракон дышал в такт прибою, а Лиам вдруг осознал простую и жуткую вещь: он оказался не просто в другой жизни. Он попал в семью, где сами законы природы были переписаны в угоду чистоте пламени. И к этому придется привыкнуть — хотя бы для того, чтобы не выдать себя в первом же разговоре. Шатёр погрузился в гулкую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь мерным рокотом прибоя. Лиам сидел неподвижно, уставившись на свернутый пергамент, который за последние десять минут перевернул его представление о морали сильнее, чем падение с дракона — о гравитации. Рана в боку отозвалась резким уколом, словно напоминая: эта неправильная, перемешанная сама с собой кровь сейчас течёт и в его жилах. Он медленно провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами жёсткие скулы Деймона. — Брат и сестра, — повторил он шёпотом, пробуя слова на вкус. — Прямо как в дурных анекдотах из Квадранта. Только здесь это... государственная доктрина. Память Деймона в ответ на его возмущение лишь лениво шевельнулась, обдав сознание высокомерным холодом. «Мы — боги. Мы — пламя. Нам не пристало смешивать золото с грязью». Эти мысли врастали в разум Лиама, как сорняки, пытаясь убедить его, что в этом безумии есть высший смысл. Он снова вспомнил Рейниру. Девочка с глазами цвета фиалок, чья рука так доверчиво лежала в его ладони в тех обрывках воспоминаний. Племянница. Лиам встряхнул головой, отгоняя наваждение. — Нет, — отрезал он, обращаясь к пустоте шатра. — Я солдат. У меня есть устав. И в моём уставе такого пункта точно не было. Он встал, превозмогая слабость, и подошёл к выходу. Снаружи, в предрассветных сумерках, Караксес казался частью самой скалы. Дракон открыл один глаз, золотой и древний, и Лиам ощутил через связь его спокойствие. Зверю было плевать на родословные. Зверю было плевать на грехи всадников. Для него существовало только пламя и воля. Лиам глубоко вдохнул холодный морской воздух. — Хорошо, — произнёс он, выпрямляя спину. — Если этот мир сошёл с ума, я буду единственным, кто сохранит рассудок. Даже если для этого придётся сжечь половину этого архипелага. Он посмотрел на свои руки — сильные, длиннопалые, созданные для меча и поводьев. — Сначала Крабий Кормилец, — подытожил он. — А потом... потом я разберусь, как выживать в этом змеином гнезде, не превратившись в одного из них.