Принц из квадранта всадников

Вечер в покоях короля дышал старым деревом и остывающим пеплом. Визерис стоял у окна, его силуэт казался хрупким на фоне темнеющего неба, но голос, когда он заговорил, был полон той тяжелой проницательности, которую обретают лишь в конце долгого пути. — Закрой, — тихо произнес он, не оборачиваясь. Деймон задвинул тяжелый засов, и звук металла о металл прозвучал в тишине как окончательный приговор. Лиам прислонился к стене, чувствуя, как привычная маска спокойствия начинает давать трещины под пристальным, хоть и невидимым пока взглядом брата. — Я наблюдал за тобой сегодня, — Визерис наконец повернулся, и свет камина отразился в его глазах. — Я видел, как ты смотришь на неё. Пауза затянулась, становясь почти осязаемой. Имя Рейниры не прозвучало, но оно вибрировало в воздухе между ними, как натянутая струна. Лиам медленно, до боли в легких, выдохнул. — Тогда ты видел всё, — признал он, и эта честность стоила ему огромных усилий. Визерис подошел ближе, его шаги были почти бесшумными. — Ей почти восемнадцать, Деймон. Она расцвела. Она... — он запнулся, подбирая слова. — Она смотрит на тебя так, будто ты её единственное спасение. Лиам усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени прежнего задора. Только глухая, выматывающая усталость. — И моё тело реагирует на неё так, будто я полный идиот, — он провел ладонью по лицу, пытаясь стереть наваждение. — Я избегаю её, Визерис. Каждую секунду. Потому что стоит мне оказаться рядом, и здравый смысл начинает плавиться, как воск. Мне почти физически больно просто дышать с ней одним воздухом. Тишина в комнате стала свинцовой. Визерис долго всматривался в лицо брата, пораженный этой внезапной, беспощадной открытостью. — Почему ты говоришь это так спокойно? — тихо спросил король. — Потому что это правда, — Лиам оттолкнулся от стены и начал мерить комнату шагами. — Я не планировал этого. В моей голове — расчет, обязательства, будущее Долины. Но когда она входит в комнату... всё рушится. Моя кровь начинает петь ту же безумную песню, что и у всех Таргариенов до нас. Визерис положил руку брату на плечо — жест, в котором было больше поддержки, чем во всех указах совета. — Ты хотя бы честен. Со мной и с собой. И что ты собираешься делать? — Ничего, — Лиам остановился и посмотрел брату прямо в глаза. Его взгляд был ледяным и решительным. — Ровным счетом ничего. У меня есть Рея. У меня есть Вайолет. У тебя есть наследница, чей трон я поклялся защитить. И ....у меня есть мозги. Я не разрушу всё, что мы построили, ради вспышки в крови. Визерис облегченно выдохнул, хотя в глубине его глаз всё еще дрожала тень беспокойства. Он слишком хорошо знал их породу. — Я рад, что ты вырос, брат. Лиам лишь фыркнул, отстраняясь. — Я просто стал старше и чертовски устал от драм. Они стояли в полумраке — два брата, связанных общей тайной и общим страхом перед собственной природой. Где-то высоко в небе Караксес издал протяжный, тоскливый крик, словно оплакивая ту свободу, которую Лиам добровольно принес в жертву ради будущего их дома. Через несколько дней когда ночь в Красном замке выдалась особенно удушливой и тяжелой, словно сам воздух пропитался предчувствием неизбежного финала разговор продолжился. Визерис I Таргариен стоял у массивного стола, заваленного картами и свитками, когда Деймон вошел без стука. Лиам не стал тратить время на церемонии — он просто остановился напротив брата, окинув взглядом очертания Семи Королевств на пергаменте, и произнес ровным, почти будничным тоном: — Королева снова в тягости. Имя Алисенты Хайтауэр повисло в воздухе невидимым грузом. Визерис лишь устало кивнул, не поднимая глаз: — Да. Лиам неторопливо налил себе вина, и звук льющейся жидкости показался в этой тишине неестественно громким. — Она все равно его не воспитывает, — бросил он, делая глоток. Король мгновенно нахмурился, в его голосе прорезались защитные нотки: — Эйгон еще совсем ребенок, Деймон. — Именно поэтому я заберу его сейчас, — отрезал Лиам, ставя кубок на стол с сухим стуком. Визерис медленно поднял голову, и в его взгляде смешались изумление и тень нарастающего протеста. — Сейчас? Ему едва исполнилось два года. — Я заметил, — спокойно парировал Лиам. — Но я также заметил, что твое решение будут пытаться изменить. Каждый божий день, пока он здесь, под боком у матери и в тени своего деда. Пока Хайтауэры рядом, они будут шептать тебе в уши, убеждать, строить планы и плести паутину сомнений. Визерис прерывисто выдохнул, чувствуя, как слова брата бьют точно в цель. — Ты думаешь, я слеп? Думаешь, я не вижу их игры? — Я думаю, ты — король, — Лиам подошел ближе, заставляя брата смотреть себе в глаза. — А они чертовски терпеливы. Но если мальчик будет со мной в Долине, интриги закончатся, не успев начаться. Никаких шепотов за спиной, никаких союзов против наследницы. Он будет расти среди драконов, в суровых горах, бок о бок с моей дочерью. Тишина снова воцарилась в комнате, прерываемая лишь треском дров в камине. Визерис долго всматривался в лицо брата, пытаясь найти в нем подвох, но видел лишь пугающую, ледяную решимость. — Ты правда веришь, что справишься с двухлетним сорванцом? — тихо спросил он. Лиам усмехнулся, вспомнив Вайолет: — У меня уже есть один такой дома. Справлюсь. Король опустил взгляд на карту, потирая искалеченную руку. — Он мой сын, Деймон. Я люблю его. — Я тоже, — коротко отозвался Лиам, и в этой фразе было больше правды, чем во всех клятвах Малого совета. Тишина в покоях стала мягче, утратив свою колючую остроту. Визерис понимал: Алисента будет в ярости, Отто — в ужасе, а двор вздрогнет от такого решения. Но глубоко внутри он чувствовал, что это — единственный способ спасти будущее их дома. — Хорошо, — наконец произнес он, и этот шепот весил больше, чем любой указ. — Забирай его. Но помни: не как пленника или заложника. Как моего сына и своего воспитанника. Лиам торжественно кивнул: — Разумеется. Визерис покачал головой, невольно усмехаясь своей внезапной решимости: — Боги... Иногда я забываю, что ты единственный человек в этом замке, который не боится идти против всего мира разом. — У меня просто есть дракон, — Лиам пожал плечами, направляясь к выходу. Где-то высоко над шпилями Красного замка в этот момент раздался низкий, вибрирующий рокот Караксеса. Кровавый Змей приветствовал своего всадника, подтверждая: время переговоров закончилось, пришло время лететь. Визерис стоял у окна еще долго после того, как шаги брата стихли в коридоре. Он смотрел на огни Королевской Гавани, но видел лишь шахматную доску, которую Деймон перевернул одним движением руки. Внутри него дрожало странное, почти забытое чувство — облегчение. Ему не пришлось отдавать приказ. Ему не пришлось выплевывать эти горькие слова, глядя в лицо Алисенте, или ломать через колено волю десницы. Деймон просто пришел и взял этот грех на себя. Он сделал то, что Визерис обдумывал неделями, но на что у него никогда не хватило бы духу. — Ты всегда был моим щитом, брат, — прошептал он в пустоту комнаты. — Даже когда я гнал тебя прочь. Визерис чувствовал себя старым и бесконечно уставшим от бесконечных «компромиссов». Каждый день в этом замке был торгом: за улыбку жены, за спокойствие совета, за будущее Рейниры. А Деймон…он не торговался. Он просто отсек лишнее, как хирург отсекает гангрену. Ему не нужно было заставлять Деймона забрать племянника. Брат сам предложил стать громоотводом для ярости Хайтауэров. Теперь, когда Алисента придет к нему со слезами, Визерис сможет сказать: «Деймон настоял. Он — принц крови, он прав в своем желании укрепить семью». Это была трусость, и король это знал, но в этой трусости было спасение для его сына. Эйгон не будет слать ему письма, продиктованные Отто. Он не будет учиться ненавидеть сестру. В Долине, под надзором Деймона, он вырастет мужчиной. Визерис закрыл глаза, слушая, как где-то вдалеке вскрикнул Караксес. Раньше этот звук предвещал беду. Теперь же он звучал как обещание. — Пусть забирает, — выдохнул он, чувствуя, как тяжесть короны на мгновение стала легче. — Пусть увозит его в горы, пока я не передумал. Пока я снова не стал просто слабым отцом. Король подошел к столу и одним глотком допил остывшее вино. Завтра будет шторм. Алисента будет кричать, Отто будет бледнеть. Но сегодня Визерис впервые за долгое время заснул спокойно. Потому что знал: его сын в руках человека, который не боится ни богов, ни людей.