Скажи это. Или нет.

15 июля 1993 года, Нью-Йорк Жара в Нью-Йорке тяжёлая и душная, пропитанная запахом асфальта и выхлопных газов. Майк идёт по 42-й улице, и воротник его рубашки неприятно липнет к шее. Он старается дышать неглубоко, но раскалённый воздух всё равно обжигает лёгкие, напоминая о том, как сильно он не вписывается в пейзаж мегаполиса. За последние три года Майк почти не покидал Хоукинс, и для него этот редкий визит в Нью-Йорк сродни хождению по битому стеклу. Он привык к тишине пустых комнат, перекрываемой лишь лязгом рычагов печатной машинки, на которой он так и не смог выбить ни одного предложения для своей второй книги. Здесь же повсюду шум. Майк ненавидит этот город. Он никогда не питал симпатии к мегаполисам с их неумолчным гулом и безразличной толпой, но Нью-Йорк вызывает у него почти физическое отторжение. Поэтому Уилер появляется здесь всего два-три раза в год, только когда дела с издательством требуют его непосредственного присутствия. И каждый раз мечтает лишь об одном: поскорее вернуться домой. Нью-Йорк кажется Майку минным полем, потому что он знает: Уилл живёт и учится где-то здесь. В каждом случайном прохожем, в каждом мельком увиденном в метро затылке или отражении в витрине кофейни ему чудится именно он. Нью-Йорк напоминает Майку о непрочитанных письмах: почтовые ящики на углах улиц смотрят на него с немым упрёком. Вина заставляет сутулиться, прятать глаза за тёмными очками и ускорять шаг. …Майк останавливается у витрины книжного магазина. Там, на полке с бестселлерами, всё ещё стоит его дебютный роман. Обложка за год немного выцвела. «Майкл Уилер — писатель, сумевший уловить саму суть взросления в американской глуши. Его проза дышит искренностью, от которой становится не по себе». — The New York Times Book Review. «Дебют Уилера — это триумф наблюдательности. Он пишет о дружбе и потере так, будто сам прожил тысячу жизней, хотя ему едва исполнилось двадцать». — The New Yorker. «Золотой мальчик современной прозы затих сразу после того, как высказал всё, что у него было. Издательство хранит молчание, а сам Уилер всё реже появляется на публике, предпочитая затворничество в родной Индиане». — Literary Hub. «Феномен Уилера заключается в том, что его отсутствие обсуждают активнее, чем присутствие многих других авторов. Но в Нью-Йорке время течёт быстрее, чем в Хоукинсе, и читатели не могут ждать вечно». — Publishers Weekly. Майк смотрит на выцветшую обложку и чувствует тошноту. Все эти критики, воспевающие его «неординарное видение дружбы», даже не подозревают, что читают личный дневник с вырванными страницами. Он написал историю о двух мальчиках в тени лесов Индианы. О поездках на велосипедах, разговорах по рации и той невыносимой, звенящей нежности, которую подростки в маленьких городах просто не умеют заключать в слова. Он сделал своего героя точной копией себя — за исключением того, что у парня в книге не хватило смелости даже на один-единственный поцелуй. Майк наградил его ещё большей трусостью, чем была его собственная, словно говоря самому себе: «Смотри, у тебя всё не так плохо. Ты хотя бы попробовал». Но именно эта невысказанность послужила крючком для читателей. Он прописал чувства героя — вечный страх быть пойманным, ужас от мысли о прикосновении к другу — с такой пугающей точностью, что книга стала манифестом для тысяч людей, живущих в таком же аду. Майк понимает, в чём ирония. Он стал «голосом поколения», рассказав историю о любви, которую сам же и предал. Он заработал имя на чувствах к Уиллу, превратив человека в удобный литературный прототип, чтобы не иметь дела с реальностью. Майк знает, что Уилл где-то здесь, в этом огромном, пыльном, ревущем городе. Байерс взял год перерыва перед поступлением в университет, и Майк помнит, как в одном из первых писем Уилл писал: «Я просто хочу понять, кто я, прежде чем рисовать для других». Майк тоже хотел понять, кто он. Но вместо этого выбрал амплуа писателя, который слишком занят, чтобы отвечать на письма из прошлого. Теперь прошлое догнало его в виде пустого банковского счёта и полной неспособности написать хотя бы абзац. Майк толкает тяжёлую стеклянную дверь высотки в Мидтауне. Раньше он просто кивал швейцару и проходил к лифтам, но теперь путь преграждает стойка с новыми камерами видеонаблюдения. Да и охраны здесь вдвое больше: после февральской трагедии¹ суровые люди в форме стали неотъемлемой частью интерьеров всех нью-йоркских компаний. — Руки в стороны, мистер Уилер, — негромко произносит охранник, поднося к нему металлодетектор. Майк послушно замирает. Каждое напоминание о теракте бьёт под дых: пока город захлёбывался в настоящем горе, Майк в Хоукинсе задыхался от собственной никчёмности, не найдя в себе сил набрать несколько цифр и убедиться, что Уилл в порядке. Он решил, что молчание после трёх лет тишины будет милосерднее, чем внезапное появление призрака прошлого. — Чисто. Можете проходить. Двери лифта разъезжаются, открывая вид на светлый офис, где вкусно пахнет кофе. Артур, агент Майка, стоит у входа в кабинет. Судя по выражению его лица и скрещённым на груди рукам, хороших новостей не будет. — Заходи, — коротко говорит он и кивком указывает на кожаное кресло. — У меня мало времени. Артур не дожидается, пока Майк усядется поудобнее. Он бросает на полированный стол тонкую папку с логотипом и снова скрещивает руки на груди, глядя на своего «золотого мальчика» с плохо скрываемым раздражением. — Полтора года, Уилер. Полтора года мы кормим прессу обещаниями о новом бестселлере, а я не получаю от тебя ни страницы. Майк чувствует, как воротник рубашки становится слишком тесным. Артур тяжело вздыхает и откидывается на спинку кресла. — Знаешь, этот твой образ затворника из Индианы поначалу играл нам на руку. Твоё отсутствие в медиа создавало ореол загадочности вокруг книги. Но сейчас это превращается в самосаботаж. Он стучит пальцем по столу. — Мы пошли тебе навстречу во всём. Ты хотел тишины — мы её дали. Мы не таскали тебя по турам, утренним шоу и встречам с читателями, от которых ты шарахался как от огня. Мы позволили тебе затвориться в Хоукинсе и делать вид, будто внешнего мира не существует. Но судя по тому, что я наблюдаю сейчас, затворничество не идёт тебе на пользу. Оно тебя консервирует. Артур делает паузу. А затем его голос приобретает покровительственный тон человека, который уверен, что понимает проблему со всех сторон: — Ты слишком привык к комфорту своей берлоги. Но писателю нужен раздражитель. Ты застоялся, парень. Советую сменить обстановку, пока ты окончательно не превратился в автора-однодневку. Артур не ждёт ответа, его тон становится деловым и не терпящим возражений. Он придвигает к Майку папку с логотипом учебного заведения. — Решение уже принято, Майк. Ты больше не можешь прятаться в Индиане, пока твоя карьера идёт ко дну. Один из ведущих университетов открывает вакансию приглашённого лектора для старшекурсников. Им нужно громкое имя, а тебе — повод вылезти из своей раковины. Он хлопает ладонью по столу, закрепляя ультиматум. — Курс называется «Пишем себя: автобиография и вымысел». Наполнение лекций и иллюстративный материал — на твоё усмотрение. Но это должен быть эксклюзив. Твоя задача — научить будущих писателей, художников и музыкантов превращать личный опыт в искусство. Остальное не обсуждается. Либо ты принимаешь предложение и возвращаешься в рабочий ритм, либо издательство пересматривает условия твоего контракта со всеми вытекающими финансовыми последствиями. Считай это своей последней возможностью доказать, что ты всё ещё писатель. Майк невольно засматривается на то, как глянец тонкой папки отражает свет из панорамного окна. Он видит в этом угрозу, которую пока не может облечь в слова. Внутри, где-то под рёбрами, начинает ворочаться холодное, скользкое предчувствие. — Какой университет, Артур? — Майк и сам удивляется, как хрипло и надломленно звучит его голос. Он не хочет слышать ответ. Часть его — трусливая часть, что заперлась в Хоукинсе на три года, — молит о том, чтобы это был скучный университет в Вермонте, захудалый институт в Куинсе или любое другое место. — Какой университет? Нью-Йоркский, разумеется. Майк чувствует, как в кабинете мгновенно становится ещё удушливее. — А ты уверен, что я им нужен? — выдавливает он, отчаянно ища пути к отступлению. — Ну, то есть… Кто я такой? — Они от тебя в восторге, Майк. Считают, что ты должен передать будущим выпускникам свой опыт работы с «внутренним надломом», — Артур усмехается. Конечно, он видит в этом лишь профессиональную встряску, не подозревая, что буквально заталкивает Майка в эпицентр его самого тщательно охраняемого кошмара. — Нет. Я не могу, Артур. Найди кого-нибудь другого, — Майк качает головой, отодвигая папку обратно, словно она раскалена. — Я не преподаватель. Я ничему их не научу, я… Мне нужно быть в Хоукинсе. Мужчина медленно снимает очки и начинает протирать линзы шёлковым платком. — Послушай меня внимательно, Майк. Период вежливых просьб закончился полгода назад. Твой контракт не просто просрочен — он горит. Мы выплатили тебе аванс, на который можно содержать небольшое издательство в течение пары месяцев. Он снова надевает очки и подаётся вперёд, опираясь локтями о стол. — Давай по-честному: сколько у тебя осталось после покупки дома и машины? Пятьсот долларов? Тысяча? Ты потратил деньги, которых ещё не заработал, Майк. И если ты сейчас откажешься, юридический отдел выставит тебе иск о возврате аванса с неустойкой. Ты потеряешь всё: и дом, и машину, и остатки репутации. Артур делает паузу, давая Майку возможность измерить глубину пропасти, на краю которой он стоит. — Либо ты едешь в университет и отрабатываешь долг, либо готовишься к банкротству. Это не деловое предложение, Майк. Это твой единственный способ держаться на плаву. Майка тошнит от осознания собственной беспомощности. Он покупал дом, чтобы спрятаться ото всех, а в итоге повесил на себя цепь, которая тянула его обратно в Нью-Йорк — к человеку, которого он предал. — Хорошо, — выдыхает он, чувствуя, как внутри всё окончательно обрывается.

Дом в Хоукинсе встречает Майка спёртым воздухом и гнетущей тишиной. Он просторный, но сейчас кажется слишком большим для одного жильца. Повсюду — на подоконниках, на полу в коридоре, даже на кухонном столе — возвышаются шаткие башни из книг, пожелтевших газет и исчёрканных черновиков. Признаки запустения красноречивы: в раковине неделями киснет немытая посуда, а шторы в гостиной задёрнуты так плотно, будто дневной свет причиняет Майку боль. Это логово человека, который отчаянно пытается выплеснуть себя на бумагу, но вместо этого тонет в депрессивных мыслях. Следующие полтора месяца лета меняют привычный ритм жизни Майка. Необходимость составить учебную программу становится его спасательным кругом. Майк проводит дни в библиотеках — сначала в местной, а затем и в университетских фондах соседних городов. Он и не думал, что изучение чужого опыта может быть настолько увлекательным. Он буквально проглатывает мемуары, письма и дневники великих авторов, находя во всём этом отражение собственной боли. Работа над программой оживляет его: в глазах снова появляется блеск. Теперь он составляет не просто учебный план, а зашифрованное послание. Майк решает: если встреча с Уиллом неизбежна, он не будет выдавливать из себя неловкие оправдания. Он поговорит с ним так, как умеет лучше всего, — через текст. Каждая выбранная книга, каждая тема лекции — о подавленных желаниях, невысказанных словах и трусости, разрушающей жизни, — станет его длинным, мучительным и искренним признанием Уиллу. Он кропотливо составляет список литературы как дорожную карту к своей душе. Это его единственный шанс быть услышанным, не нарушая обета молчания, который он дал себе три года назад. Майк мечется по дому, словно в лихорадке. Его подготовка к семестру меньше всего напоминает методичную работу преподавателя. В основном это походит на одержимость. На кухонном столе, среди кофейных пятен и огрызков тостов, «Морис» Форстера соседствует с романами Болдуина. Майк вчитывается в строки «Комнаты Джованни», и его пробирает дрожь от осознания, какую тему он закладывает на ноябрь. «Невысказанное. Выбор или предательство?» Он представляет, как произносит эти слова перед студентами, зная, что на четвёртом или пятом ряду сидит тот, чьи письма сейчас пылятся в ящике комода. Это мазохизм, но Майк наконец-то чувствует себя живым. Его швыряет из крайности в крайность. Одним вечером он яростно вычёркивает из плана теоретические эссе, заменяя их на «Остаток дня» Исигуро. Он хочет, чтобы тема упущенного времени, этого безнадёжного «слишком поздно», повисла в холодном воздухе аудитории как приговор. А на следующее утро он уже листает Сэлинджера и думает о том, что Холден Колфилд прячется за маской отчуждения точно так же, как Майк прятался от прошлого, когда покупал дом и машину. Он проводит в библиотеках долгие часы, выискивая в автофикшене² те самые болезненные точки, где человек превращается в «материал». «Можно ли использовать чужую боль для своей книги?» Этот вопрос он готовит для весеннего семестра, заранее зная, кому задаст его в первую очередь. Майк понимает, что это безумие. Он осознаёт, что использовать учебный план как способ признаться в любви и попросить прощения — это профессиональный суицид. Но глядя на кипы книг, которые должны были стать его голосом, Майк впервые за последние годы чувствует нечто похожее на надежду. Если ему суждено сгореть в Нью-Йоркском университете, он хочет, чтобы Уилл Байерс увидел каждую искру этого пожара.