Скажи это. Или нет.

3 сентября 1993 года, Нью-Йорк Утро начинается с привычного ритуала, который стал для Уилла Байерса чем-то вроде якоря в бушующем океане нью-йоркской жизни. В 5:30 Бруклин только просыпается: где-то вдалеке мерно гудит метро, а за окном розовеет небо, подсвечивая силуэты пожарных лестниц. Уилл любит раннее утро: в это время город будто принадлежит ему одному. Он неспешно варит кофе, наслаждаясь тем, как горький аромат заполняет крошечную кухню съёмной квартиры. Джулс ещё спит: после вчерашнего празднования её дня рождения она вряд ли поднимется раньше восьми. На кухонном столе среди кистей и тюбиков красок лежит дневник Уилла. Он завёл его по совету психотерапевта, когда проплакал всю ночь с 14 на 15 июля. Доктор Миллер сказала, что чувства нужно «выпускать на бумагу, чтобы они не отравляли изнутри». Уилл слушается. Он пишет каждый день, хотя иногда кажется, что выведенные на бумаге слова раз за разом вскрывают едва затянувшиеся раны. «Доктор Миллер говорит, что дневник мне поможет, но она ошибается. Эти записи не лечат, они просто выскребают всё то, что я старательно закапывал поглубже. Ваши вопросы делают только хуже, доктор». «О чём бы ты спросил человека из своего прошлого?» Почему ты поцеловал меня? Почему ты превратил меня в героя своей долбанной книги, но не нашёл и пяти минут, чтобы попрощаться? «Я не хочу ни о чём спрашивать. Я хочу не помнить. Хочу, чтобы воображение перестало подсовывать мне его лицо в каждом прохожем. Это какая-то фантомная травма. У меня уже начинаются галлюцинации. Вчера в коридоре университета я на мгновение был уверен, что вижу его: те же смоляные кудри, та же походка человека, который спотыкается о собственные мысли… Я схожу с ума. Это не-вы-но-си-мо. Доктор Миллер, может, вы выпишете мне какие-нибудь таблетки? Просто чтобы выключить фоновый шум. Чтобы я перестал по кругу анализировать каждое слово, написанное в его проклятой книге. Я. Не. Справляюсь. Мне нужно сосредоточиться на учёбе. Мне нужна эта стипендия…» Из спальни показывается сонная Джулс в просторной футболке, и Уилл захлопывает дневник. — Кофе… Скажи мне, что у нас есть кофе и что мы не проспали. — Кофе готов. И мы не проспали, ты встала даже слишком рано. — Отлично. Я умираю. — А я говорил: не надо столько пить. — Да, мамочка, — бормочет девушка, делает глоток и блаженно улыбается. Уилл улыбается в ответ. Джулс так похожа на Джейн, что смотреть на неё иной раз больно. Он до безумия скучает по сестре. И по Майку. По тому, как они понимали друг друга без слов, даже когда мир рушился, а они пытались удержать его на своих детских плечах. Теперь Уилл находит черты Джейн только в лучшей подруге: в её энергичных жестах, в том, как она морщит нос, когда злится, и в этой бескорыстной преданности, которую невозможно подделать. Уилл благодарен судьбе за Джулс; за то, что в этом огромном городе у него есть человек, способный хоть немного разгонять звенящую тишину, оставшуюся после Джейн и Майка. Уилл аккуратно прикрывает дневник ладонью, словно пытаясь заглушить исходящий от него шум прошлого, и тихо выдыхает: — Я рад, что у меня есть ты. Джулс посылает ему воздушный поцелуй: — Я тоже тебя люблю, Уилл Байерс.

***

Майк стоит за кафедрой в душной, залитой утренним солнцем аудитории. Перед ним лежит раскрытая книга — «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэя, — но он почти не смотрит в текст. Он готовился. Прошлой ночью он не сомкнул глаз ни на минуту. Сегодня он должен был увидеть его… но Уилла здесь нет, и Майк ощущает облегчение и разочарование одновременно. — Воспоминание — это не киноплёнка, которую можно отмотать назад, — голос звучит глухо, эхом отражается от высоких потолков. — Это не склад пыльных фактов. Это интерпретация. Каждый раз, когда вы извлекаете событие из памяти, вы меняете его структуру. Хемингуэй работал над этой книгой в конце пятидесятых, находясь в глубочайшей депрессии, незадолго до самоубийства. Он писал о себе тридцатилетней давности, о временах, когда был «очень беден и очень счастлив» в Париже. Но штука вот в чём: это не автобиография, а попытка отредактировать свою юность. Майк поднимает взгляд: — Понимаете? Хемингуэй даёт себе право на ложь. Он изображает друзей жалкими, нелепыми и жестокими. Он делает это потому, что спустя тридцать лет он — судья, а они — лишь персонажи в его голове. Память для творческого человека — это карьер, из которого он добывает камни, чтобы построить что-то другое. И если какой-то факт мешает постройке, автор его выбрасывает. Это и есть эмоциональная правда. Майк делает паузу, обводя взглядом ряды незнакомых лиц. Студенты замирают, заворожённые его нервной, почти болезненной энергией. — Когда автор пишет мемуары спустя годы, он занимается не документированием, а творчеством. Выбирает нужные события, отсекает лишнее и — что важнее всего — придаёт прошлому смысл, которого раньше не было. Хемингуэй писал о Париже двадцатых годов, будучи зрелым, изломанным человеком. Его Париж — это не настоящий город, это тоска по молодости. Память — это пластилин. Вы лепите из неё то, что поможет оправдать себя сегодня. Тяжёлая дверь в конце аудитории с грохотом распахивается. Майк осекается. До него доносится чей-то смешок. В проёме стоят двое. Майк сотни раз репетировал этот момент. В своих фантазиях он был невозмутим: стоя перед кафедрой, Майк лишь слегка кивает Уиллу, как старому знакомому, сохраняя профессиональную дистанцию. Но Майк не был готов. Уилл прекрасен. На нём белая рубашка, волосы уложены волосок к волоску. От него веет такой ухоженностью, что Майк чувствует себя грязным и помятым. Уилл застывает, и их взгляды сцепляются. Майк забывает, как дышать, забывает про студентов, про Хемингуэя, про всё на свете. Его пальцы впиваются в края кафедры, а в глазах читается такая смесь из боли и отчаянной надежды, что это выглядит почти неприлично. Уилл тоже смотрит — прямо в глаза Майку. Его лицо, всего мгновение назад спокойное и уверенное, стремительно бледнеет. Проходит секунда. Пять. Десять. По аудитории гуляет тихий, недоуменный шёпот, который, впрочем, быстро стихает. Уилл вздрагивает. Его грудь прерывисто вздымается, словно ему не хватает воздуха. Он смотрит на свой стол в первом ряду и бросает на Майка ещё один взгляд — полный такой глубокой, кровоточащей обиды, что Майку хочется кричать. Уилл не делает больше ни шага вглубь аудитории. Он медленно качает головой, словно отказываясь верить в происходящее, а спустя секунду срывается с места и исчезает в коридоре. Джулс замирает, глядя то на Майка, то на убегающего друга, теребя пальцами круглую серьгу, из-за поисков которой они с Уиллом сегодня опоздали. Затем она бросается вслед за Байерсом, и дверь с глухим стуком захлопывается. Майк сглатывает, чувствуя, как на шее пульсирует жилка. Нужно продолжить, нужно дочитать эту чёртову лекцию. — Итак… — его голос вздрагивает, и он спешно прочищает горло. — Мы остановились на… ответственности автора перед своими героями. Он обводит аудиторию взглядом. Пятьдесят пар глаз смотрят на него с разной степенью недоумения. Студенты застыли, словно в замедленной съёмке: кто-то с занесённой над тетрадью ручкой, кто-то с приоткрытым ртом. Воздух вдруг становится вязким, и Майку кажется, что он слышит, как в висках стучит кровь. — Последняя глава моей книги повествует о прощании Финна и Уил… — Майк запинается, имя Уилла чуть не соскальзывает с губ. Студенты оживляются, в их глазах вспыхивает интерес. — О прощании Финна и Ноа, — продолжает Майк. — Я тоже позволил себе… интерпретацию, я… Он чувствует, как внутри что-то с треском ломается. Майк опускает взгляд на свои записи. Буквы плывут. Он понимает, что лекция превращается в катастрофу, но не может остановиться. Он продолжает говорить, рефлекторно выплёвывая выученные фразы о литературных приёмах и дистанции между фактом и вымыслом, пока его сознание преследует парня в белой рубашке. — Вымысел… — Майк горько усмехается, глядя на закрытую дверь. — Вымысел — это всегда попытка исправить то, что мы безнадёжно испортили в реальности.

Уилл почти падает, продираясь сквозь духоту коридоров к спасительному свету в конце вестибюля. Ему кажется, что, если он сейчас отсюда не выберется, стены просто схлопнутся и оставят его замурованным в одном пространстве с Майком. Створки главных дверей неохотно поддаются. Уилл вылетает на широкое крыльцо, и в лицо ему ударяет свежий воздух. Это не помогает. Он сбегает по ступеням к кованой ограде и опирается на неё ладонью, тяжело дыша. Пальцы судорожно расстёгивают верхнюю пуговицу воротника, затем — ещё одну, ниже. — Уилл, подожди! Подожди меня! — Джулс выбегает следом, каблуки громко стучат по асфальту. Уилл не слышит её. Мимо проносятся жёлтые такси, где-то надрывно воет сирена, но всё звуковое пространство Уилла заполняет бешеный стук в ушах. — Его не должно было… — хрипит Уилл, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами сыплются искры. — Почему он здесь, Джулс? Почему сегодня? Пот скатывается по вискам, портя безупречную укладку. Паника выкручивает суставы, заставляя мелко дрожать. Джулс подходит ближе, осторожно касается плеча Уилла. Уилл открывает глаза. Его взгляд расфокусирован и полон боли. Двери университета снова распахиваются, и Уилл чувствует, как сердце совершает сумасшедший кульбит. Но появляется кто-то другой. Не Майк. — Уходим, — выдыхает Уилл, хватая Джулс за руку. — Надо поймать такси. «Я ненавижу его. Ненавижу. Как он посмел приехать? Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ненавижу! Я перечитываю эти строки, и мне хочется вырвать страницу. Потому что это ложь. Самая большая ложь в моей жизни. Я не ненавижу его. Если бы ненавидел, мне бы не было так больно. Если бы ненавидел, я бы не заметил, как он похудел. Не заметил, что он выглядит так, будто не спал три года. Если бы я ненавидел, я бы зашёл в аудиторию, сел за парту на первом ряду и смотрел на него с безразличием. А я убежал. Я до сих пор его люблю».