Скажи это. Или нет.

2 января 1994 года

Уилл долго лежит с закрытыми глазами, балансируя на грани сна и яви, прежде чем вообще сообразить, где находится. Тяжесть во всём теле словно вдавливает его в матрас. Дышать глубоко не получается — Майк распластался на нём сверху, тёплый и сонный. Уилл медленно поднимает голову, пытаясь осмотреться. Майк умудрился закрутить их в одеяло. Его длинные руки и ноги переплелись с конечностями Уилла в какой-то немыслимо тесный узел: колено бесцеремонно вклинилось между бёдер, а ладонь мертвой хваткой вцепилась в плечо. Это ощущается странно, словно кожа Майка каким-то образом вросла в его собственную. Резкий и затяжной звонок в дверь возвращает в реальность. Звук бьёт по ушам, заставляя Уилла слабо вздрогнуть. Он косится на друга, но тот лишь недовольно мычит сквозь сон и только сильнее сжимает объятия. Проходит ещё добрая минута, пока Байерс, борясь с неповоротливым телом, сантиметр за сантиметром высвобождается. Мышцы ноют, мысли ворочаются со скрипом. На автомате, всё ещё находясь в каком-то полузабытьи и едва переставляя тяжёлые ноги, Уилл плетётся по коридору. На пороге стоит Чейз. Его рука застыла в воздухе, готовая снова нажать на кнопку звонка, а на лице написано крайнее удивление. — Уильям, ты чего, до сих пор спишь? — Миллер смеётся, глядя на свои наручные часы, но смешок быстро обрывается. Парень замолкает, его глаза сужаются, а взгляд становится цепким и сканирующими. Уилл застывает под этим взглядом, и в его затуманенный сном мозг наконец начинает просачиваться осознание того, в каком виде он открыл дверь. Уилл не смотрел в зеркало, но он догадывается. Они с Майком уснули, не приняв душ, а его бельё… По тому, как пристально и бесстыдно бывший парень разглядывает его бедра и пах, понятно — тот видит всё: и потемневшие пятна на боксерах, и белёсые, смазанные разводы на ногах. Что ж, учитывая, как они с Чейзом расстались, возможно, это и к лучшему. Уилл расправляет плечи — Планы изменились? — Миллер быстро совладает со своим минутным замешательством. На его лицо возвращается привычная маска уверенности. Он брезгливо, но настойчиво подталкивает Уилла ладонью в грудь, заставляя отступить назад, и заходит вслед за ним в квартиру, прикрывая за собой дверь. — Ты о чём? — Музей, твои родители… Уилл смотрит на часы. — Чёрт! Девять утра. Времени не просто нет — они безнадёжно, катастрофически опаздывают. — Я подожду, — ровным тоном произносит Чейз. Он проходит на кухню, на ходу расстёгивая и снимая куртку, вешает её на спинку стула и начинает совершенно естественно хозяйничать: достаёт из шкафчика доску, берёт нож и принимается аккуратно нарезать хлеб. — Десять минут! — Уилл растерянно мечется по коридору, абсолютно не понимая, за что хвататься в первую очередь. — Мне нужно буквально десять минут! Я только быстро схожу в душ! — Сходить с тобой? — Чейз оборачивается от стола, отвлекаясь от готовки бутерброда. На его губах играет улыбка. — Сходи нахуй, — Майк появляется в дверном проёме взлохмаченный и мрачный. Сегодня Уиллу не нужно всматриваться в его выражение лица, угадывая малейшие колебания эмоций — все и так вполне очевидно. Майк стоит, скрестив руки на груди. Он надел одежду, которую ему вчера дал Уилл (и которую так старательно потом снял, но Уилл отгоняет от себя эту мысль). Из его глаз летят молнии, и направлены они исключительно в одну цель. Чейз не выглядит испуганным — скорее, задетым за живое. Парень показательно, не торопясь, обводит Уилера оценивающим, откровенно пренебрежительным взглядом с ног до головы, и, усмехнувшись, демонстративно поворачивается к остановившемуся между ними Уиллу: — Бурная ночка, да? Ты, я вижу, наконец-то получил то, чего так долго и упорно хотел? Уилл не знает, что Чейз имеет в виду — Майка конкретно или причину их расставания в целом, но ему не нравится этот тон. Друзья так не разговаривают, а они, чёрт возьми, чётко договаривались остаться друзьями. Он решает разобраться с Чейзом по дороге к отелю и делает шаг ближе к Майку, стараясь говорить как можно мягче и спокойнее, чтобы сбить градус кипения. — Я освобожу ванную очень скоро, буквально через пару минут, — Байерс на секунду заминается, а затем добавляет тише, но с нажимом: — Пожалуйста, не уходи. Подожди меня. Он всматривается в потемневшие глаза, всем сердцем надеясь, что Майк послушается и не сбежит, хлопнув дверью. Уилл до смерти устал от этих бесконечных эмоциональных качелей, от вечного бега друг от друга и недомолвок. Всё, чего он хочет сейчас — это верить, что ночь, которую они только что разделили, наконец-то даёт им реальную надежду на сближение, на то, что всё это было не зря. Майк ничего не отвечает, лишь едва заметно сжимает челюсти. С трудом оторвав от него взгляд, Уилл разворачивается и быстро уходит в ванную. Едва захлопывается дверь, Чейз опускает нож на разделочную доску. На его лице больше нет заигрывающей улыбки — её сменяет злость. Он поворачивается к Майку и ещё раз осматривает его. — Вы оба просто отвратительны. Здесь воняет сексом. Спёртым, дешёвым трахом. Он идёт к кухонному окну, с силой дёргает на себя ручку и настежь распахивает форточку. — Неужели так сложно привести себя в порядок? Холодный ветер с улицы врывается в комнату, заставляя занавеску взметнуться вверх. На мгновение внутри Майка вспыхивает привычное желание огрызнуться, швырнуть в ответ что-то хлёсткое, встать на дыбы и начать защищаться. Объяснить этому придурку, что он ошибается. Что они с Уиллом… что всё ограничилось… Но Майк молчит и вдруг понимает, что не собирается ничего отрицать. Ему совершенно не хочется разубеждать Миллера. Напротив, в груди разрастается странное, почти злорадное удовлетворение от того, как сильно тот злится. Мысль о том, что Чейз — да и вообще кто угодно — сейчас думает, будто у него был секс с парнем, больше не вызывает у Майка прежней паники, и это его искренне удивляет. Никакого страха. Никакого желания оправдываться или что-то доказывать. Ему плевать. И то, как они с Уиллом выглядят этим утром… как Уилл выглядит… отзывается внизу живота тёплой волной. Вид подсохших разводов на бледной коже, которые этот индюк назвал «отвратительными», самого Майка не отталкивают ни на секунду. Наоборот. Ему, чёрт возьми, это нравится. Эти следы оставил он. И он бы с удовольствием повторил что-то похожеее прямо сейчас. Было бы потрясающе сейчас запереть дверь, толкнуть Уилла обратно на кровать и медленно, никуда не торопясь, наблюдать за тем, как вымытое тело становится грязным из-за него. Ткань одолженных брюк в паху натягивается, становясь тесной. Майк сглатывает вязкую слюну и улыбается. Он возвращается в спальню и плотно прикрывает за собой дверь, шум воды из ванной доносится сюда мягким, глухим эхом. Майк подходит к кровати и осматривает постель: простыни смяты, подушки сдвинуты. Сердце начинает стучать в ушах гулкими, тяжёлыми ударами, когда он медленно опускает руку вниз и накрывает ладонью сквозь ткань брюк потвердевший член. Накатившая волна желания ослепляет, стирая из головы все лишние мысли. Он делает пару медленных движений, едва ощутимо гладя себя, и прикрывает глаза. Пальцы инстинктивно сжимаются сильнее, требуя большего, требуя продолжения, но Майк лишь шумно выдыхает и приказывает себе остановиться. Он садится на самый край кровати, упираясь локтями в колени и пряча лицо в ладонях, пытаясь унять дрожь и заставить пульс прийти в норму. Отдаленный шум воды стихает, слышно, как закрывается дверь. — Выглядишь просто отлично, — как-то чересчур громко говорит Чейз. — Майк слышит, как Уилл что-то тихо отвечает, но не слышит, что именно. Ему требуется колоссальное усилие воли, чтобы не сорваться с места и не вышвырнуть Миллера за дверь пинками. Шаги приближаются к спальне. Дверь приоткрывается, и Майк резко вскидывает голову, готовый выплеснуть все свои эмоции, но… Чёрт. Уилл действительно выглядит отлично. Ошеломительно. Кожа гладкая, местами тронутая розоватым румянцем от пара, а по острым ключицам и вдоль позвоночника всё ещё медленно стекают крупные, прозрачные капли, очерчивая рельеф подтянутого живота. Взгляд Майка плавно скользит снизу вверх — от махрового полотенца на бёдрах Уилла к его обнажённой шее. Там, прямо у основания, чуть ближе к плечу, горит яркое, налившееся багровой синевой пятно. Майк смотрит на него в упор, и удивляется: это его губ дело? Он не помнит. Парень пытается открутить воспоминания назад, но память подсовывает лишь обрывки: горячее дыхание, путающиеся пальцы, тихие вздохи Уилла прямо ему в рот. Он вчера находился… немного не в себе — в самом лучшем смысле. Это было сродни какому-то безумию, сладкому помешательству, когда у Майка просто вышибло из головы любые крупицы здравого смысла. Он действовал на одних инстинктах. Полотенце на Уилле завязано небрежно и сидит низко, едва удерживаясь на выступающих косточках бёдер и открывая взгляду почти интимную, обычно скрытую от чужих глаз зону. Там, чуть ниже линии пояса, с правой стороны — в ложбинке между подвздошной костью и пахом — Майк замечает что-то. Небольшой рисунок — графичное серое пятно. Татуировка видна не полностью, и Майк заворожённо, словно в трансе, протягивает руку вперёд. Он касается края полотенца — одними подушечками пальцев — и тянет ткань, намереваясь опустить её пониже, чтобы обнажить весь рисунок целиком. В глазах Уилла плещется сложная гамма эмоций: от секундного испуга до смущения. Но вот он едва заметно подаётся вперёд, безропотно позволяя исследовать себя, и только его пальцы впиваются в узел, чтобы ткань не упала окончательно. На коже выведен аккуратный геральдический щит, по канту которого пущены мелкие круглые заклёпки. Прямо по центру щита, рассекая его вертикально, расположен чёткий обоюдоострый меч. Сквозь клинок проступает крупная латинская буква «М» с тонкими засечками. М. Майк. Майк всматривается в рисунок, и в первые секунду его мозг просто отказывается обрабатывать увиденное. Он тупо пялится, боясь даже моргнуть, чтобы татуировка не растворилась, не оказалась галлюцинацией. Но линии не исчезают. Щит. Буква «М». Настоящая, въевшаяся под кожу. Навсегда. Уилл выжег его на себе. Майк одновременно широко улыбается и борется с подступающими слезами, чувствуя дикое желание и рассмеяться от счастья, и наброситься на парня напротив, сжав его в объятиях до хруста костей, и опуститься перед ним на одно колено и… — Я… тогда накурился, — тихо слетает с губ Уилла. Эти слова, наверное, должны были прозвучать как оправдание, своеобразная попытка списать всё на глупость, но Уилл произносит их совсем не так — в его голосе только нежность. Они смотрят друг на друга, время словно останавливается. И Майк видит. Читает без единой подсказки. Ослепительное, чистое чувство, абсолютную любовь, которую невозможно спутать ни с чем. Губы Уилла плотно сжаты, он не говорит этого. Но ему и не нужно. Майк знает. ... На кухне хлопает дверца холодильника, и магия рассеивается. Опять этот Миллер. — Почему он здесь, Уилл? Уилл неловко переступает с ноги на ногу. — Чейз должен забрать меня и отвезти в отель. Он сам предложил возить нас всё это время, пока мама и Джим здесь, в городе. И я… я не отказывался. Зачем мне было отказываться? Мы с ним друзья. Майк кривится, будто от зубной боли. — Друзья? Друзья не смотрят на чужих парней так, как этот идиот смотрит на тебя. — Чужих парней? — глаза Уилл распахиваются шире. — Что… почему ты сейчас это сказал? Майк поворачивает голову в сторону, утыкаясь взглядом куда-то в косяк двери. Он упрямо дёргает желваками. — Неважно. Я просто… я просто не хочу видеть этого придурка рядом с тобой. Ясно? Вообще. Никогда больше. Уилл молчит, пристально вглядываясь в лицо друга. Растерянность в его глазах медленно уступает место мягкому, едва заметному пониманию. И это понимание заставляет Уилла едва заметно, уголками губ, улыбнуться — совсем слабо, но так тепло, что у Майка внутри снова что-то болезненным узлом стягивается. — Я придумаю что-то в будущем, если ты так бесишься. При условии, что мы обсудим это. Но прямо сейчас я катастрофически опаздываю, мне в любом случае нужна его помощь и его машина. Байерс протягивает руку и осторожно, едва касаясь, кладёт ее Майку на плечо, — Позволь мне переодеться, ладно? Сходи в душ, пока я буду собираться. Возьми себе любую мою одежду. Обязательно позавтракай и захвати еды для Макс. Ей сейчас нужно хорошо питаться, а у тебя в холодильнике мышь повесилась. — Уилл заглядывает Майку в глаза. — Пообещай, что сделаешь это. А я позвоню, как только освобожусь. Мамин самолет в пять, так что я сегодня не задержусь долго. — Ты думаешь, что посмотришь на меня вот так, и я послушно сделаю всё, что ты попросишь? — ворчит Майк, но тут же добавляет: — Хорошо... Обещаю. Он нехотя делает несколько шагов в сторону ванной. Уилл облегчённо вздыхает. — И ещё кое-что, — добавляет он, качнув головой. — Пообещай также, что будешь вести себя прилично, пока меня не будет. Например, не станешь рыться в моих вещах и читать чужие дневники. Сразу говорю: в этот раз я спрятал его надёжно. Майк оборачивается у самой двери и улыбается: — Звучит, как вызов. Не находишь? — хмыкает он. — Я серьёзно, — Уилл хмурится. — Пожалуйста. — Посмотрим, Байерс. Посмотрим, — бросает Майк напоследок, после чего выходит в коридор.

***

Майк поворачивает ключ в замке, толкая тяжёлую входную дверь плечом. В руках у него объёмистый бумажный пакет. Уилл был прав: в холодильнике действительно мышь повесилась, а Макс сейчас нужно нормально, плотно есть. Он аккуратно раздевается, стараясь не шуметь. Ещё в Бруклине Майк пытался набрать домашний — хотел предупредить Макс, что везёт обед, но в трубке бесконечно пищали короткие, монотонные гудки. Возможно, она просто спит. Майк, кажется, где-то слышал, что беременные спят больше обычного. — Эй, я дома, — негромко зовёт парень, проходя вглубь квартиры. — Принёс много домашней еды и… Макс сидит на стуле, поджав под себя ноги — маленькая, сжавшаяся в комок. На её щеках блестят мокрые дорожки, нос покраснел. Майк помнит, в каком состоянии оставлял её вчера — да, она нервничала, да, переживала, но это всё равно была привычная Макс. Сейчас перед ним словно скукожился растерянный, напуганный ребёнок. Взгляд Майка испуганно мечется по коридору и натыкается на телефонный столик в углу. Пластиковая трубка не просто снята — она болтается на шнуре, едва не касаясь пола. Пакет с едой с глухим шуршанием опускается на тумбочку. Майк в два шага преодолевает расстояние до стула и опускается перед подругой на корточки. — Что случилось? — его голос садится от подступившего волнения. Он осторожно касается её дрожащего колена. — Тебе плохо? Живот болит? Что произошло? Макс поднимает на него полные слёз глаза. Сглотнув застрявший в горле ком, она всхлипывает, и этот звук выходит таким жалобным, что у Майка внутри всё холодеет. — Стив… — едва слышно шепчет она, из глаз новой волной брызжут слёзы. — Стив звонил. Майк хмурится, непонимающе переводя взгляд с неё на висящую трубку. — Харрингтон? Откуда он… подожди. Я даже не успел дать ему номер… Макс срывается на крик, но тут же захлёбывается воздухом, закрывая лицо ладонями. Её плечи мелко дрожат. — Робин! Робин дала ему твой номер. Мы с ним не говорили уже … несколько дней. Стив обзвонил всех, кого мог. Он, конечно же, набрал тебя, наверное, думал, может, ты что-то знаешь, а я… я просто… я на автомате схватила эту чёртову трубку, Майк! Я не подумала! Я услышала его голос и просто… не сдержалась. Я разревелась как идиотка. Он сразу всё понял. Понял, где я, и что со мной что-то случилось. Начал кричать, спрашивать, а я просто … — она машет рукой в сторону болтающегося телефона. — Но он сказал… Майк, он сказал, что приедет. Что бросает всё и примчится сюда так быстро, как только сможет. Макс утыкается лбом в свои колени, качаясь взад-вперёд заходясь в беззвучном плаче. — Он не должен был знать, — глухо доносится из-под её согнутых рук. — По крайней мере, пока я не буду уверена. Пока я точно не пойму, беременна я или нет… Я хотела сама, понимаешь? Нормально. А теперь он едет сюда, и я… я просто не знаю, что ему говорить. Мне страшно. Майк настойчиво перехватывает её ладони, заставляя отнять их от лица. Он заглядывает в покрасневшие глаза, и старается говорить как можно спокойнее и твёрже. — Тихо. Посмотри на меня, — произносит он, слегка сжимая её пальцы. — Послушай меня внимательно. Между Хоукинсом и Нью-Йорком — сотни миль. Стив не материализуется за дверью через пять минут. Самолёты из Индианаполиса не летают каждые полчаса, до аэропорта ещё доехать надо, билеты найти… У нас полно времени. Макс шмыгает носом и качает головкой. — Думаю, именно поэтому он не полетит на самолёте, Майк. Он поедет на машине. — На машине? — Майк скептически вскидывает брови, мысленно подсчитывая расстояние. — На машине оттуда пилить часов одиннадцать, если не все двенадцать. Это целый день за рулём! — Да хоть сутки! — Макс снова срывается на плач, и новые слёзы крупными каплями катятся по её щекам. — Он расшибётся в лепёшку, если решит, что мне плохо! А я… я даже не знаю, что ему сказать! Майк понимает, что Макс права. Харрингтон действительно такой. Вечером он точно будет здесь. Но даже если и так, то у них есть ещё девять-десять часов. — Макс, — Майк снова тянет её за руки на себя, заставляя выпрямиться. — Послушай меня. В любом случае есть время до вечера. И у тебя — у нас — будет ещё полдня, чтобы спокойно сесть, выдохнуть и решить, что мы скажем Стиву, когда он постучит в эту дверь. — Ты хотел сказать: когда он вышибет её с ноги? — Пусть только попробует, — фыркает Майк. — Я заставлю его платить за ремонт из своего кармана, и поверь, нью-йоркские цены на дверные коробки быстро вернут его в чувство. Девушка вытирает щёку тыльной стороной ладони, размазывая слёзы. — Дурак ты, Уилер, — ворчит она, отпуская его руки. — Ладно. Неси сюда свою домашнюю еду. День, вопреки всем страхам, тянется удивительно спокойно и размеренно. Чтобы Макс снова не начала паниковать, Майк решает отвлечь её рассказом о новой книге: — Ладно, раз уж мы заперты здесь до вечера… Мне нужно тебе кое в чём признаться, — Майк садится напротив неё, крутя в руках чашку с недопитым кофе. — Я начал новую книгу. Макс, которая до этого уныло ковыряла пальцем обивку стула, мгновенно вскидывает голову. Её глаза округляются. — Шутишь? — она даже подаётся вперёд. — Ты серьёзно?! После всего того дерьма, что устроили эти книжные стервятники, ты снова пишешь? — Приходится, если не хочу растерять остатки мозгов, — улыбается Майк, чувствуя, как от её реакции внутри разливается приятное тепло. — Полноценного черновика ещё нет, скорее подробный синопсис и наброски глав, но костяк истории уже готов… — Так, стоп, — Макс тут же перебивает его, её настроение меняется в секунду. Она прищуривается и указывает на него пальцем. — В этот раз ты просто обязан уделить больше книжного времени моей героине. Понял? Никаких «она ушла в тень на три главы». В прошлой книге её было преступно мало! Я хочу нормальную, полноценную арку, с драмой и экшеном. Майк искренне хохочет, поднимая руки вверх в притворном жесте капитуляции: — Ладно-ладно, обещаю! Я уже заложил для неё мощную линию. Она там практически двигатель сюжета в паре ключевых моментов. Они долго, в деталях обсуждают сюжетные повороты, и Макс, увлёкшись, напрочь забывает о часах. Постепенно разговор перетекает на более приземлённые, но важные вещи. Майк делится новостями от адвоката: процесс движется медленно, бумажная волокита утомляет, но правда на их стороне. Макс слушает внимательно, кивает и то и дело вставляет свои комментарии в адрес «жадных костюмов» из Нью-Йорка, что заставляет Майка смеяться снова и снова. Когда тема судов себя исчерпывает, Макс оглядывает полупустую спальню. — Допустим, суд ты выиграешь, деньги получишь. И как ты собираешься обставлять нынешнюю берлогу? — она кивает на коробки в углу. — Только не говори, что оставишь этот убогий холостяцкий минимализм, как в том твоём ужасном бездушном доме в Хоукинсе. — Ну, у меня есть пара мыслей, — Майк откидывается на спинку кресла. — Хочу нормальный книжный шкаф во всю стену, из тёмного дерева, чтобы поместились вообще все черновики и книги. И кресло. Большое, кожаное, у окна. Чтобы можно было читать по вечерам. — И торшер! Обязательно дурацкий винтажный торшер с мягким светом, — подхватывает Макс, её голос звучит мечтательно и тепло. — И ковёр. На этот паркет нужен огромный, мягкий ковёр, чтобы на нём можно было валяться. И… я бы купила кучу комнатных растений. Огромных, в больших горшках, чтобы оживить этот твой кирпичный лофт. — Чтобы они сдохли, как твой фикус? — Эй! — Макс шутливо толкает парня кулачком в плечо. — Он всё ещё жив! — Он жёлтого цвета! — Это его естественный оттенок! — без тени смущения заявляет Макс, хотя её упрямо вскинутый подбородок едва сдерживает новый приступ смеха. — Ага, конечно, — фыркает Майк, уворачиваясь от ещё одного шутливого тычка. Макс замахивается снова, но её рука застывает на полпути. Смешинка в глазах гаснет так же быстро, как и появилась, уступая место какой-то притихшей серьёзности. Она опускает кулак на колени и внимательно, с прищуром смотрит на Майка. — На самом деле… — Макс делает паузу, подбирая слова. — Цветы — это по части Уилла. Ты же знаешь. Это он у нас таскал домой каждую чахлую ветку и умудрялся оживить то, что нормальные люди давно выбросили бы на помойку. Майк вздрагивает от того, как прицельно точно она бьёт по его мыслям. Он неопределённо пожимает плечами, на секунду прикрывает глаза, и воспоминания о том времени — их выпускном году в школе — мелькают, как картинки калейдоскопа. Именно тогда, среди всеобщей суматохи, экзаменов и бесконечной тревоги перед будущим, Уилл вдруг с головой ушёл в это странное, умиротворяющее хобби. Всё началось с его альбомов. Уилл часами просиживал на заднем дворе, дотошно, с каким-то фанатичным усердием вырисовывая на бумаге каждую прожилку на листьях, каждый лепесток диких цветов, пойманных в лучах блёклого индианского солнца. Он таскал эти сорванные растения домой целыми охапками, бережно раскладывал между страницами старых энциклопедий, засушивал, создавая свои собственные гербарии, словно пытался законсервировать, удержать что-то. А потом простого рисования ему стало мало. Майк до сих пор помнит, как округлились глаза у Джойс, когда Уилл впервые приволок в дом несколько пластиковых горшков, пакет с землёй и кучу шуршащих пакетиков с семенами. Он учился методом проб и ошибок: копался в грунте, что-то бережно высаживал, высчитывал дни до первых всходов, обустраивал на подоконнике в своей комнате миниатюрную теплицу. И у него получалось. Чахлые, безнадёжные отростки, которые другие посчитали бы просто мусором, в Уилла пускали корни, упрямо пробивая землю и расцветая вопреки всему. — Помню, как его комната тогда превратилась в какие-то непроходимые джунгли, — с нежностью говорит Майк. — Из-за этих горшков к окну невозможно было подойти. Ты права. У него к этому талант. — Он проделывает такое и с людьми, — вкрадчиво уточняет Макс, подаваясь чуть вперёд. — Я видела, в каком состоянии ты ушёл к нему, и в каком вернулся. Майк опять улыбается. От Макс никогда и ничего нельзя было скрыть — её интуиция работала без сбоев, даже когда она сама переживала не лучшие времена. — Ему понравились пионы. Спасибо, что посоветовала. — О, тебе таки удалось отыскать их! — Да... — Но…? — — Макс прищуривается. — По твоему лицу вижу, что тут есть какое-то «но». Майк тяжело вздыхает и запускает пятерню в свои кудри, взъерошивая их ещё сильнее, он отводит глаза, чувствуя, как к ушам подступает дурацкий румянец. — Всё… нормально. Даже слишком. Мне вообще нравится дарить ему цветы. Ну, то есть… видеть, как он реагирует. У него в этот момент лицо такое… будто в руках не букет из лавки за углом, а какое-то сокровище. Он сразу весь светится, улыбается этой своей улыбкой, начинает суетиться. И у меня внутри в этот момент… чёрт знает что происходит. Короче, это круто. Майк утыкается взглядом в свои колени, сцепляя пальцы в замок, и его голос притихает: — Но… скажи честно. Это ведь… ну, не слишком по-гейски? Дарить цветы другому парню. В ту же секунду в его плечо прилетает подушка. Да так сильно, что Майк едва не теряет равновесие, возмущённо вскидывая голову. — Ты чего?! — Да того, что ты кретин! — Макс аж подпрыгивает, её глаза яростно сверкают. — Ты сейчас серьёзно это вякнул? Она угрожающе тычет в него пальцем, буквально испепеляя взглядом. — Вправь свои заплесневелые мозги, пока я тебе их наружу не выбила! Вы спите в одной постели, ты дышать без него не можешь, но сидишь тут и мнёшься, как трусливый детсадовец, переживая из-за паршивого букета? «Не слишком ли по-гейски», надо же! Да если бы Уилл услышал эту твою тупую, предвзятую чушь, он бы отметелил этим букетом тебя по морде. И был бы абсолютно прав! — Он бы никогда так не сделал, — отвечает Майк, но Максин его уже не слушает. — Уилл годами прятался, стеснялся себя, боясь каждого косого взгляда. Он доверился тебе целиком, открыл душу настежь, а ты до сих пор тащишь в ваши отношения этот убогий стыд? Такой вопрос просто оскорбил бы его, Майк. Его и Робин. Они заслуживают право на нормальную, открытую любовь. Макс откидывая прядь волос с лица, и шумно выдыхает через нос, пытаясь успокоиться. — Так что закрой рот, — уже тише, но всё так же жёстко отрезает она. — И чтобы я больше никогда не слышала подобной херни. Понял меня? — Да? А у кого мне ещё спрашивать?! — вскидывается Майк. — У кого, чёрт возьми?! У Уилла спросить? Прийти к нему и сказать: «Эй, слушай, а мы вот сейчас ведём себя нормально или как?» Так, по-твоему, я должен сделать?! Он поднимается, не в силах усидеть на месте, и принимается мерить шагами комнату. — Я не со зла это сказал, неужели ты не понимаешь? — Майк резко оборачивается к подруге, тяжело дыша, и в его глазах гнев смешивается с беспомощностью. — Меня никто этому не учил! Никаких подсказок, ничего! Инструкция не прилагается! Всё, что я слышал про таких людей — это грязные шутки за школой и плевки вслед. И я просто… я до смерти боюсь сделать что-то не так. Боюсь ранить его, боюсь выглядеть глупо, боюсь этой чертовщины, которая творится у меня в голове! Он останавливается посреди спальни, бессильно опустив руки, и смотрит на девушку уже без злости — только с огромной усталостью. — Я спрашиваю у тебя, потому что больше мне пойти не к кому. Потому что ты знаешь нас обоих. Мне нужно понять, Макс. Понять, как всё это вообще работает. Понять Уилла, его чувства, его этот мир. И себя понять, чёрт возьми! Мне страшно, что я могу всё испортить просто по незнанию. Так что не надо делать из меня чудовище. Я просто пытаюсь нащупать дорогу. Макс затихает. Её возмущение плавно сходит на нет. Она медленно опускает ноги с кресла, упираясь ступнями в паркет, и устало трёт переносицу. — Садись, Уилер, — уже совершенно спокойно говорит она, кивая на кресло. — Не маячь перед глазами. От твоего бега туда-сюда у меня голова кружится. Майк стоит ещё пару секунд, упрямо сжав челюсти, но потом всё же подчиняется. — Извини, — тихо роняет Макс. — Я… я погорячилась. Перегнула палку, ладно Просто… Ты прав. Инструкций нет. Ни у кого из нас. И то, что ты боишься — это нормально. Значит, тебе не плевать. Но ты должен понять одну простую вещь: Уилл — это не какой-то инопланетный механизм, к которому нужно подбирать особый шифр. Он всё тот же Уилл. Твой Уилл, с которым ты побеждал чудовищ и играл в подвале. Она дожидается, пока Майк посмотрит на неё. — Как это работает? — Макс слабо улыбается, качнув головой. — Да точно так же, как и у всех остальных. Если тебе хочется обнять его, когда вы одни — обними. Хочется принести эти цветы — купи их и не думай о глупостях. Ему не нужны от тебя какие-то «правильные» жесты. Ему нужен ты. Твоя честность. Твоё внимание. Всё то, чего он был лишён. Ты не испортишь ничего, если будешь просто любить его так, как умеешь. Майк внимательно слушает. Слова Макс, как всегда, действуют заземляюще. — Спасибо, — тихо отвечает он, встречаясь с ней взглядом. — Обращайся, — Макс бросает короткий взгляд в сторону кухни. — А теперь… Она не успевает договорить. В коридоре звонит телефон. Ребята одновременно вздрагивают. Майк в три размашистых шага преодолевает спальню, вылетает в коридор и практически вырывает трубку из рычага. — Алло! — Майк? — на том конце провода раздаётся тихий голос, и Майк чувствует, как по телу разливается тепло. Уилл делает короткую паузу, а затем звучит немного смущённо: — Я… я уже дома. В общем, если ты… если ты хочешь, ты можешь приехать. Ну, если ты не занят, конечно. Майк прикрывает глаза, лбом утыкаясь в прохладную стену коридора. — Боже, я бы с радостью, честное слово, но… — Майк оборачивается, бросая взгляд на открытую дверь спальни. — Я не могу сейчас... Тут такое дело… Стив. Он узнал, что Максин у меня. Позвонил, она случайно взяла трубку, расплакалась, и он.. Мы думаем, он будет здесь ближе к ночи. Я не могу оставить её здесь, пока он не приедет. — Оу… — в трубке повисает молчание. Уилл, кажется, переваривает новость. — Да, конечно. Ты прав. Ей сейчас нельзя оставаться одной. Стив, должно быть, с ума сходит… Майк уже хочет поддакнуть и сказать что-то успокаивающее, но его ухо, чуткое к любым интонациям Уилла, улавливает в его голосе какую-то странную заминку. Он хмурится, выпрямляясь. — Что-то случилось? У тебя голос какой-то не такой. — Всё нормально, правда. Просто… Майк сильнее сжимает пластиковую трубку: — Я же слышу. Что произошло? Миллер что-то сделал? Или что-то с Джойс?.. — Нет-нет, Чейз ни при чём, — поспешно отзывается Уилл. — Просто… завтра мне нужно уехать, Майк. В Хоукинс. — В Хоукинс? Зачем? Ты не был там… сколько? — Почти три года. — Уилл тихо вздыхает. — Понимаешь, я обещал маме. Мы договорились ещё на День благодарения, что я приеду и побуду с ней. Там… есть причины. Ей действительно нужно моё присутствие. Я обещал. Я не могу её подвести. — На сколько, Уилл? — с трудом сглотнув вставший в горле ком, спрашивает Майк. — На сколько ты уезжаешь? — На две недели. Всего на две недели. Я вернусь к началу семестра. Эти слова бьют под дых, оставляя без воздуха. Две недели. Четырнадцать дней. — Две недели?.. — в ужасе переспрашивает Майк. — Я приеду к тебе, — выпаливает он. — Как только Стив появится, я возьму такси и приеду. Я не знаю, будет это поздний вечер, или глубокая ночь, но я приеду. Если... Если ты не против. Мне утром на работу, но до этого… Во сколько у тебя самолёт? — В пять вечера, — тихо отвечает Уилл, и в его голосе сквозит такое отчётливое облегчение, от которого у Майка щемит под рёбрами. — Пожалуйста, приезжай. Мне плевать, сколько будет времени, я не лягу спать, пока ты не постучишь в дверь. — Я буду, — произносит Майк, сильнее сжимая трубку. — Сразу же, как только Стив приедет, и я удостоверюсь, что эти двое не поубивают друг друга. Хорошо? — Хорошо, — выдыхает Уилл. Майк медленно опускает руку, возвращая телефон на рычаг. — Макс, мне нужна твоя помощь! На часах, подаренных Уиллом — половина одиннадцатого вечера. Майк гипнотизирует взглядом серый дисплей на своём запястье. Двоеточие между цифрами «10» и «30» ритмично, равнодушно мигает, а маленькие электронные секунды в углу экрана сменяют друг друга с какой-то пугающей скоростью. Напряжение в комнате достигло такого предела, что воздух, кажется, можно резать ножом. Они c Макс сидят в шаге друг от друга, оба — как на иголках, скованные одной и той же неопределённостью, вот только Максин хочет оттянуть момент неизбежной встречи, а Майк — ускорить его. Девушка сжалась на матрасе под стенкой, обхватив колени руками и уткнувшись в них подбородком. По её напряжённым плечам и застывшему взгляду, устремлённому в одну точку на стене, Майк видит: она в ужасе. Весь её дневной задор испарился. А ведь вечер начинался совсем иначе. Чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущего ожидания, Майк попросил помочь ему собраться на встречу, и Максин с готовностью согласилась. Девушка взялась за дело с явным энтузиазмом, который, впрочем, иссяк с космической скоростью, стоило ей разложить на матрасе одежду Уиллера. — Это катастрофа, — загробным голосом выводила она, перебирая вещии. —Почему у тебя всё либо чёрное, либо бесформенное, либо выглядит так, будто в этом хоронили твоего прадедушку? У тебя вообще есть нормальная одежда? Майк попытался ткнуть пальцем в сторону своих любимых рубашек, но Макс лишь сокрушённо покачала косматой головой, а затем устроила обыск на полках в ванной. Результат её разочаровал ещё сильнее. — И духов у него тоже нет, потрясающе, — донеслось из коридора её едкое фырканье. — От тебя будет пахнуть только дешёвым мылом для рук и экзистенциальным кризисом. Уилл, конечно, святой человек, но ты мог бы хоть немного постараться! В итоге добрых два часа девушка провела, пытаясь привести в божеский вид то, что росло на голове у Майка. Его упрямые, непривычные к подобным манипуяциям кудри никак не хотели подчиняться. В ход пошло всё, что Макс сумела откопать: фен, старая плойка и ядрёный лак для волос, от запаха которого у обоих слезились глаза. Процесс превратился в изощрённую пытку. Эксперименты то и дело заходили в тупик, из-за чего Майку пришлось мыть голову целых три раза, смывая очередное «стилистическое решение». — Ладно, признаю, парикмахер из меня ужасный, — проворчала девушка, когда после второй помывки и очередного чудо-средства кудри парня встали дыбом, как у поражённого током суриката. Майк стоически терпел всё, не смея пикнуть. Он готов был подставлять голову под обжигающий воздух фена сколько угодно, лишь бы это занятие занимало её мысли и отвлекало от грядущего приезда Стива. Но когда Макс с задумчивым видом потянулась к кухонным ножницам, Уиллер резко перехватил её руку. — О нет. — Трус, — хмыкнула она, но инструмент отложила. Как ни странно, когда они наконец сдались и оставили его волосы в покое, Майку по-настоящему понравилось то, что он увидел в зеркале. После обычной, последней сушки феном без всяких ухищрений, кудри легли на удивление удачно — аккуратными, мягкими волнами, слегка прикрывая лоб. Они остановили свой выбор на простых чёрных джинсах и том самом сером свитере, в котором Майк сегодня пришёл домой. Кофта немного пахла Уиллом, и для Майка это стало решающим фактором. Но теперь, когда гардеробная суета осталась позади, тишина и ожидание снова наваливаются на квартиру. И вот, в 22:45 они наконец-то слышат быстрые, тяжёлые шаги на лестнице. Майк бежит в прихожую, хватается за ручку и распахивает дверь настежь — на секунду раньше, чем Стив успевает потянуться к звонку. Харрингтон тяжело дышит, от расстёгнутой куртки веет дорожной прохладой, а на его лице читается крайняя степень взвинченности. — Где Макс? Она в порядке? — В спальне, — Майк кивает в глубину коридора, но тут же делает шаг навстречу Стиву, преграждая ему путь. — Ты на машине? — Разумеется, на машине, — огрызается парень, пытаясь обойти его. Майк не двигается с места. Вместо этого он протягивает ладонь. — Отлично. Дай мне ключи. Я спешу. Стивен смотрит на растопыренные пальцы, затем переводит взгляд на невозмутимое лицо Майка, и на его губах появиляется скептическая ухмылка. Он решительно качает головой и прячет руки в карманы куртки. — Неа. Даже не думай. Я не дам тебе ключи от своей новой Импалы. — Она была новой в 67-м. Мне очень надо, это вопрос жизни и смерти… — Вопросом жизни и смерти это станет, если я пущу тебя за руль! — перебивает его Стив. — Напомнить тебе, придурок, что ты так и не сдал на права? На такси доедешь, куда тебе там надо. А теперь пусти меня к моей девушке. — Харрингтон, — сквозь зубы цедит Майк, не убирая ладонь. — На такси я потеряю кучу времени, которого у меня и так нет! — И поэтому ты решил угнать мой автомобиль, не умея водить? Потрясающий план. — Стив раздражённо отталкивает его руку и делает ещё один шаг вперёд, заглядывая вглубь коридора. — Макс! Из спальни доносится тихий шорох. Максин медленно показывается в проёме двери и смотрит на парней огромными, потемневшими от тревоги глазами. — Боже… — Стив в два шага преодолевает расстояние между ними, крепко прижимая девчонку к себе. Макс утыкается носом в его плечо, и Майк замечает, что её плечи наконец расслабляются. 22:48 Он перекидывает через плечо ремень своей сумки, в которую заблаговременно забросил пару вещей. — Я ушёл. Закройте дверь изнутри. Стив, не выпуская Макс из объятий, бросает на него быстрый взгляд. — Эй, на метро будет быстрее. На дороге в центре авария, всё стоит. Майк оборачивается, встречается взглядом с Макс — та слабо, ободряюще кивает ему из-за плеча Харрингтона. — Спасибо.

***

Майк звонит в дверь уже после полуночи. Звук кажется слишком громким в сонном, притихшем коридоре, и он не успевает даже толком опустить руку, как замок щёлкает. Уилл открывает дверь так быстро, словно всё это время стоял прямо за ней, гипнотизируя глазок. Майк замирает на пороге, тяжело дыша после бега со станции метро. Он смотрит на друга, и в первые секунды у него перехватывает дыхание от того, насколько отчётливые, яркие эмоции вспыхивают в глазах напротив. Это чистая, ничем не прикрытая радость. Уилл смотрит на него так, словно Майк — это лучшее, что могло с ним случиться, и тот не может поверить, что кто-то способен настолько сильно радоваться его появлению. — Привет, — говорит Уилл. — Заходи скорее. Он отступает в сторону, пропуская Майка внутрь и закрывая за ним дверь, отсекая все звуки внешнего мира. В прихожей тепло. Майк стягивает с плеч пальто, вешает его на крючок. Уилл скользит глазами по знакомой серой вязке, которая теперь обтягивает плечи Майка. — Мне нравится, когда ты надеваешь мои вещи, — он улыбается. — Да, — неожиданно смущается Майк. Это… он пахнет тобой. Я в нём… пахну тобой. Уилл делает небольшой шаг вперёд, его ладонь уже почти взлетает вверх, готовая лечь Майку на щеку, но в последний момент он одёргивает руку и прячет её в задний карман джинсов. — Пойдём,.. — он кивает вглубь квартиры. — Я приготовил нам ужин. На кухне, в мягком полумраке, накрыт стол. В самом его центре стоит пышный букет гвоздик. Их лепестки глубокого винного оттенка кажутся почти чёрными, но вспыхивают тёплым цветом в подрагивающем пламени нескольких зажжённых свечей. Это не похоже на обычный поздний перекус. Первый порыв Майка — по привычке поворчать из-за того, что его снова пытаются накормить, — тут же исчезает, стоит ему увидеть накрытый скатертью стол и мерцающие свечи. Уилл суетится у плиты. С тихим стуком он ставит на стол тарелки с картофельным пюре, политым густым, ароматным соусом, рядом аккуратно выкладывая митболы. От горячей еды поднимается тонкий пар, мгновенно заполняя воздух запахом сливок и специй. Уилл, поправив салфетки, наконец поднимает на Майка глаза. — Присаживайся. Пространство под небольшим кухонным столом кажется слишком тесным для них двоих. Стоит Майку чуть вытянуть свои длинные ноги, как его колено мягко упирается в колено Уилла. Тот едва заметно вздрагивает, но — Майк замечает это с замиранием сердца — не отстраняется. Он оставляет свою ногу там же, позволяя их коленям соприкасаться. Майк сглатывает, чувствуя, как лицо обдаёт жаром, а по коже пробегают покалывающие мурашки. Обычный вдох даётся с трудом. Боже… — Приятного аппетита. Майк с трудом сбрасывает с себя оцепенение, заставляя пальцы наконец перехватить вилку. Он делает вид, что увлечён едой, хотя на самом деле всё его внимание до сих пор сосредоточено на одной-единственной точке — там, под столом, где их ноги продолжают соприкасаться. — Эм... — начинает он, пытаясь отвлечься на разговор. — Что с твоим отъездом? Ты сказал, что есть другие причины... Что-то случилось? Уилл неловко крутит вилку в пальцах, а затем отвечает, не поднимая глаз. — Да всё хорошо. Просто... мама беременна. Уже на четвёртом месяце. Майк застывает с открытым ртом. Вилка едва не выскальзывает из его пальцев, стукнувшись о край тарелки. — Что?.. — переспрашивает он, округлив глаза. — Подожди. Напомни мне, пожалуйста... сколько Джойс лет? Пятьдесят? — Пятьдесят один, — едва сдерживая смешок, поправляет Уилл, наблюдая за тем, как лицо Майка вытягивается от изумления. — Пятьдесят один… — Майк хватается рукой за лоб, откидываясь на спинку стула. — Боже мой... У нас что, какая-то эпидемия беременности? С ума сойти. — На самом деле... мы все сначала были в шоке. Но ты бы видел Хоппера. Чувак просто светится! Он ведь потерял двух дочерей. Сначала Сару, а потом... Уилл осекается на полуслове, так и не произнеся имя вслух. Они оба смотрят на пламя свечей, и между ними незримо встаёт образ Оди — девочки, что когда-то была для них обоих центром вселенной, а теперь осталась лишь болезненным, кровоточащим воспоминанием и общей потерей, которую они до сих пор учатся переживать. Уилл тихо вздыхает и первым нарушает молчание, аккуратно переводя разговор в другое русло. — В общем, — он улыбается, — Джим буквально сдувает с мамы пылинки. Запретил ей даже близко подходить к тяжёлым коробкам и сумкам. Поэтому мне нужно вернуться на эти две недели — помочь им с переездом в новый дом и обустройством. Джонатан ведь сейчас полностью занят собственными хлопотами, да и у самого Хоппа каждый день работа... Хотя, мне кажется, это просто повод, чтобы я приехал. Мама сейчас особенно сентиментальна, и… ну, мне и самому хочется провести время с ними. Майк кивает. — Да... это имеет смысл, — говорит он и подаётся вперёд, упираясь локтями в край стола и заглядывая Уиллу в глаза. — Значит, ты уезжаешь просто... побыть хорошим сыном и помочь семье? И всё? Ничего больше? — Ничего больше, правда, — отзывается Уилл. — Только коробки, старая мебель и капризы беременной пятидесятилетней женщины. — Ну, тогда ладно. Я почти спокоен. Хотя, признаться, когда ты утром заговорил про «другие причины», я успел перебрать в голове худшие сценарии. Уилл понимающе улыбается, а затем спрашивает: — А как дела у твоих родителей? Они... как они там вообще? Майк кривится и неопределённо ведёт плечом, ковыряя пюре. — Честно? Я почти не взаимодействую с ними. Изредка созваниваюсь с мамой, чисто чтобы узнать, что они с Холли в норме, и на этом всё. Но Нэнси говорит, что там полный кошмар. По её словам, они с отцом страшно ругаются, стоит им только увидеться или созвониться по какому-то общему делу. Он откладывает вилку и тяжело опирается подбородком на ладонь, глядя куда-то в запотевшее окно. Под столом его колено по-прежнему касается ноги Уилла, и это ощущение помогает говорить о семье без привычного раздражения. — Я сейчас смотрю на всё это и, если честно, просто поражаюсь, — признаётся Майк, качая головой. — Я искренне удивлён, как они умудрялись столько лет жить под одной крышей и так искусно делать вид нормальной, счастливой семьи. Настоящий цирк. Стоило развестись — и всё это дерьмо полезло наружу с такой силой, будто они всю жизнь только и делали, что копили ненависть друг к другу. Уилл сочувственно вздыхает, глядя на то, как друг мрачнеет при упоминании родителей. Он кивает на тарелку, напоминая: — Ты ешь, а то всё остынет. Майк послушно подцепляет кусочек митбола, а Уилл, помедлив и аккуратно подбирая слова, задаёт вопрос, который, видимо, давно его беспокоил: — Значит... то, о чём в последнее время писали в газетах… это всё правда? — К сожалению, да. Не представляю, откуда они узнали, кто мои родители и вообще всё остальное… Наверное, заплатили кому-то из соседей. — Майк с силой проводит ладонью по лицу. Аппетит пропал окончательно. — Если честно, Уилл… я очень боюсь этого суда. Боюсь самого процесса и того, что он может за собой повлечь. Мой издатель, Артур, — он профессионал, акула в своём деле. И что бы там ни говорила Нэнси, пытаясь меня приободрить, мои шансы в этом разбирательстве ничтожно малы. Мы идём против системы, против людей, у которых в кармане половина этих чертовых газетчиков. Возможно… возможно, мне вообще не стоило всё это затевать. Нужно было просто смолчать. Принять условия, забрать то, что дают, и не начинать эту войну. Уилл молча смотрит на него секунду и тянется рукой через стол. Его пальцы мягко накрывают ладонь Майка, которая до этого судорожно сжимала салфетку. — Всё будет хорошо. Ты не один. Ты сильный, и ты поступаешь правильно. Уилл поглаживает большим пальцем его тыльную сторону ладони и, помедлив, спрашивает: — Слушай… а ты связывался с Виолеттой? Ну, родственницей Клары. Она может помочь выстроить защиту. Плечи Майка снова напрягаются. — Нет. И не хочу, — бурчит он, отводя взгляд. — Мне вообще не нравится эта семья. Все эти Миллеры… Уилл внимательно вглядывается в его лицо, замечая, как резко изменился тон разговора. Ловя мимолётный укол раздражения в голосе, он не убирает руку, и спрашивает: — Это из-за Чейза, да? Он тебе не нравится. — Он мне не просто не нравится, он меня бесит. Майк замолкает на мгновение, его пальцы чуть заметно дёргаются. — Он крутится вокруг тебя. Постоянно. И делает это с таким видом, будто имеет на это полное право. — Ты ревнуешь. — Я... — Майк запинается, сглатывая. — Да. Наверное. Уилл явно не ожидал такой честности. Он думал, что друг начнёт злиться, отпираться, привычно уйдёт от ответа — в конце концов, тот всегда так делал, когда дело касалось его уязвимости. Но это спокойное «Да» выбивает у Уилла почву из-под ног. — Я… пойдём, — он медлит и внезапно отстраняется, поднимаясь со своего стула, останавливается перед Майком и протягивает ему раскрытую ладонь. Майк, совершенно ничего не понимая и глядя на него снизу вверх, вкладывает свои пальцы в руку Уилла. Уилл настойчиво тянет его за собой, заставляя подняться. Не говоря ни слова, в тишине, нарушаемой лишь тихим шорохом их шагов, Байерс ведёт его прочь из кухни. Они минуют небольшой коридор, и Уилл толкает дверь, увлекая Майка за собой вглубь своей мастерской. Он щёлкает выключателем, под потолком вспыхивает яркая лампа, заливая комнату светом. Майк остаётся стоять у порога, настороженно наблюдая за тем, как Уилл подходит к большому деревянному стеллажу в углу. Его движения быстрые, почти лихорадочные. Он открывает несколько папок и начинает доставать оттуда листы. Много листов. Они шуршат в его пальцах, складываясь на рабочем столе. Уилл раскладывает их один за другим, словно выстраивая неопровержимые доказательства, вещдоки, против которых невозможно ничего возразить. Это рисунки. И на каждом из них — Майк. Вот совсем ранний, размашистый набросок простым карандашом на пожелтевшем вырванном листе — угловатый четырнадцатилетний Уилер с вечно растрёпанными кудрями и упрямо вздёрнутым подбородком, пойманный в полупрофиле за игрой в подвале. Внизу детской рукой выведена дата: 1984. Следом ложится плотный акварельный лист, где краски мягко перетекают друг в друга, ловя свет на его скулах. Затем — детальная графика ручкой, где тонкие штрихи передают излом его плеч и то, как Майк хмурится, когда о чём-то напряжённо думает. Есть и более поздние работы: уголь, пастель, тушь. Года на полях сменяют друг друга, отсчитывая их жизни, взросление, разлуки и возвращения. 1986, 1988, 1990... На некоторых листах Майк смеётся, на других — задумчиво смотрит в окно, на третьих запечатлён лишь его силуэт со спины. — Смотри, — шепчет Уилл, поворачиваясь к нему и обводя руками бумажный хаос. Его щёки горят румянцем, а глаза блестят. — Просто смотри. Какой, к чёрту Чейз? Они пялятся друг на друга. Прежде чем Майк успевает сделать хотя бы шаг или выдавить из себя хоть слово, Уилл резко отворачивается. Он с силой щёлкает выключателем, погружая мастерскую в темноту, и стремительно направляется в коридор, на ходу задевая Майка плечом — несильно, но ощутимо. — Уилл?.. — только и успевает выдохнуть тот в полумраке коридора. Но Уилл не останавливается. Он быстро идёт в спальню, и по его резким движениям видно, что он расстроен. Майк плетётся за ним, чувствуя себя полнейшим идиотом. Он встаёт в дверях спальни, глядя на напряжённую спину друга, и растерянно переминается с ноги на ногу. — Что не так? Уилл оборачивается. Его грудь прерывисто вздымается. — Что не так?! Ты серьёзно меня об этом спрашиваешь, Майк? Его кулаки сжимаются. — Я не понимаю... я искренне не понимаю, как ты можешь быть настолько слепым! Как в твою голову вообще могла прийти мысль, что мне нужен кто-то другой? Чейз? Ты думаешь, мне есть хоть какое-то дело до него? Это с самого детства был ты, Майк. Всегда, черт возьми, был только ты! С той самой первой секунды на детской площадке, когда ты подошёл ко мне и предложил дружить, я смотрел только на тебя. Когда был в Изнанке, замерзая и умирая от ужаса, я звал тебя, Майк! Я цеплялся за твой голос, за воспоминание о тебе, чтобы просто выжить. Когда мы переехали в эту чёртову Калифорнию, и я чувствовал себя самым одиноким человеком во вселенной, я каждый день ждал твои письма. Я хотел тебя, когда ты вёл себя, как придурок. Я хотел тебя, когда ты бегал за Оди и в упор меня не замечал. Каждый мой рисунок, каждый мазок кисти — это попытка вытравить тебя из моих мыслей. Но ничего не выходит. И после всего этого ты стоишь здесь и говоришь, что ревнуешь к какому-то другому парню? Мне больно, Майк. Мне чертовски больно от того, что ты до сих пор сомневаешься во мне. От того, что ты до сих пор не понял: для меня во всём мире никогда не существовало никого, кроме тебя! Майк отшатывается на полшага назад. Эта лавина признаний, которую Уилл только что вывалил прямо перед на него, не приносит облегчения — она сминает, погребает под собой и лишает возможности дышать. Он чувствует, как стены комнаты начинают стремительно сжиматься. Воздуха критически не хватает. Мысли мечутся, сталкиваясь друг с другом: Изнанка, Калифорния, рисунки, Оди... Этого слишком много. Слишком. Майк начинает пятиться. Не справляется. Не знает, что сказать. — Нет... Не смей! — выплёвывает Уилл, и его голос падает до дрожащего от ярости шипения. Он подходит, не давая Майку скрыться за дверным косяком. — Хватит! Уилл хватает парня за ворот свитера, вынуждая его остановиться, и заставляет смотреть прямо на себя. — Хватит включать эту твою панику каждый раз, когда тебе приходится столкнуться с реальностью! Каждый раз, когда я пытаюсь быть с тобой честным! Он с силой толкает его в грудь, отчего Майк вжимается лопатками в стену. — Прекрати эту клоунаду. Хватит! Посмотри на меня и скажи хоть что-нибудь, чёртов трус! Майк пытается что-то выдавить, его губы шевелятся, но из горла вырывается лишь ломаный, задушенный сип. Голос снова полностью отказывает ему. Он просто стоит и только испуганно, часто дышит, глядя на Уилла широко раскрытыми, влажными от подступающих слёз глазами. Его руки так и остаются висеть вдоль тела, пальцы мелко дрожат. Уилл тяжело дышит прямо ему в лицо, по-прежнему крепко сжимая ткань на его груди. Он ждёт. Ждёт хоть какого-то ответа, крика — чего угодно, кроме молчания. — Ну же... — уже тише произносит Уилл. — Скажи хоть одно чёртово слово. Пожалуйста. Не молчи. Медленно, словно преодолевая сопротивление, Майк поднимает свои длинные, подрагивающие руки. Каждое движение даётся ему с трудом, но взгляд он ни на секунду не отводит от лица напротив. Его ладонь — большая, чуть шершавая — осторожно ложится на щёку Уилла. Майк действует бережно, почти благоговейно, словно боится, что от резкого движения Уилл просто рассыплется. Подушечкой большого пальца он медленно проводит вверх, скользит по скуле, чувствуя, как под его пальцами теплится чужая кожа. Майк мягко подаётся вперёд, сокращая сантиметры между ними. Вторая его рука ложится Уиллу на затылок, пальцы путаются в мягких волосах, и он плавно притягивает его к себе, утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи и плеча. Руки смыкаются на спине, с силой обнимая парня. Они стоят так в полумраке спальни, застыв у дверного косяка, теряя счёт времени. Слышно только, как постепенно выравнивается их дыхание — секунда за секундой ловит общий, спокойный ритм. — Не прогоняй меня, пожалуйста... — Майк наконец находит в себе силы говорить. — Я никогда тебя не прогонял, — доносится шёпот Уилла. — Ты всегда... всегда уходил сам. Он резко вскидывает голову вцепляется пальцами в волосы Майка, дёргая на себя, и грубо, по-настоящему агрессивно впивается в его рот. Уилл целует зло, голодно, сбивая дыхание, кусая чужие губы до солоноватого привкуса. Майка отбрасывает спиной назад, и он с глухим стуком врезается лопатками в стену, но тут же перехватывает инициативу. Его большие ладони съезжают со щёк Уилла на его плечи, пальцы впиваются в ткань, фиксируя, прижимая парня к себе вплотную. Теряя контроль, он отвечает на эту агрессию со всей своей накопившейся жадностью. Они целуются рвано, глубоко, отчаянно, толкаясь губами и зубами, задыхаясь от нехватки воздуха. Одним резким движением Уилл разворачивает Майка спиной к себе, лишая его равновесия, и впечатывает лицом в стену. Майк едва успевает выставить ладони вперед, упираясь в холодные обои, как Уилл тут же наваливается сзади, полностью перекрывая ему любые пути к отступлению. Он обхватывает тело руками, намертво прижимая его лопатками к своей груди, фиксируя в этом положении. У Майка перехватывает дыхание, а сердце делает кувырок. — Ненавижу тебя, — шипит Уилл. — Ненавижу эти твои губы и волосы, и то, что ты со мной делаешь. Он утыкается лицом в затылок Майка, тяжело дыша прямо в горячую кожу. А затем начинает снова целовать. Эти поцелуи — яростные, голодные, накопленные за годы— обжигают шею, линию челюсти, бьют под основание черепа. Уилл мажет языком по уху, сминая пальцами ткань на рёбрах, словно пытается пробиться прямо к сердцу. Майк запрокидывает голову назад, шумно, со стоном выдыхая воздух и полностью опуская контроль над происходящим. Ладони Уилла съезжают вниз. Он, не переставая оставлять поцелуи на коже, требовательно проскальзывает рукой под пояс джинсов. Майк напрягается, пальцы сжимаются так сильно, что белеют суставы. Когда ладонь Уилла наконец накрывает его сквозь ткань белья, обхватывая уже напряжённый член, Майка прошибает. От этого бесстыдного прикосновения его колени подгибаются. Он бы точно рухнул на пол, если бы Уилл не держал его сейчас так крепко, вжимаясь всем телом сзади. Уилл оставляет влажный поцелуй на щеке, а его рука тем временем начинает двигаться — уверенно, сжимающе. Каждое трние отзывается внизу живота Майка тянущей волной. В коридоре звонит телефон, но ни один из них этого не слышит. Майк извивается и сквозь тяжёлое дыхание, едва узнавая собственный, сорвавшийся на хрип голос, произносит: — Кажется, я люблю тебя. Уилл замирает. Его рука прекращает движение. Повисает тишина, и только теперь до сознания Майка доходит эхо его собственных слов. — Я... — лепечет он, утыкаясь лбом в стену, и его голос звучит жалко, испуганно. — Я не... я не хотел... Майк чувствует, как Уилл медленно вынимает руку из его брюк, чувствует, как тот разворачивает его к себе. У Уилла странное выражение лица. Майку кажется, что нечто подобное он видел в кино — так смотрят подстреленные люди. Персонажи боевиков или драм, в которых только что прилетела случайная пуля; когда они едва стоят на ногах, ещё не осознавая до конца, что произошло, или уже медленно оседают на землю, истекая кровью. Он едва слышно спрашивает: — Кажется? — Я… я не... — Майк хватает ртом воздух. — Я просто... я знаю, что чувствую… оно огромное... Но я... не уверен, что… оно. Я понятия не имею… работает! Я никогда... Я не понимаю... Он говорит быстро, глотая слова, запинаясь и отчаянно всматриваясь в лицо друга, готовый увидеть там всё что угодно: разочарование, боль, вспышку гнева. Но Уилл ласково улыбается и нежно притягивает Майка к себе, касаясь губами его виска. — Ладно, — тихо, успокаивающе выдыхает он, и его голос звучит удивительно заземляюще. — Пойдём в кровать. Я хочу, чтобы ты кончил. Это поможет тебе успокоиться. Он отстраняется и делает шаг к постели, увлекая Майка за собой. Успокоиться? Как, чёрт возьми, Майк должен успокоиться после таких слов? Уилл опускается на край кровати. Теперь, когда он сидит, а Майк всё ещё растерянно стоит перед ним, разница в их росте становится огромной. Байерс слегка запрокидывает голову, и его взгляд направлен снизу вверх, прямо в расширенные зрачки Майка. — Чего ты хочешь? Смысл вопроса доходит до Майка не сразу, но когда в голове наконец выстраивается цепочка, румянец мгновенно заливает его шею, поднимается к скулам и обжигает кончики ушей. Ему, чёрт возьми, двадцать два года. Двадцать два. В этом возрасте парни вовсю травят байки о своих бурных похождениях, меняют партнёров и ведут себя так, будто знают о сексе абсолютно всё. А он? Весь его сексуальный опыт ограничивается ся лишь чёрной резиновой игрушкой да тем, что они вдвоём делали здесь же, на этой кровати, всего лишь вчера. И вот теперь Уилл сидит перед ним и спрашивает, чего Майк хочет? Да Майк понятия не имеет! У него в голове каша из картинок, которые он боялся себе представить даже в самых постыдных снах, и желания снова почувствовать Уилла на себе, под собой — где угодно, лишь бы заглушить этот плавящий жар внизу. — Тебе понравилось вчера? Понравилось ли ему? Майк смотрит на Уилла — на его мягкие каштановые волосы, на выжидающий взгляд — и понимает, что врать или увиливать сейчас будет самым глупым, что он может сделать. — Да. — Ты когда-нибудь... — Нет! — Я даже не закончил вопрос. Но Майку и не нужно знать, чем должно было закончиться это предложение — «трогал кого-то другого», «облизывал член» или «занимался сексом». Ответ на всё один. Уилл поднимается и подходит ближе. — Эй... расслабься, ладно? Я не собираюсь заставлять тебя делать то, к чему ты не готов, — он скользит пальцами по плечам Майка. — Мы можем просто целоваться. Или ты… можешь для начала расстегнуть мне брюки… если хочешь. — Не надо... просто целоваться, — хрипит Майк и опускает руки к поясу джинсов Уилла. Ладони горят. Он возится с тугой пуговицей, с трудом проталкивая её в прорезь, а затем медленно, заставляя себя не торопиться, тянет вниз металлическую молнию. Под денимом обнаруживается край белья, сквозь который уже отчётливо проступило тёмное, влажное пятно... — Ложись. Уилл послушно отступает на полшага, пока его ноги не упираются в край матраса, и плавно опускается на кровать. Он откидывается на подушки, ложась на постели, и не сводит с Майка взгляда. Спальня тонет в густом полумраке, разбиваемом лишь полоской света из кухни. Майк заводит руки за спину, цепляет пальцами край свитера и снимает его через голову, отбрасывая куда-то на пол. Следом, путаясь в собственных длинных ногах, он расстёгивает ремень и стягивает брюки вместе с бельём. Уилл наблюдает за каждым движением. Его взгляд — почти физически ощутимый — скользит по Майку: по его острых, выпирающих ключицах, по бледной коже живота, по длинных, немного неуклюжих руках и ногах, по вздымающейся грудной клетке. Майку всегда казалось, что его тело слишком угловатое, слишком нескладное и нелепое, но когда он переводит взгляд на Уилла и видит, как тот на него смотрит — как расширились его зрачки, как шумно и часто он дышит, просто разглядывая его, — стеснение отступает. Простыня прохладно мажет по обнажённым бёдрам. Он ложится рядом, лицом к Уиллу, тянется вперёд и утыкаясь носом в шею парня, вдыхает его запах и оставляет короткий поцелуй на пульсирующей жилке под челюстью, а потом переходит к губам Сначала это просто мягкое, осторожное прикосновение, потом Майк слегка ведёт головой, углубляя поцелуй, и Уилл перехватывает инициативу. Ладонь взлетает вверх, пальцы путаются в кудрях на затылке, и Уилл настойчиво приоткрывает рот шире, влажно проскальзывая языком внутрь. Мозг Майка просто отключается, взрываясь миллиардом искр. Это не имеет ничего общего с тем, как они целовались раньше. Чужой напористый язык, переплетённый с его собственным, этот отчётливый звук их соприкасающихся губ — всё ощущается слишком интенсивно, слишком остро. Уилл плавно перекатывается, увлекая Майка за собой и оказываясь сверху. Майк послушно прогибается под его весом, ложась спиной на простыню, пока Уилл устраивается между его раздвинутых бёдер. Майк уже понимает, что ему очень нравится чувствовать Уилла сверху. Нравится эта тяжесть чужого тела, то, как оно заполняет собой всё пространство, полностью подчиняя себе. Уилл на секунду отстраняется, разрывая поцелуй, и снимает футболку. Его тело невероятно красивое — изящное, но крепкое: чётко очерчённые линии плеч, плавная дуга ключиц и темнеющие впадинки под ними. Майк слепо скользит взглядом ниже, по животу, к расстёгнутым, низко сползшим на бёдра джинсам. Вспыхивает мысль — дикая, но ослепительно яркая: спуститься губами вниз, и облизать… Откуда в нём это? Это желание обладать и подчиняться одновременно. Грязная, голодная жажда чужого тела пугает. Это уже не невинные фантазиями. Поддавшись импульсу, Майк опускает ладонь к животу Уилла. Подушечки пальцев скользят по нежной коже в паховой ложбинке, нежно поглаживая темнеющую там татуировку. — Можно мне... поцеловать тебя здесь? Уилл не отвечает. Он задумывается на долю секунды, а потом, кивнув, откатывается в сторону. Пространство между ними заполняется ещё большим напряжением, и Майк, сглотнув, приподнимается на локтях и садится на колени рядом с его бёдрами. Он наклоняется, расстояние сокращается до нескольких сантиметров. Майк слегка оттягивает край расстёгнутых джинсов, чтобы полностью открыть рисунок и медленно опускает голову. Сначала он обдаёт татуировку своим горячим дыханием, заставляя Уилла задрожать, а затем, зажмурившись прижимается губами к тёмным линиям. Вкус — солоноватый, мускусный, немного пропитанный мужским потом — мгновенно затапливает рецепторы. Майк ведёт губами чуть выше, мягко прихватывая нежную кожу зубами. Уилл выгибается в бёдрах навстречу его рту, издавая стон. Этот звук отзывается в паху Майка плавящей судорогой. Он обеими руками хватает джинсы и с силой утягивает жёсткий деним вместе с боксерами вниз. Налившийся пенис Уилла по инерции качается вперёд, скользя Майку по щеке. Влажная полоса предэякулята очерчивает его скулу, и Майка прошибает новой волной возбуждения. Ощущение этого пульсирующего тепла у самого лица, его запах, дыхание Уилла... — Послушай, тебе не обяза… Блять! Майк широким глотком забирает член сразу на половину длины. Он плотно смыкает губы, создавая тугой вакуум, и начинает толкаться лицом вперёд. По комнате мгновенно разносится непристойный, хлюпающий звук. Майк двигается яростно и нетерпеливо. Он перехватывает Уилла ладонями за бёдра и берёт ещё глубже, до самого горла. Он чувствует, как чужая плоть упирается ему в самый зёв, вызывая спазм, его глаза застилают слезы от подступившего рвотного рефлекса. Майк слегка отстраняется, давая себе сделать глоток воздуха, и снова скользит губами вверх и вниз, собирая языком каждую каплю сочащегося предэякулята. Уилл забрасывает одну ногу Майку на плечо, зажимая его голову в тиски, и толкается бёдрами навстречу горячему рту. Майк едва успевает сглатывать, ловя воздух, но Уилл вбивается методично и жёстко, раз за разом заставляя Майка принимать себя на всю длину, до самого основания. В какой-то момент плоть начинает пульсировать, Уилл рывком дёргает Майка на себя, заставляя его приподняться на руках и зависнуть над своим телом. Майк успевает лишь открыть рот в беззвучном протесте, но видит, как лицо Уилла искажается в гримасе экстаза. Голова запрокинута назад, губы приоткрыты, грудная клетка вздымается, а бёдра совершают неконтролируемые толчки. Майк заворожённо смотрит, как сперма капает ему на живот, пачкает его кожу. Он глупо улыбается, ложась Уиллу на грудь. Его собственное дыхание сбито к чертям, сердце колотится как сумасшедшее. Уилл смыкает руки на худой спине, и притягивает Майка к себе ещё ближе. — Ты сумасшедший? — Я... Ну, знаешь, я действительно успокоился. Уилл смеётся, находит лицо Майка и целует мягко, смазано, ведя языком по нижней губе. — Дай мне пару минут, и я займусь тобой. Майк лежит и слушает, как под его щекой бьётся чужое сердце. Он думает о том, кем он становится. О том, что ему нравится настоящее, крепкое, мужское тело — с жёсткими линиями плеч и тяжёлыми бёдрами. В этом теле нет податливости или мягкости, и это заставляет что-то внутри плавиться от восторга. Ему нравится ощущение члена в своей руке. Эта горячая тяжесть, которую он может контролировать, сжимать, направлять. Ему нравится чувствовать член у себя во рту. Что это для него значит? Раньше Майк расшибся бы в лепёшку, пытаясь найти логичное, «правильное» объяснение, но сейчас, в кольце рук Уилла, всё это кажется шелухой. — Я тоже тебя люблю, — доносится сонный шёпот. Майк тихонько высвобождается, тянет руку к изножью кровати, находит одеяло и накрывает их обоих до самых подбородков. Он возвращается у Уиллу, сгребает его в обьятия и целует в висок: — Я знаю.