Скажи это. Или нет.

1 января 1994 года, Нью-Йорк

Уилл просыпается рывком. Ему снова снилось то место, но на этот раз оно было другим — не удушающей, липкой реальностью, а размытым акварельным наброском, где серое пепельное небо смешивалось со спутанными воспоминаниями о детстве. Он чувствует, как по коже бегут мурашки. Форточка в спальне приоткрыта, и в комнату, кружась, залетают крошечные хлопья снега, тая в воздухе. Уилл поворачивает голову и невольно фыркает от смеха, несмотря на то, что у него зуб на зуб не попадает от холода. Майк умудрился во сне превратиться в гигантский кокон. Он полностью монополизировал одеяло, укутавшись в него с головой. Неудивительно, что Уилл так сильно замёрз. Это старая привычка Майка, такая же неискоренимая, как и его желание всё рационализировать. В детстве, когда они засыпали в гостях друг у друга после многочасовых кампаний, он всегда проделывал то же самое. Уилл смотрит на него сейчас, и внутри от этой картины что-то болезненно и одновременно сладко щемит.. Кажется, что его на секунду выдернуло из девяносто четвёртого и швырнуло назад, в то время, где всё еще было простым и цельным. Прошли годы, они изменились, обросли взрослыми проблемами, новыми знакомствами, старыми обидами, но… Уилл чувствует, как к горлу подкатывает горячий комок, а губы сами собой трогает слабая улыбка. Майк — всё еще его Майк. Дрожа, Уилл наконец заставляет себя встать. Босые ноги касаются ледяного пола, и он на цыпочках доходит до окна, чтобы закрыть форточку. Рама срывается со старых петель и захлопывается слишком громко, с резким стуком. Уилл испуганно вздрагивает, мгновенно вжимая голову в плечи. Он оборачивается к кровати, уверенный, что этот звук точно разбудил Майка. Что произойдет, когда Майк откроет глаза? Что, если тот очнётся от сна и мгновенно пожалеет о вчерашнем? Для Уилла самое страшное сейчас — увидеть в тёмно-карих радужках дискомфорт, холодное отчуждение или испуг. Беззвучное, но такое очевидное желание, чтобы Уилла здесь не было, чтобы всего этого вообще никогда не случалось. Вон, Майк даже во сне отодвинулся на самый край постели, словно уже на подсознательном уровне выстраивал между ними привычную стену. Утренний свет безжалостен. Он всегда смывает ночную магию, обнажая реальность. Да, вчера Майк казался искренним, в его действиях сквозила непривычная, обезоруживающая уверенность. Уилл всё ещё чувствует на губах вкус поцелуев и помнит касания рук. Но он держит в памяти и 1989-й: тогда в хижине Майк был таким же — он прикасался, целовал, и, боже, Уилл никогда не забудет, как он смотрел. Но когда реальность ворвалась к ним со скрежетом шин и чужими голосами, Майк просто сбежал. Тот побег до сих пор сидит глубоко под кожей Уилла ржавой, ноющей иглой. Сколько времени ушло на то, чтобы просто научиться дышать без этой удушающей тяжести в груди. Уилл так долго собирал сердце по кусочкам, уверяя себя, что всё прошло. Но вот, старые страхи вернулись с новой, разрушительной силой. А ведь и вчера, после того как всё произошло, Майк снова улизнул и закрылся в ванной, оставив Уилла наедине с подступающей тревогой. Тот в конце концов просто уснул, так и не дождавшись его возвращения. Но Уилл — не Майк. Поэтому он придвигается ближе и пытается обнять закутанное тело, дёргает на себя одеяло, слегка толкая друга предположительно в районе плеча. В ответ доносится невнятное, глухое ворчание. Майк что-то недовольно бубнит сквозь сон. Уилл прислушивается к хриплому бормотанию и тихо смеётся, готовый поклясться, что отчетливо слышит несколько отборных ругательств.  — Эй, мне холодно. Никакого результата. Уилл толкает Майка обеими руками, приложив чуть больше усилий. Старый матрас издает непонятный звук, качается, и Майк, потеряв равновесие, с глухим стуком скатывается на пол вместе со своим драгоценным одеялом.  Через несколько секунд над краем постели показывается лохматая голова. Его волосы спутаны, один глаз всё ещё прикрыт. Он выглядит комично, но Уиллу не до смеха. Он внимательно всматривался в это лицо, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию. — Ты... — Майк наконец заставляет себя открыть второй глаз и хрипло прочищает горло. — Ты что, серьёзно меня только что столкнул? Почему? — Я… Я замёрз. Мне… Мне было холодно, —Уилл внутренне готовится к худшему. — Ты забрал всё одеяло. Майк переваривает услышанное. Он обводит взглядом спальню, задерживат его на Уилле, и на мгновение в сонных глазах действительно мелькает что-то похожее на панику. Но затем Майк шумно выдыхает и садится на матрас, затаскивая одеяло обратно. На его лице читается искреннее чувство вины. Майк тяжело вздыхает, ворчит что-то невнятное себе под нос и, цепляясь пальцами за край матраса, со стоном забирается обратно на постель. Одеяло комом тащится за ним. Он садится, безуспешно пытаясь пригладить торчащие в разные стороны кудри, и бросает на Уилла короткий, хмурый взгляд исподлобья. Повисает странная пауза, в которой оба слишком остро вспоминают всё, что происходило между ними в этих же стенах несколько часов назад. — Хватит там стоять, — наконец говорит Майк, дёргая плечом и устраиваясь лёжа. — Залезай под одеяло, раз замёрз. Приглашение звучит грубовато, почти ворчливо, явно выдавая смущение. Уилл несмело подходит к матрасу и осторожно опускается на свой край. Он ложится на бок и боится пошевелиться. Майк лежит спиной к нему пару долгих, мучительных секунд. А затем, шумно выдохнув и цокнув языком резко разворачивается, придвигается ближе и уверенно обхватывает Уилла за поясницу притягивая к себе. Его руки тяжёлые и тёплые, а ноги тут же по-хозяйски переплетаются с ногами Уилла, выбивая из того весь воздух. Сначала это застаёт Уилла врасплох, но уже через несколько секунд страх, мучивший его с самого пробуждения, бесследно тает в кольце чужих рук. Напряжение уходит из мышц. Он медленно выдыхает и подаётся вперёд, непроизвольно сжимая пальцами мягкую ткань футболки Майка. — Эта постель просто ужасна. Майк фыркает. — Кто бы говорил. Когда ты болел и бредил, я вообще благородно провёл ночь на полу. Так что это — настоящий люкс по сравнению с тем, что пережила тогда моя спина. Уилл чуть отстраняется, чтобы заглянуть Майку в глаза, и на его губах играет лукавая, немного виноватая улыбка. — Вообще-то... Я должен тебе кое в чём признаться. Запасные ключи от комнаты Джулс всё время были у меня. — То есть, ты хочешь сказать, — медленно произносит Майк, — что… О… До него доходит. — Ты понимаешь, что я чувствовал себя виноватым, ложась в твою постель, думал, что пользуюсь твоим состоянием? Уилл смеётся. — Тебе смешно? — Да. — Я сейчас тебя сброшу на пол. — Не сбросишь. Майк несколько секунд молчит, а потом признаёт: — Не сброшу, — и крепче прижимает Уилла к себе. Нежность растекается где-то под рёбрами, тёплой тяжестью оседает в груди и сладко щемит под сердцем, но вместе с этим Уилл ощущает и невыносимую хрупкость момента. Да, сейчас они лежат в обнимку, делят на двоих одно одеяло, и на короткое мгновение Уилл позволяет себе поверить, что этого достаточно, но внутри уже медленно поднимается знакомая тревогаа: для Майка близость всегда была территорией, с которой хочется дезертировать, как только становится слишком искренне. Уилл приподнимает голову, всматриваясь в лицо напротив. Он видит каждую чёрточку, каждую тень усталости под глазами. Ему страшно, он медлит, но неопределенность пугает его еще сильнее. — Майк, — тихо зовёт он. — Мы... мы в порядке? Майк медленно открывает глаза, и Уилл замечает в их глубине настороженность. — Почему ты об этом спрашиваешь? Голос сухой и серьезный. Майк не пытается отшутиться или перевести тему. Вопрос повисает в воздухе, заставляя Уилла столкнуться со всеми своими страхами лицом к лицу. Но большая ладонь всё еще лежит на его талии. Всё хорошо. — Потому что ты… ты поцеловал меня вчера. — Ты, вроде, не был против. — Да, — тихо соглашается Уилл. — Но потом ты сбежал. Оставил меня одного. Снова. Он не хочет, чтобы это звучало как упрек, но голос предательски дрожит. — Я не сбегал. Я просто... мне нужно было прийти в себя, — Майк отводит глаза. — Ты же знаешь, как я умею всё… портить. — В этом-то и дело, — Уилл придвигается ближе, их носы почти соприкасаются. — Я знаю тебя слишком хорошо. Знаю, что ты мастер давать заднюю. В восемьдесят девятом ты тоже был «не против», а потом исчез на годы. И сейчас, здесь, мне просто страшно, что ты решишь, что вчерашнее было ошибкой. Что ты посмотришь на меня и почувствуешь только дискомфорт и желание, чтобы меня здесь не было. Майк шумно выдыхает. Он собирается что-то ответить — Уилл видит, как размыкаются его губы, как смягчается взгляд. Но в тишину квартиры врывается грохот. Входную дверь сотрясает серия тяжелых, настойчивых ударов, от которых, кажется, дрожат даже стены. Это не деликатный стук — бьют кулаком, сильно. Уилл вздрагивает, мгновенно напрягаясь под одеялом. Стук повторяется — еще громче и требовательнее. Теперь к нему добавляется приглушенный дверью голос, неразборчивый, но властный. — Чёрт, — Майк резко откидывает край одеяла. Уилл инстинктивно сжимается, его кожа мгновенно покрывается мурашками. Стук не прекращается, он становится только яростнее, переходя в барабанную дробь. Майк, ёжась, выходит в прихожую. — Уилер, твою мать! — доносится из коридора звенящий от ярости голос Макс. — Открывай эту чёртову дверь, пока я её не вынесла! Я знаю, что ты там, скотина ты эгоистичная! Если ты сейчас же не откроешь, я найду способ сделать твою жизнь ещё большим адом, чем она есть! Майк! Макс вскакивает внутрь. Она в пижаме с деформированными рождественскими елками, её длинная коса растрепана, в глазах — испуг. — У меня задержка! — Что? — Майк не понимает, что происходит. — Задержка чего? — Твоего умственного развития, придурок!.. Кажется, я беременна. — О… — Что мне делать?! — Ты меня спрашиваешь? В дверном проёме появляется Уилл, укутанный в одеяло. — Извини, я случайно услышал. — Отлично! Никому об этом не говори! — Макс делает шаг в сторону кухни. — Почему у вас тут так холодно? — Я забыл закрыть окно на ночь, — бормочет Майк. — Там ничего нет. — предупреждает он, видя, что девушка направилась к холодильнику. — Ты в курсе, что он почти ничего не ест? — обращается она к Уиллу, тыча в Майка пальцем. — Неправда! — Правда! — Макс все-таки проверяет холодильник. — У меня зверский аппетит, я точно беременна! Майк достает из шкафа пачку «SnackWell’s Cookies» и набирает воду в чайник: — У тебя всегда зверский аппетит. Не списывай это на ребёнка. Макс кривится: — Не называй его так, — девушка тут же меняет тему. — И чем таким интересным вы занимались, что даже забыли закрыть окно? — Разговаривали. — Разговаривали ртом? Типа, губами? Майку хочется её треснуть. Он непроизвольно начинает краснеть. — По поводу твоего будущего ребёнка, — начинает он, наблюдая за тем, как на лице подруги появляется раздражение. — Ты уверена? Ты делала тест? — Конечно! Два. И ещё три купила сегодня утром. Но Робин проснулась, она что-то подозревает, так что я сбежала сюда. Мне нужна твоя ванная. — Каков результат первых двух? — присоединяется к разговору Уилл. — Позитивный, очевидно. — А остальные тебе для того, чтобы … — Чтобы убедится, — Макс разрывает упаковку печенья. — У меня только две кружки, — сообщает Майк. — Сколько сахара, Уилл? — Одну… Ты уже сообщила Лукасу? — Почему я должна… — Макс смотрит на Уилла, потом переводит взгляд на Майка. Тот смотрит на неё в ответ, и они оба начинают смеяться. — Я сказал что-то смешное? — Байерс не понимает, что происходит. Девушка вздыхает. — Я уже полгода живу со Стивеном. Уилл берёт из рук Майка кружку, благодарно кивает и непонимающе моргает: — Разве ты не жила с Робин? И кто такой Стивен? — Наш Стивен, — произносит Майк, думая о прикосновении к пальцам Уилла, когда тот забирал свой кофе. — Стивен Харрингтон? Майк кивает. — Но как это вообще произошло? — Ну, знаешь, когда его член входит в …. ммггм, — Макс мычит, пытаясь укусить Майка за руку, которой тот прикрывает ей рот. Уилл делает глоток горячего кофе, пряча лицо в поднимающемся паре, и наблюдает за этой сценой. Его взгляд мечется между Макс, которая с набитым печеньем ртом пытается высвободиться, и Майком, который, не переставая смеяться, удерживает её за плечи. В груди колет — не ревностью, а каким-то странным чувством узнавания и одновременно отчуждённости. Он смотрит на то, как легко Майк касается подруги, как он, не задумываясь, пресекает её грубые шутки, как свободно они перебрасываются колкостями, не боясь задеть друг друга. Сейчас он — просто Майк. Растрёпанный, живой, способный на спонтанное движение и искренний смех. Уилл ловит себя на мысли, что эта простота — именно то, чего он так сильно жаждет. Для них с Майком каждое касание кажется событием планетарного масштаба, каждый разговор — прогулкой по минному полю, где нужно тщательно выверять сказанное. Они всё ещё смотрят друг на друга сквозь призму прошлого, сквозь боль и тяжесть невысказанного. Смогут ли они когда-нибудь вести себя так же? Девушка достает из кармана кардигана три слегка примятые коробки, и Майк отпрыгивает от нее в сторону. — Не клади это на мой стол! — Они не кусаются! — Эти ваши женские штуки... — Майк отталкивает тесты одним указательным пальцем, брезгливо морщась. — Женские штуки? Ну ты и мудак, — констатирует Макс. — Женщинам всего мира повезло, что ты гей. — Я не гей! — слова вырываются зло и резко. Из небольшой кухни будто выкачивают весь воздух. Уилл чувствует, как пальцы, сжимающие кружку, начинают мелко дрожать. Дело даже не в самих словах, а в том, как они произнесены: в голосе Майка звучал протест, почти физическое отторжение самой мысли. Уилл смотрит в кружку, чувствуя, как внутри всё начинает медленно осыпаться. За все годы их странной, ломаной дружбы они ни разу не произносили слово на букву «г» вслух. Они обсуждали многое, но никогда — это. Прошла ночь была серой зоной, где поцелуи и касания под одеялом были просто… без ярлыков. Без необходимости называть это вслух. Но сейчас эта резкая реакция Майка чертит между ними жирную, болезненную черту. Уиллу становится плохо от мысли, что Майк может воспринимать их близость как нечто постыдное, от чего нужно защищаться агрессией. Именно этого он и боялся. И как тогда Майк определяет себя? Кем он считает Уилла в своей жизни? — Я не имел в виду, что… — Майк прокашливается. — Я хорошо отношусь к… Я просто… На помощь приходит Макс. Она всучивает каждому в руки по коробке и приказывает. — Распечатывайте — и по очереди в ванную. Парни непонимающе смотрят друг на друга. — Ты хочешь, чтобы мы, — Майк показывает пальцем сначала на себя, потом на Уилла, — сделали тест на беременность? — Да. — Но мы мужчины. — Я бы поспорила насчёт тебя, — добродушно поддразнивает Макс, — но да, идея такая. Если и у Вас покажет положительный результат, дело не во мне. — Ты же несерьёзно. — Абсолютно серьезно. — А не проще ли пойти к гинекологу? — осторожно спрашивает Уилл. — И надёжнее, — Майк кусает печенье и тут же выплёвывает его на стол. — Блять, кажется, я сломал зуб. — Не такое оно и чёрствое, — отвечает Макс, хватая сладость из коробки и отправляя себе в рот. — Итак, я первая! У тебя точно нет больше кружек или чего-то в этом роде? — Ты не будешь мочиться в мою посуду! — Ой, как будто ты собираешься ею пользоваться по назначению! — Макс показывает язык и начинает обыскивать шкафчики. В результате она находит два пластиковых стаканчика и откручивает колпачок от зубного ополаскивателя. — Я пошла. — Не могу поверить, что мы действительно собираемся это сделать, — улыбается Майк, глядя на Уилла. Тот улыбается в ответ, но по его лицу видно — что-то не так. Майк пытается понять: это из-за его слов про геев или есть что-то ещё? Он боится, что разговор вот-вот свернёт в ту сторону, к которой он абсолютно не готов, и пытаясь нащупать любую безопасную тему, хватается за первую попавшуюся мысль: — Как думаешь, мне стоит позвонить Стиву? Уилл уверенно качает головой. — Нет. Она сама должна этого захотеть. Это её выбор, и решения должна принимать только она. Майк не подумал об этом, и сейчас ему немного неловко. — Из тебя бы получился друг получше, чем я. — Ты зря так говоришь, — мягко отвечает Уилл, и его голос звучит чуть тише, чем обычно. — Ты здесь. Ты открыл ей дверь, ты терпишь её шутки и даже готов делать этот дурацкий тест. Это и значит быть другом. Майк криво усмехается, пожимая плечами. — Я люблю её, — он знает, что не сказал ничего особенного, и уж точно не ляпнул ничего плохого. Это ведь Макс. Макс, с которой они грызутся до хрипоты, которую он когда-то не хотел принимать в компанию, но которая в итоге стала частью его ДНК. Любить её было так же естественно и безусловно, как дышать. Но стоит фразе сорваться с его губ, как в воздухе что-то надламывается. Майк переводит взгляд на друга и замирает, ловя себя на чувстве, будто он только что совершил непоправимую ошибку. На лице Уилла начинают мелькать непонятные эмоции, и эти эмоции — нехорошие, они болезненные. Уилл едва заметно бледнеет, его ресницы вздрагивают, а в глубине глаз проносится целая буря из застарелой обиды, растерянности и какой-то горькой, сиротливой зависти. Он смотрит на Майка так, словно тот только что безжалостно ударил его по больному месту. Майк не отводит глаз, и его собственное сердце пропускает удар. В голове крутятся шестерёнки. Что не так? Почему Уилл так реагирует на обычные слова? Обычные для кого? Он ведь никогда, ни разу в жизни не говорил этого самому Уиллу. За все годы он ни разу не произнёс «я люблю тебя» в сторону человека, который составлял весь его центр вселенной. Для Макс это слово нашлось легко, мимоходом, без страха и сомнений. А для Уилла… Майк сжимает пальцами коробку с тестом, чувствуя, как краснеет. Он хочет всё исправить, хочет забрать свои слова назад или, наоборот, вывалить всю ту лавину, которую прятал годами, но язык словно прирастает к нёбу. Уилл делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание. — Можно… можно спросить тебя о кое-чём очень личном? Майк напрягается и заставляет себя кивнуть. — Пару раз Оди жаловалась, что … — Так, подопытные кролики, первый пошёл! — Макс возвращается, спасая Майка от разговора во второй раз за утро. На лице девушки странная улыбка, и парни в один голос спрашивают: — Негативный? — Я не смотрела. Сделаем это вместе. Но, — она стреляет глазами. — У вас там на стене засохшая сперма. Учитывая, что я лично драяла эту ванную вчера днём, а утром застала вас вместе… Вас можно поздравить? Это был только петтинг или мой дорогой друг наконец-то лишился девственности? Майк надеется (он желает этого всем сердцем), что Макс беременна как минимум тройней. Потому что какого хера? Он сначала белеет, потом покрывается розовыми пятнами, и наконец становится похожим на помидор. Уилл смотрит на него с раскрытым ртом, в его глазах — что-то похожее на удивление, и Майк готов провалиться под землю. Он думает, что сказать, как оправдаться, но в голове — абсолютная пустота. Он смотрит на тест в своей руке. — Эй, моя очередь ставить эксперименты! Майк в несколько секунд пересекает кухню и коридор, захлопывает за собой дверь ванной и пытается отдышаться. Он почты издаёт вой, когда действительно видит на стене справа от умывальника засохшую струю спермы — след его вчерашнего самоудовлетворения. Макс никогда ему этого не забудет. Наверное, стоит уехать из Нью-Йорка, а ещё лучше — сбежать из страны. И Уилл… Боже, какой пиздец. Как теперь смотреть ему в глаза после всего, что произошло? Крик о том, что Майк — не гей, и жалкие оправдание после, «люблю», брошенное в сторону Макс, на которое Уилл среагировал, будто слышать это слова от Майка было … ненормально... И эта блядская сперма. Майк бросает тряпку в пустой ящик для стирки и моет руки. Вот дёрнуло его вчера дрочить! Неужели так сложно было перетерпеть?! Он же в основном не так и часто занимается подобным! Если честно, то настолько редко, что порой задумывается: а всё ли хорошо у него там. Майк наполняет пластиковый стакан, который Макс подписала как «Mr. Straight» и ставит его на тумбочку, со злорадством подмечая, что на тесте подруги уже красуются две полоски. Так тебе и надо. Отличное начало года, — думает Майк, возвращаясь к друзьям. Те о чём-то тихо спорят, но их разговор тут же прекращается. Уилл предупреждающе смотрит на Мэйнфилд и уходит в ванную. Майк со вздохом опускается на кресло. — Итак? — Макс толкает его ногой под столом. — Не трогай меня. — Малыш рассердился? — Не называй меня так. Образ Уилла, стоящего в ванной, смотрящего на стену, вызывает у Майка желание выпить цианида. Или хотя бы бутылку виски. Макс молчит ровно десять секунд. Она неторопливо доедает очередное печенье, не сводя с него внимательного, слишком проницательного взгляда. — Значит, «не гей», да? — Отвали. — Слушай, Уилер, ты можешь врать себе, можешь врать своим студентам на лекциях, можешь даже пытаться врать мне, — она подаётся вперед, опираясь локтями на стол. — Но не вздумай врать ему. Ты видел его лицо, когда ты это выкрикнул? Ты как будто его ударил. — Я не врал! — Майк закипает. — И ты знаешь об этом. Боже, ты такая сука. Это сложно. Всё… чертовски сложно. Уилл — это другое. Это всегда было «другое». Я не обязан вешать на себя ярлык только потому, что у меня сносит крышу от одного конкретного человека. — А, значит, всё-таки, сносит крышу, — Макс фыркает, но тут же смягчается. — Слушай, ты взрослый мужик. Ты живешь в Нью-Йорке. Хватит вести себя так, будто мы всё еще в подвале в Хоукинсе и боимся, что нас накажет мама. Майк закрывает лицо руками, чувствуя, как уши снова начинают гореть. — Зачем ты сказала вслух об этой сперме?! — А ты хотел чтобы он сам её увидел? Майк лишь издаёт что-то похожее на завывание. Дверь ванной скрипит, и в коридоре появляется Уилл. — Готово, — тихо говорит он, проходя к столу. — Теперь нужно ждать пять минут? — Пять минут истины, — Макс хлопает ладонью по столу. Уилл садится на край стула, обхватывая себя руками, и Майк чувствует, как внутри всё сворачивается в странный коктейль нежности и острого, невыносимого стыда. Ему хочется подойти, обнять это парня и сказать что-то важное, но вместо этого он просто молча пододвигает Уиллу пачку печенья. Это его максимум на данный момент. Кухня погружается в тишину. Три пустых коробки лежат в ряд на столе рядом с полупустыми кружками. — Пять минут прошло, — объявляет Макс. Её голос, обычно такой громкий, вдруг становится тонким и ломким. — Слушайте… Сходите кто-нибудь, а? Принесите эти чёртовы палочки сюда. Я просто… я не могу. Майк растерянно моргает, явно не горя желанием приближаться еще раз к чужой моче. Уилл понимающе вздыхает: — Ладно, я принесу. Он поднимается и размеренным шагом направляется в коридор. Зайдя в ванную, старается смотреть исключительно на тумбочку, и аккуратно берет все три теста за сухие кончики — стараясь не перепутать и не перевернуть, — и возвращается на кухню. Он осторожно выкладывает их в ряд на чистый край стола, прямо перед Макс, полосками вниз. — Вот. Все три здесь. Девушка протягивает руку и переверачивает первый тест. Свой. Две ярко-розовые полоски. Четкие, бескомпромиссные, как приговор. — Твою мать. Майк, сглотнув вставший в горле ком, протягивает руку к своей полоске и переорачивает её. Одна линия. Уилл со вздохом тянется к последнему тесту. То же самое — одна-единственная полоска. Макс переводит взгляд с теста Майка на тест Уилла, потом снова смотрит на свои две розовые черточки. Секунду она просто хватает ртом воздух, словно ей не достаёт кислорода, а потом закрывает лицо руками. И начинает рыдать. Отчаянно, громко, содрогаясь всем телом. Её плечи ходят ходуном, а из-под ладоней, закрывающих глаза, быстро текут слёзы, капая прямо на стол. Майк резко срывается, роняя стул, который с глухим стуком валится на кухонный линолеум. Он обхватывает Макс руками и прижимает к себе. — Тише,... ну же, тише. Я здесь. Мы здесь. Слышишь? Уилл смотрит на них через стол, и у него самого перехватывает дыхание. Он снова видит того самого Майка из детства — мальчишку, который когда-то прыгал со скалы ради своих друзей, который плакал, когда думал, что Уилл погиб, и чьи эмоции всегда были слишком большими, чтобы их можно было спрятать. Макс не отвечает, только утыкается ему в плечо, пачкая слезами футболку, и её пальцы мертвой хваткой вцепляются в его лопатки. Майк баюкает её, покачивая из стороны в сторону, и одной ладонью судорожно гладит по спине. — Всё нормально, — повторяет Майк, но в его глазах, когда он на секунду поднимает их на Уилла, плещется растерянность. — Слышишь меня? Мы что-нибудь придумаем. Ты не одна. И у тебя есть Стив. — Он меня не простит, — скулит Макс. — Он обожает детей. Он хочет детей. Но я… я не могу. Одна мысль о том, что внутри меня растёт что-то живое, вызывает у меня панический ужас. — Но… тест — это еще не гарантия… Даже три теста — это не гарантия! — Уилл подхватывается с места. — У Миллеров есть свой специалист, я могу позвонить Джулс, спросить, может ли она договориться о встрече. Пусть тебя осмотрит врач. — Сегодня первое января, — отвечает Майк с сомнением в голосе. Он одобряет инициативу Уилла, но не хочет давать подруге ложных надежд. — Джулс ночевала у нас, — шмыгает носом Макс. — Они с Робин и остальными ребятами накурились, и я убедила того парня не садится за руль. Майк смотрит на часы. Десять утра. — Думаю, они уже проснулись. Я схожу. — Уилл одевает свитер поверх футболки и выходит в коридор. — Скоро вернусь! Дверь за ним закрывается, и кухня снова наполняется тишиной. Слышно только тикание часов и хныканые Макс. Майк поднимает стул, подсовывает его к подруге и садится рядом, снова обвив девушку руками. Они не двигаются некоторое время, пока не звонит телефон. — Да? — Майк поднимает трубку. Это Джулс. Она просит позвать Макс. Майк поначалу пытается вслушиваться, но разговор становится длинным, да и Макс почти ничего не говорит, больше слушает. Так что Майк споласкивает кружки и заварник, насыпает свежего кофе и уходит в спальню, чтобы переодеться. Он открывает дорожную сумку, которую до сих пор так и не удосужился нормально разобрать, и начинает перебирать вещи. С каждой секундой его раздражение растёт. Он вытягивает один свитер за другим, рассматривает мятые рубашки и хмурится. Всё кажется каким-то не таким: слишком измятым, застиранным, серым — джинсы с едва заметно обтрепанным низом, свитер, на котором, если присмотреться, уже пошли катышки. Раньше Майку было абсолютно плевать на одежду. Обычно он натягивал первую попавшуюся толстовку, приглаживал волосы рукой — и этого всегда хватало. Он вообще не думал о том, как выглядит, пока в его жизни снова не появился Уилл. Сейчас Майку хочется выглядеть лучше. Чище. Ухоженнее. Потому что Уилл каждый день умудряется выглядеть так, словно сошел со страниц модного каталога. У Уилла всегда всё на своих местах: аккуратные швы, чистые воротнички, идеально сидящие вещи. Майк раздраженно бросает очередную рубашку обратно в сумку. Черт возьми, да Уилл даже сегодня, сидя на кухне — сонный, бледный, с растрепанными после сна волосами и укутанный в дурацкое одеяло — выглядел так, что Майк готов был наброситься на него прямо там, у стола, если бы не Макс и его вечные попутчики — стеснительность и трусость. Он ведь ненавидит это в людях больше всего — нерешительность, лицемерие, замалчивание, — но сам раз за разом поступает с Уиллом именно так. Словно внутри него стоит невидимый предохранитель, который трусливо вырубает всю волю каждый раз, когда нужно просто протянуть руку при свете дня. Майк глубоко вздыхает, пытаясь унять зачастивший пульс, выбирает наименее мятую темно-синюю толстовку и быстро натягивает её через голову. К тому времени, когда Макс и Джулс заканчивают разговаривать по телефону, Майк успевает допить кофе, помыть посуду и найти в справочнике контакты службы грузоперевозки. Он ловит себя на том, что каждые тридцать секунд косится на входную дверь. Не мог же Уилл просто взять и уйти насовсем? Он же сказал, что вернётся, правда? Уилл не из тех, кто сбегает. Побеги позорно совершает сам Майк. Уилл всегда был другим. С самого детства, несмотря на всю свою хрупкость, Уилл обладал той поразительной, пугающей смелостью, которой Майку вечно не хватало. Уилл умел смотреть правде в глаза. Он умел оставаться открытым. Но что, если Майк сам довёл его? Что, если всё то дерьмо, которое Майк успел натворить за утро, стало последней каплей? Что, если Уилл просто понял, что с него хватит? Вдруг он только и ждал весомого повода, чтобы сбежать из квартиры, где его чувства то принимают под одеялом, то выставляют чем-то постыдным при свете дня?.. — Что? Макс вошла в спальню и начала о чем-то говорить, но Майк слишком погряз в своих мыслях, чтобы разобрать хоть какие-то слова. — Джулс записала меня на послезавтра. Раньше никак: новый год и всё такое, — повторяет девушка. — На аборт? Макс кривится. — Надеюсь, до этого не дойдёт. Джулс тоже считает, что тест — не показатель. Она рассказывала о гормонах и … Чёрт, я не сильна в этом. У меня не было старшей сестры, а мама… Майк понимает. Миссис Мэйнфилд часто становилась популярной темой их разговоров, особенно в первые месяцы дружбы. Было выпито много алкоголя, пролито много слёз. У каждого из этой странной троицы болели свои раны. У Макс их было больше, чем у Стива и Майка вместе взятых. Проходит несколько часов. Уилла до сих пор нет, а Макс, кажется, с каждой минутой сходит с ума всё больше. Она наматывает круги по квартире и пинает всё, что попадается под ноги, пока к шести вечера наконец устаёт. Девушка подходит к подоконнику, опирается на него поясницей и скрещивает руки на груди. — Боже.. Я и ребёнок? Ты вообще можешь себе это представить? Я до сих пор забываю поливать тот несчастный фикус, а тут... человек. Майк молчит, глядя на свои руки. Переживания по поводу Уилла никуда не делись, она скребутся где-то под рёбрами, но вид растерянной подруги заставляет его ненадолго вернуться в реальность. — Ты не обязана делать то, к чему не готова, — тихо говорит он. — И Джулс права: сначала — нормальный врач, потом — решение. Но если... если ты захочешь его оставить, ты ведь понимаешь, что Стив не сбежит? Это, блять, Харрингтон. Он, наверное, с тринадцати лет спит и видит, как станет образцовым папашей с минивэном и кучей спиногрызов. Макс издаёт короткий, хриплый смешок. — Да в том-то и дело. Стив будет счастлив. Он завалит дом детскими вещами, найдёт ещё одну работу, если надо, и будет вставать по ночам вместо меня. Он идеальный, Майк. А я? Что я ему дам? Свою вечную злость? Свои кошмары? Меня никто не учил быть... нормальной матерью. — Меня тоже никто не учил быть нормальным, — Майк поднимает на неё глаза. — Мой старик всю жизнь прожил с газетой перед лицом, а мать пекла пироги и делала вид, что у нас идеальная семья, пока мы все медленно сходили с ума… Но прошлое не должно решать за нас, какими нам быть в будущем. Да, у нас у всех за плечами много тяжёлого опыта, но это не делает нас плохими людьми. Это делает нас теми, кто точно знает, как делать не надо. Макс внимательно смотрит на него, её губы слегка подрагивают. Она шмыгает носом и вытирает щёку тыльной стороной ладони. — Можно я поживу эти два дня у тебя? — Ээээээ… — Майк зависает, понимая: присутствие Макс в этой квартире на ближайшие сорок восемь часов — это абсолютный, беспощадный крах для любого намека на уединение с Уиллом. О каком честном разговоре может идти речь, если между комнатами будет постоянно курсировать Мэйнфилд с её проницательным взглядом, сарказмом и матерными тирадами? Про то, чтобы снова оказаться в одной постели, прижаться друг к другу и просто почувствовать тепло, можно забыть сразу. Макс заполнит собой всё пространство, разрушая ту хрупкую, едва зародившуюся интимность, которую они с Уиллом нащупали ночью. Любой их шаг, взгляд или случайное касание тут же будут препарированы её фирменными подколками. — Конечно, — со вздохом сдается Майк, мысленно прощаясь со всеми планами на эти выходные. — Живи. Но спать придётся со мной на матрасе. И если ты хоть раз прокомментируешь мою сексуальную жизнь, я выкину тебя отсюда. Макс улыбается: — Спасибо, что напомнил Уилер… Итак, вы с ним… — Нет! — жёстко перебивает её Майк, выставляя перед собой ладонь. — Ничего не произошло. Мы просто… разговаривали. — Ну да, конечно, — Макс кривит губы в издевательской ухмылке. Она делает шаг ближе, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. — Рассказывай эти сказки кому-нибудь другому. С каких пор «просто разговоры» оставляют следы на стенах в ванной? — Ради всего святого, заткнись, — стонет Майк, закрывая лицо руками. — О нет, я не заткнусь, — Макс прищуривается, победно скрестив руки на груди. — Ты только что практически признался, пообещав выкинуть меня за комментарии о твоей «сексуальной жизни». Заметь, ты сам это так назвал! Сек-су-аль-на-я жизнь. Так что давай, колись. Вы наконец-то перешагнули через твою глубокую гетеросексуальную травму? Он тебя поцеловал? Или ты его? Боже, не молчи, мне жизненно необходимо отвлечься от мысли, что внутри меня растет маленький Чужой !.. Так чья это была сперма? Майк зажмуривается, делает глубокий вдох, понимая, что худшее, что можно сделать — оставить Макс простор для фантазии. — Моя, ясно?! — рявкает он, открывая глаза. — Это моя! Я просто дрочил! Просто! Дрочил! В гордом, блять, одиночестве! Уилл спал! Глаза Макс округляются, а её победно скрещенные на груди руки медленно опускаются. Она переваривает информацию секунду, вторую, третью... А потом её лицо искажается в гримасе чистой, первозданной брезгливости. — Фу-у-у-у-у, фу, чёрт, Уилер! — кривится девушка, отступая на шаг и вытирая ладони о свои джинсы, словно сам воздух в комнате стал заразным. — О господи, мои глаза! Мой мозг! Сделайте мне лоботомию! — Ты сама спросила! — Я думала, у вас там была романтическая драма! — вопит Макс, заламывая руки. — Ну знаешь, искры, сопли, трагический поцелуй на фоне умывальника! А ты просто... Боже, ты животное, Уилер! Ужасное, невоспитанное животное! Она шумно выдыхает, всё еще кривясь, но тут её взгляд падает на пунцовое, несчастное лицо Майка, и до неё доходит ещё кое-что. Издевательский огонёк возвращается в её глаза с удвоенной силой. — Погоди-ка... — Макс прищуривается, и на её губах расплывается хищная улыбка.. — Ты дрочил в ванной. Ночью. Пока в твоей постели спал Уилл Байерс. — Макс… — О нет, даже не думай меня затыкать! — девушка победно указывает на него пальцем, буквально лучась от восторга. — Давай сложим этот пазл вместе, мой дорогой. Ты лежал в темноте, смотрел на спящего Уилла… — Нет! Мы.. мы… целовались… — голос срывается на фальцет, но отступать уже поздно. — Много целовались, ясно тебе?! Макс застывает с расскрытым ртом. Её палец, всё ещё указывающий на Майка, на секунду подёргивается в воздухе, а насмешливое выражение лица сменяется полнейшим, абсолютным ступором. — Чего?.. — глупо переспрашивает она, и весь её издевательский задор пропадает, уступая место чистому шоку. — Вы… что делали? — Целовались, — уже тише, но с каким-то отчаянным упрямством повторяет Майк, скрестив руки на груди, чтобы скрыть, как сильно у него дрожат пальцы. Макс медленно опускает руку. Она внимательно всматривается в несчастное, горящее лицо друга, замечая, как тяжело он дышит. — Ладно. Допустим. Вы целовались. Много. И… какого хера ты тогда оказался в ванной один? Если всё было так… Майк стонет. — Боже, это же исторический момент! — продолжает неистовствовать Макс, расхаживая по спальне. — У тебя встал на Уилла, но ты предпочёл сбежать и устроить сольный перформанс на кафеле! Это что, была твоя экзистенциальная попытка остаться натуралом? Типа: «Нет-нет, я просто сниму напряжение, и завтра мы снова будем просто разговаривать, словно ничего не случилось»? Серьёзно? — Прекрати, у меня сейчас лицо расплавится. — Пусть плавится! Ты заслужил! — Макс остановливается прямо у Майка за спиной и бесцеремонно тычет его кулаком в лопатку. — Ты трус, Уилер. Ты из своего дурацкого шкафа не просто не вылезаешь — ты там, похоже, обои поклеил и мебель расставил. Бедный Уилл... Майк резко разворачивается, едва не задев девушку плечом, и смотрит на неё сверху вниз. Его лицо всё ещё горит, но взгляд уже становится жёстким и упрямым. — Я не трус! — запальчиво кричит он, а потом, заметив слишком красноречиво поднятую бровь, сдувается и добавляет тише: — Ладно. Хорошо. Я немного боюсь. Но дело вообще не в шкафах или… Я просто… Я ещё сам ничего не понял. Он запускает пальцы в свои растрёпанные кудри, нервно взъерошивает их и начинает мерить спальню шагами, пытаясь облечь в слова тот хаос, который творится у него в голове. — Понимаешь, я думал, что то, что я чувствую к Уиллу… Ну, что это просто чувства. Что-то платоническое, ментальное, космическое — да какое угодно, блять! Общие воспоминания, эта дурацкая связь. Я думал, это высшая форма дружбы или максимум просто симпатия. Я никогда не распространял это на физиологию. А ночью… ночью всё просто перевернулось. И теперь я вообще ничего не понимаю. Мне нужно время. Нужно разобраться, попробовать эти грани, нащупать пределы, понять, где кончается одно и начинается другое… Макс по-птичьи наклоняет голову набок и скрещивает руки на груди. — «Попробовать грани и пределы»? — с придыханием повторяет она, смакуя каждую букву с самым ехидным выражением лица, на которое только способна. — Потрясающе! Звучит как аннотация к дешёвой порнокнижке, которую прячут под матрасом. И как именно, просвети меня, ты собираешься это делать? Майк чувствует, как краска новой волной подступает к шее. — Прекрати… — Нет, мне правда интересно! Ты что, собираешься защитить диссертацию по этой теме? Напишешь план практических занятий? «Понедельник — пилотное прощупывание почвы, вторник — позволяю облапать себя за задницу.» Смотри только, отчёты в ванной на стенах больше не развешивай, исследователь хренов! Майк открывает рот, чтобы выдать какую-нибудь гадость в ответ, но его прерывает резкий, заливистый звонок в дверь. Макс даже глазом моргнуть не успевает, как Майк исчезает из спальни — он не просто идёт, он летит к дверям, искренне умоляя о том, чтобы за ними стоял Уилл. Защёлка замка поддается с тихим щелчком. Это он. Уилл стоит на пороге, тяжело дыша, словно бежал вверх по лестнице. На нем все те же домашние серые штаны и растянутая футболка, в которых он спал. Но на его плечи наброшена чужая, явно большая ему по размеру кожаная куртка. Майк останавливается в дверном проеме, и его взгляд намертво прилипает к этой куртке. В голове мгновенно вспыхивает вчерашний вечер. Вечеринка, коридор и Чейз, который опять крутился вокруг Уилла. На нем была именно эта одежда. Майк готов был поклясться на Библии. Дикая, иррациональная догадка подтверждается самым простым фактом: куртка самого Уилла до сих пор сиротливо висит на вешалке в коридоре, в шаге от них. Майк делает шаг вперед, его кулаки непроизвольно сжимаются, а в горле уже зарождается злой вопрос. Но все слова застревают во рту, когда Уилл делает шаг в прихожую и протягивает вперёд руку. В его ладони покоится небольшая аккуратная коробка, обёрнутая в подарочную бумагу и перевязанная пышным голубым атласным бантом. Уилл подаёт её Майку. Его пальцы заметно дрожат, а уголок обертки слегка замялся от того, как сильно он сжимал коробку по дороге. Байерс часто моргает, переводя взгляд с Майка на подарок, и на его щеках проступает неровный румянец — не то от бруклинского мороза, не то от сильного волнения. — На, держи, — его голос звучит немного хрипло. — С Новым годом. Пожалуйста, распакуй прямо сейчас. Из-за косяка спальни бесшумно показывается рыжая макушка. Макс с нескрываемым интересом вытягивает шею. Майк растерянно принимает коробку. Голубая лента поддаётся легко. Под упаковочной бумагой оказывается плотный футляр, а внутри него — часы. Майк смотрит на подарок, и в его груди ворочается что-то горячее, мешающее нормально вздохнуть. Часы выполнены в благородном золотистом цвете, полностью металлические — и массивный браслет из аккуратных звеньев, и прямоугольный корпус. Но самое главное, что заставляет затаить дыхание — это их дизайн. Прямо под небольшим жидкокристаллическим экраном, на котором мигают электронные цифры, расположена полноценная миниатюрная клавиатура. Маленькие кнопочки с цифрами и знаками, точно как на старых калькуляторах. — Я... я просто вспомнил, — Уилл нервно сцепляет пальцы в замок и начинает говорить слишком быстро, словно боится, что Майк его перебьёт. — Я заметил пару месяцев назад, что ты больше не носишь свои старые часы. Ну, те самые, чёрные, пластиковые с калькулятором, помнишь? Ты с ними в старшей школе вообще не расставался, постоянно на уроках под партой что-то считал. Я подумал... ясное дело, за столько лет они могли сломаться. Или потеряться. В общем, я обыскал несколько магазинов и нашёл эти. Это тот же производитель. Они как те, из нашего детства, но... ну… металлические. Они выглядят взрослее, понимаешь? Подходят тебе сейчас. Под твои пиджаки и всё такое... Уилл замолкает, выжидающе глядя. Майк тупо смотрит на золотистый металлический корпус, и его накрывает странное, онемелое чувство полной растерянности. Мысль о том, что Уилл в новогоднее утро сорвался куда-то в город на поиски этих часов, доходит до него медленно, оставляя после себя лишь давящую тяжесть где-то под рёбрами. Становится неловко. Майк чувствует себя ужасно глупо, ведь он сам даже не вспомнил про подарки. — Ну как? — тихо спрашивает Уилл, переводя дыхание. Он всматривается в лицо Майка с такой надеждой, что у того внутри всё окончательно завязывается в узел. — Нравятся? Уилл делает крошечный шаг вперёд, заглядывая в коробку, словно проверяя, всё ли там в порядке, и нервно подёргивает рукав чужой куртки. — Я просто... я очень переживал, пока ехал обратно. Думал, вдруг они покажутся тебе слишком старомодными. Или дурацкими. Ну знаешь, сейчас ведь все носят эти новые спортивные хронографы, а тут опять калькулятор... Он шмыгает носом и пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой и виноватой. Уилл пытается угадать реакцию Майка по его окаменевшему лицу и начинает слегка топтаться на месте. — Ты дурак, Байерс, — негромко, без тени злости говорит Майк. Голос звучит глуше, чем ему хотелось бы, и он прочищает горло. — Какой, к чёрту, хронограф? Он осторожно достаёт часы из футляра. Металлический браслет тихо звякает. Майк примеряет их к запястью, защёлкивает замок и вытягивает руку, разглядывая, как золотистый корпус ловит свет лампы в прихожей. Крошечные кнопки калькулятора выглядят точь-в-точь как на тех пластиковых часах, которые он когда-то разбил, но эти… эти действительно кажутся другими. Взрослыми. — Они идеальные, — Майк поднимает глаза на Уилла и на секунду задерживает взгляд на его лице. — Серьёзно. Спасибо. Он сглатывает, чувствуя, как часы на запястье приятно утяжеляют руку. — Слушай,.. подожди секунду. Постой здесь, ладно? — бросает Майк и, не дожидаясь ответа, разворачивается и бежит обратно в спальню. Он начинает метаться по комнате в отчаянных поисках хоть чего-то, что можно было бы вручить Уиллу прямо сейчас, падает на колени перед своей дорожной сумкой, с треском дёргает молнию и принимается остервенело перерывать вещи. Ничего. Абсолютно ничего, что могло бы стать подарком на Новый год. Майк резко вскакивает, тяжело дыша, и беспомощно уставляется на Макс, которая всё это время с лёгким прищуром наблюдает за его хаотичными движениями. — У меня ничего нет. Вообще. Я полный придурок, я ничего ему не купил, я даже не подумал об этом! Что ему подарить?! Помоги мне, блять, у тебя есть что-нибудь?! Макс смотрит на его бледное, перепуганное лицо, медленно переводит взгляд в сторону прихожей, а затем снова на Майка. На её губах расплывается улыбка. — Секс, — шёпотом отвечает она. — Я уже говорил сегодня, что ты сука? — Дважды. Майк отворачивается и запускает руки в волосы, судорожно соображая. Что у него вообще есть? Самое ценное? Пальцы автоматически опускаются к шее, нащупывая тонкую цепочку, а взгляд падает на кольцо на руке. Но в следующую же секунду Майк готов взвыть в голос: и эту цепочку, и кольцо ему когда-то подарил сам Уилл. Уилл, Уилл, везде был Уилл. Количество раз, когда Байерс одаривал его — вещами, рисунками, вниманием, своей грёбаной святой преданностью, — просто не поддавалось исчислению. А он в ответ не сподобился даже на открытку. Я куплю ему что-нибудь. Обязательно. Позже. Самое лучшее, что найду в этом чёртовом городе, — как заклинание повторяет про себя Майк, чувствуя, как внутри всё горит от стыда. — Ладно, — снова подаёт голос Макс, — предложи ему хотя бы минет. — Заткнись! — шипит Майк, оборачиваясь к ней с диким взглядом, и в этот момент его глаза случайно цепляются за кучу исписанных листков на столе — его начатую рукопись. Нет. Не сейчас. — Майк? — доносится из коридора негромкий голос Уилла. — Всё в порядке? Майк дёргается, готовый уже выйти с пустыми руками, но тут среди стопки бумаг его взгляд натыкается на кое-что ещё — небольшую, потрёпанную книгу, которую он вытащил из сумки вчера вечером и совершенно об этом забыл. Он смотрит на неё, и понимает — это то, что нужно. Книга выглядит так, будто её читали сотни раз. У неё старый, потемневший тканевый переплёт глубокого сине-зелёного, почти изумрудного оттенка. На обложке нет ярких современных картинок — только строгий, слегка выцветший золотистый узор по краям и старинные буквы, складывающиеся в название. Углы корешка заметно обтрепались. Майк бережно берёт фолиант в руки, чувствуя пальцами рельеф старого переплёта и думает о Мишель. Она была бы не против. Майк быстро перехватывает книгу поудобнее, глубоко вздыхает, пытаясь унять колотящееся сердце, и решительно шагает в коридор, оставив Макс в спальне наедине с её ухмылкой. Уилл всё ещё стоит у порога. — Это тебе, — Майк протягивает книгу вперед, бережно придерживая её за корешок и торопливо, немного путаясь в словах, добавляет: — С Новым годом, Уилл. Я... послушай, я полный идиот. Я вообще не думал о подарках в этом году, застрял в суете, и у меня нет ничего нормального, упакованного в красивую бумагу с красивым бантом... — Майк, тебе не нужно было… — Нет, нужно. Это... это просто то, что у меня было с собой. Моё личное. Эта книга… очень особенная, она очень дорога для меня. Тут то… что я хотел бы сказать, что я чувст… Но я обещаю, что позже будет ещё один подарок. Настоящий. А это... возьми пока это. Уилл протягивает руки к книге. Он не просто берёт её — принимает как величайшую ценность. Его пальцы осторожно ложатся на необычную фактурную обложку, медленно ведут по мелким горизонтальным полосам, прощупывая пальцами каждую. На губах Уилла появляется мягкая, бесконечно тёплая улыбка, а в глазах, когда он снова поднимает их на Майка, блестит искреннее восхищение. — Спасибо. — Ладно, не стой тут, заходи внутрь. Я сделаю кофе, и ты немного согреешься. Улыбка тут же гаснет. Лицо Уилла мгновенно грустнеет, а его взгляд опускается к зажатой в руках книге. Он кутается в полы куртки и делает шаг назад, к двери. — Я не могу. Через час прилетают мама с Джимом, их нужно встретить в аэропорту, помочь с вещами, довезти до отеля... Уилл заминается на полуслове, перевозит взгляд куда-то за плечо Майка, а затем неловко поправляет воротник кожанки. — ...и Чейз уже ждёт меня внизу, в машине. Он обещал отвезти... Мне пора. Разочарование накатывает на Майка стремительной волной. Ему хочется схватить Уилла за рукав, рвануть на себя, затащить в квартиру и запереть дверь на все замки. Ему хочется наплевать на прилетающую Джойс, на аэропорт и, самое главное, на этого ублюдка, который ждёт внизу. Но вместо этого они смотрят друг на друга бесконечно долго, не произнося ни единого слова. Тихий стук кроссовок нарушает эту паузу: к ним подходит Макс. Она переводит оценивающий взгляд с Майка на Уилла и решительно вмешивается. Девушка протягивает руку, в которой зажат небрежно оторванный клочок бумажки с наспех записанными цифрами. — Держи, — спокойно говорит она, вкладывая листок Уиллу прямо поверх золотисто-зелёного переплёта книги. — Это его новый домашний. Позвони Майку сегодня вечером. Обязательно! Когда разберёшься со своими делами. Уилл растерянно опускает взгляд на бумажку, а затем он снова смотрит на Майка, словно спрашивая подтверждения. Тот лишь едва заметно кивает в ответ.

***

Вечером квартира Уилла наполняется насыщенными запахами домашней еды. Мама осталась верна себе: контейнеров, банок и свёртков, которые она привезла с собой, кажется, столько, что ими можно будет без труда кормить небольшую армию в течение недели. Уилл открывает окно, впуская морозный воздух, и на автомате переставляет пластиковые боксы с места на место, пытаясь впихнуть их на забитые полки холодильника. В голове стоит гул от бесконечных маминых расспросов и громкого смеха Хоппера. Усталость наваливается, глухо отдавая в поясницу, но Уилл упрямо продолжает методично разбирать пакеты, просто чтобы занять пальцы. Сейчас, когда он наконец-то остался наедине с самим свобой, все мысли лавиной возвращаются к Майку. После той ночи в 1989-м происходящее в хижине годами казалось Уиллу чем-то выдуманным, ненастоящим, лихорадочным сном. Он слишком долго убеждал себя в этом, потому что в его привычную картину мира просто не укладывалось, чтобы Майк — его лучший друг Майк Уилер — поцеловал его, причём по собственной инициативе. Всё это время Уилл считал ту ночь секундной ошибкой, которую Майк предпочёл поскорее вычеркнуть из памяти и о которой никогда больше не вспоминал. Но вчера всё изменилось. Уилл знал, что он — чертовски плохой актёр и совершенно не умеет скрывать свои эмоции, а перед Майком — особенно. Тот всегда читал его как открытую книгу, улавливая малейшую дрожь в голосе или взгляде. Да, со стороны было очевидно, что Уилл отчаянно хотел поцелуя, он буквально выпрашивал его всем своим существом, пусть и не говоря об этом прямо. Возможно, Майк просто не нашёл в себе силы отказать? Но даже если Майк и поцеловал его только поэтому — из жалости, мимолётного порыва раскаяния или желания успокоить, — то почему он продолжал делать это снова и снова? В том, как он судорожно сжимал плечи Уилла, как стонал ему в губы и с какой голодной, пугающей жадностью притягивал к себе, не было ни капли вежливого сострадания. Это была чистая, концентрированная потребность, которая совершенно не вязалась с образом гетеросексуального парня, всю жизнь любившего только Оди. Уилл сглатывает, вспоминая, как один поцелуй перетекал в другой, более глубокий, как пальцы Майка зарывались в его волосы, удерживая, не позволяя отстраниться. О том, как Майк как прижимал его к себе, сокращая последние милиметры между их телами...  И это не укладывается в голове, раскалывая его мир надвое. Ведь Уилл — парень. А Майку не нравятся парни. Никогда не нравились. Майк потерял любимую девушку, он оплакивал её, он сходил по ней с ума, его дебютный роман был пропитан этой потерей, и даже та дурацкая статья в газете кричала о его «великой скорби по погибшей невесте». У Майка Уилера никогда не было тяги к мужчинам, его сексуальный опыт, насколько Уилл мог судить, вообще был далёк от этого подполья. Так что же произошло? Если Майк стопроцентно гетеросексуален, если для него эта связь противоестественна и пугающая, почему его губы вчера были такими горячими? Почему его руки под футболкой искали кожу Уилла с такой жадностью?  Утреннее поведение Майка — это ведь и есть реакция нормального парня, который очнулся, испугался дневного света и осознал, что именно совершил ночью? Наверняка Майк сейчас сидит в своей квартире и испытывает глубокое, удушающее отвращение к самому себе. Уилл понимает. Он был там. Он знает. Он помнит, как это было когда-то. Тот самый отрезок подросткового возраста, когда все вокруг — Лукас, Дастин, да и сам Майк — начали лихорадочно интересоваться девчонками, обсуждать поцелуи, свидания и рассматривать журналы. Уилл честно, изо всех сил пытался быть как они. Он заставлял себя смотреть на девочек в школьных коридорах, пытался примерить на себя эти чужие, правильные сценарии нормальной жизни. Но внутри не было никакого отклика. Никакого тепла. А потом пришло понимание. Я не виноват, что тебе не нравятся девушки! Оно не накрыло его внезапным озарением, а прорастало медленным, ядовитым осознанием: его взгляд всегда, в любой толпе, в любой комнате неизбежно возвращался к одному-единственному человеку. К Майку. К тому, как Майк хмурил брови, когда расставлял фигурки в подвале, как смеялся, как хватал за руку… И вслед за этим пониманием Уилла накрыл шквал самоотвращения, от которого хотелось содрать с себя кожу. Он помнит бессонные ночи в своей старой комнате, когда до боли кусал подушку, захлебываясь слезами стыда. Он ненавидел себя за каждую мысль о лучшем друге. Ему казалось, что он дефектный, сломанный, грязный. Что если Майк узнает хотя бы долю этой правды, он посмотрит на него с брезгливостью и навсегда закроет перед ним дверь. Этот стыд выжигал Уилла изнутри, заставлял замыкаться, прятаться за рисунками и годами молча нести этот груз, считая свои чувства личным проклятием.  Так что Уилл понимает Майка как никто другой. Но он ничем не может помочь, потому что из этой комнаты каждый должен выйти сам. … Он звонит Майку уже после девяти. Трубку берёт Макс. Уилл с облегчением подмечает, что её речь звучит уже намного бодрее, чем утром. Они едва успевают обменяться дежурными фразами, как слышится возня, и из телефона наконец слышно голос Майка. — Алло. Уилл? — Да, привет. На несколько секунд западает молчание. Уилл думает о том, что больше не знает, с чего начать разговор, и это странно. Они с Майком перешли грань, теперь все немного по-другому. Хуже всего, что Уилл не понимает — как именно по-другому, и как теперь себя вести. — Ты… Ты уже дома? — Да. Они снова некоторое время молчат. — Как Джойс? — Хорошо. Мы дважды вкусно покушали, сходили в кино. Мама привезла мне тонну еды. Это какой-то кошмар! Майк хочет спросить, присутствовал ли Чейз во всём этом времяпровождении, но сдерживается: — Ох, я бы душу продал за домашнюю еду! — Я бы с удовольствием поделился. Одному мне и за неделю этого не осилить. — Угости Джулс. — Она дома. Знакомит Джоша с семьёй. — О… Понял. — Ты чем занимаешься? — Эм… Да ничем… Пытаюсь не убить Макс, в основном. Уилл улыбается. — Как она? — Лучше. — Это здорово. Майку не нравится их разговор. Это он виноват. Он всё испортил — своим глупым поведением, ненужными словами там, где стоило промолчать, и молчанием там, где стоило говорить. Возможно, ему все-таки нужна помощь мозгоправа. Лучше сразу двоих. Он не знает, как это исправить, как начать говорить о том, что он чувствует, как перестать стесняться, как стать смелее, как… — Я… — Майк бросает взгляд в спальню — он уверен, что Макс подслушивает, и понижает голос. — Я соскучился… Я очень хотел бы находится сейчас рядом с тобой. Уилл сглатывает так громко, что это слышно на другом конце провода. — Я… тоже. Я… Я бы так хотел, чтобы ты был здесь, и я … я мог просто смотреть на тебя, и разговаривать с тобой… я имею в виду, вживую, я.. — Я приеду! — как обычно, язык Майка работает быстрее его мыслей, и он поспешно добавляет: — Приехал бы. Если бы … если бы не наша беременная подруга. Думаю, я ей нужен. В эту же секунду из спальни выскакивает Макс, что лишь подтверждает подозрения Майка по воду её любознательности. Она опирается о стену, и её лицо выражает крайнюю степень презрения.  — Ты кусок дебила! — громко ругается она, даже не пытаясь снизить голос, чтобы Уилл не услышал ее слов. Более того, Майк уверен: она делает так специально. — Не нужен ты мне! Убирайся отсюда к чёртовой матери, живо, пока я не запустила в твою лохматую башку одной из книг! Ты же весь день страдал по нему! Ты хочешь его! Майк дёргается, испуганно прижимая трубку к уху, его лицо мгновенно заливает пунцовая краска злости и смущения. Он никогда в жизни столько не краснел за один день. Боже, он столько не краснел за всю жизнь. — Заткнись! — шипит он, отчаянно жестикулируя свободной рукой. — Пошла в задницу, я никуда не поеду! Тебе нужна помощь! Ты не в порядке! — Я в полном порядке, а вот твои мозги явно атрофировались! — Макс делает угрожающий шаг вперёд. — Если ты сейчас же не уберёшься из этого дома и не поедешь к нему, то и дальше будешь портить мне настроение своим кислым лицом! Вали, я сказала!  — Да замолчи! — теряет контроль Майк, понимая, что Уилл на том конце провода слышит каждое слово. — Уилл, прости, я… я перезвоню тебе. Позже. Ладно? Звучат короткие гудки. Уилл смотрит на телефонный аппарат и понимает, что Майк не сможет перезвонить. Он ведь так и не оставил ему своего домашнего номера. Уилл также знает: он сам тоже больше не наберётся смелости набрать этот номер во второй раз. Сегодня он почему-то чувствует себя глупо и уязвимо, а баррикады страха перед новой болью снова стремительно поднимаются.

***

Когда часы на стене показывают полночь, силы окончательно покидают Уилла. Измотанный тяжелыми мыслями, он решает наконец лечь спать. В съёмной бруклинской квартире становится непривычно тихо — даже шум машин за окном сменяется редким, глухим шуршанием шин по асфальту. Уилл долго сидит на краю матраса, уставившись в одну точку на полу и слушая мерный, раздражающий стук настенного механизма. Каждая минута этого дня тянулась как вечность, а бесконечный хоровод из недосказанных слов, непонятных взглядов и глухого страха перед будущим выпил из него все соки. Тело кажется налитым свинцом, а веки тяжелеют так сильно, что даже простое движение требует колоссальных усилий. Уилл медленно идет в ванную, включает воду и долго стоит под горячим душем. Затем он надевает чистое бельё и возвращается в спальню. Его взгляд падает на тумбочку, где одиноко лежит подарок Майка. Уилл колеблется секунду, но затем подходит, берет книгу в руки и садится с ней в кровать. Ему хочется понять, что это за старое издание и почему Майк выбрал именно его. Какое зашифрованное послание скрывается под этой обложкой в мелкую горизонтальную полоску?  Уилл устраивается поудобнее, открывает плотный форзац, перелистывает титульную страницу и... застывает. Он ничего не понимает. Строчки перед его глазами ложатся ровными, аккуратными блоками, но слова кажутся совершенно чужими и незнакомыми. Это не английский. И даже не французский или испанский, которые можно было бы хоть как-то узнать по общим латинским корням. Текст напечатан на абсолютно неизвестном ему языке. Уилл растерянно моргает, переводя взгляд со страницы на страницу. Что Майк хотел сказать этим? Зачем дарить книгу, которую нельзя прочесть? Это какая-то очередная изощрённая метафора? Первой импульсивной мыслью становится желание перевести текст. Уилл думает, что мог бы воспользоваться словарём, кропотливо перебирая слово за словом. Но он даже не знает, какой именно словарь какого языка ему нужен. Уилл закрывает переплет, проводит пальцами по золотистому тиснению на корешке и устало откидывается на подушку, уставившись в потолок. Книга ложится на прикроватную тумбочку, оставаясь еще одной неразрешимой, мучительной тайной в их и без того запутанной истории. Сознание размывается, мысли теряют четкость, превращаясь в зыбкие образы. Уиллу уже снится что-то далекое, путаное и убаюкивающее: кажется, это бескрайнее июльское небо Хоукинса и тихий, дребезжащий звук велосипедных цепей на лесной тропинке. Тепло чужого плеча рядом ощущается почти физически, как в ту далекую ночь у водонапорной башни...  Резкий, требовательный звонок разрывает тишину, заставляя распахнуть глаза. Уилл замирает на постели, и на секунду ему кажется, что звук — лишь часть сна. Но звонок повторяется. Уилл растерянно переводит взгляд на настенные часы. Стрелки едва перешагнули за час ночи. Кто мог прийти в такое время? Медленно сбросив одеяло, он опускает ноги на холодный пол и идет по тёмному коридору в прихожую, стараясь не смотреть на сиротливо белеющий у телефона листок с номером. Звон у двери раздается снова — более настойчивый, заставляя Уилла ускорить шаг.  На пороге стоит Майк. Он выглядит так, словно бежал за автобусом из самого Ист-Виллидж: взъерошенный, с растрепанными кудрями, пальто распахнуто, а на лбу выступили капли пота. Он тяжело дышит и прижимает к груди огромный, яркий букет цветов, который в полумраке лестничной клетки выглядит как кровавое пятно. — У меня не было твоего номера. — Да, я … я догадался. — Но был адрес, — широко улыбается Майк, протягивая букет. — Я немного задержался, потому что искал эти пионы. Макс сказала, что они очень популярные. А потом я не мог поймать ни одного такси. Уилл опускает взгляд на букет. Жёсткие стебли с сизоватыми узелками, характерные зубчатые, гофрированные лепестки — это, конечно же, никакие не пионы. Майк притащил ему огромный букет махровых гвоздик, наверное, искренне поверив продавцу на слово.  Уиллу хочется одновременно и плакать, и смеяться. Горло сдавливает горячий ком. Он бережно принимает букет из дрожащих рук Майка, стараясь не задеть пальцами его кожу, чтобы не выдать собственную дрожь. — Спасибо. Они... потрясающие. Уилл отступает в сторону, освобождая проход, и Майк перешагивает за порог. Входная дверь закрывается с глухим щелчком. — Проходи на кухню, раздевайся. Уилл разворачивается и идёт по коридору, а Майка у самой вешалки накрывает такая буря чувств, что у него на секунду темнеет в глазах. Раздевайся. Он, конечно же, понимает — отчетливо, кристально понимает, — что Уилл имел в виду исключительно его пальто. Но тело реагирует быстрее рассудка. Кровь толчками приливает к низу живота. Майк сглатывает, силясь совладать с собственным дыханием и заставить свои длинные, непослушные руки расстегнуть пуговицы. Чёрт возьми, у него ведь есть опыт. Да, он девственник, но он сотни раз целовался с Оди, они часами сидели в темноте на её кровати, и один раз — Майк помнил это так отчетливо, словно это было вчера — он даже позволил себе скользнуть ладонью выше, положить руку на её грудь сквозь тонкую хлопковую блузку. Тогда это казалось важным шагом, Майк волновался, но то были обычные подростковые гормоны, которые легко поддавались контролю. Тогда почему сейчас, от одной невинной фразы у него земля уходит из-под ног? Наверное, это нервное перенапряжение. Просто слишком много кофе и мало сна. Переизбыток скопившегося за годы стресса, который теперь нашел такой глупый, извращенный выход. — Куда же я её поставил? — бормочет Уилл, пройдя на кухню и открывая один шкафчик за другим. — Джулс постоянно переставляет вещи. Он встаёт на цыпочки, вытягивая руки вверх, чтобы заглянуть на самую дальнюю полку углового шкафа. Мягкая ткань боксеров плотно обтягивает бедра, и Майк не может ничего с собой поделать. Он соит посреди кухни и откровенно, маниакально пялится на зад перед его глазами, смотрит на то, как натягивается ткань на ягодицах, когда Уилл тянется выше. Ему хочется подойти сзади, вплотную, обхватить это крепкое тело ладонями, притереться, чувствуя, как Уилл вздрагивает под его руками. — Они действительно очень красивые, Майк, — доносится до него мягкий голос. Байерс наконец выуживает из недр шкафа пыльную стеклянную вазу. — Я просто обязан их нарисовать. Завтра же сделаю набросок, пока лепестки не начали опадать. Уилл поворачивается к раковине, чтобы набрать воды, и Майк отводит взгляд в окно. — Ты ужинал? Майк лишь неопределенно машет ладонью. Уилл недовольно хмурится. Он делает шаг ближе, сокращая расстояние между ними, и его голос становится строже: — Я серьезно. Когда ты в последний раз ел? — Утром, — бурчит Майк. Он складывает руки на груди, пытаясь принять максимально независимый вид. — Утром? — переспрашивает Уилл, и его голос едва заметно взлетает вверх от возмущения. — Майк, то сухое, чёрствое печенье, которое ты на ходу запил остывшим кофе — это единственная твоя еда за весь день? Сейчас два часа ночи! Ты с ума сошёл? Ты вообще соображаешь, что делаешь со своим организмом? — парень активно жестикулирует и уже направляется к холодильнику. — Нельзя так относиться к себе. Тебе нужно нормально питаться, иначе в один момент ты просто свалишься с ног! — Так, ладно, хватит! — огрызается Майк, сердито дёргая плечом. — Перестань. Мне не нужна нянька, ясно? Я взрослый парень и сам в состоянии решить, когда мне обедать, а когда ужинать. Я приехал сюда не для того, чтобы выслушивать лекции о питании! — Да? А для чего ты сюда приехал? Не дожидаясь ответа, который Майк явно не готов сформулировать, Уилл шумно выдыхает и с грохотом распахивает дверцу холодильника. Он начинает вытаскивать оттуда плотные пластиковые лотки. Одну за другой он снимает тугие, защёлкивающиеся крышки, и по маленькой кухне мгновенно расползаются умопомрачительные запахи: запечённое мясо с чесноком и розмарином, пряный картофель с зеленью и густой, наваристый соус. Живот Майка урчит так оглушительно и требовательно, что скрыть это становится решительно невозможно. На губах Уилла проскальзывает торжествующая улыбка. Он молча берёт глубокую сковородку, щедро накладывает в неё картофель с мясом и включает плиту, стараясь орудовать утварью чуть громче, чтобы сгладить неловкость Майка. — Садись за стол, — не оборачиваясь, негромко, но не терпящим возражений тоном командует Уилл. — Сейчас всё разогреется. И пока ты это не съешь, никакого разговора о том, зачем ты здесь, не будет. Майк садится на табурет, всё ещё слегка поджимая губы от упрямства, но когда Уилл ставит перед ним исходящую паром, ароматную тарелку и протягивает вилку, он подхватывает сочные куски мяса, отправляет в рот картофель, почти не жуя от жадности, и шумно выдыхает от блаженства. Уилл садится напротив, подперев подбородок рукой, и молча смотрит. Наблюдать за тем, как Майк уплетает мамину стряпню, — это что-то из их далёкого, безопасного прошлого, когда весь мир ограничивался подвалом дома Уилеров. Когда тарелка почти опустевает, Уилл негромко, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее, спрашивает: — Ты… ты с ночёвкой? Майк замирает с поднятой вилкой, медленно проглатывает последний кусок и поднимает на друга свои глаза. Он ничего не говорит, но уверенно кивает головой. Да. С ночёвкой. — Ладно. Я пойду найду для тебя какую-нибудь одежду. Уилл уходит вглубь квартиры и принимается перебирать свои вещи. Когда он возвращается на кухню, Майк уже стоит у раковины, закатав рукава толстовки, и включает воду, собираясь помыть за собой тарелку. — Эй, стоп, оставь, — Уилл мягко, но настойчиво перехватывает его за запястье, заставляя отпустить посуду. Его пальцы на секунду обжигает чужое тепло. — Иди переоденься, я сам всё помою. Вещи лежат на стиральной машинке. Майк смотрит на него сверху вниз — уставший, обмякший после сытного ужина, и беззвучно повинуется, уходит в ванную, плотно притворив за собой дверь. Уилл поворачивается к раковине. Под струёй горячей воды он методично смывает жир с тарелки, слушая, как шумит душ. Минут через пятнадцать дверь ванной открывается, выпуская облако влажного пара и густой запах лавандового мыла Джулс. Майк выходит в коридор, и Уилл на секунду замирает с полотенцем в руках. Серые спортивные штаны сидят на Майке чуть коротковато, открывая щиколотки, а футболка туго обтягивает его раздавшиеся плечи. Майк выглядит домашним, растрёпанным, с мокрыми, потемневшими кудрями, которые облепили лоб и шею. Он переминается с ноги на ногу посреди коридора. — Ну что, будем ложиться? — тихо спрашивает Уилл, аккуратно вешая полотенце на крючок. Он старается, чтобы его голос звучал максимально ровно, почти по-деловому, хотя в груди сердце уже начинает выстукивать сумасшедший ритм. — К десяти часам мне нужно отвезти маму и Хоппа на выставку оружия. Джим все уши мне прожужжал этим новым музеем, так что встать нужно максимум в семь. Ну, в семь тридцать — это самый край. Майк молча кивает, запуская пальцы в мокрые волосы и взъерошивая их ещё сильнее. Когда они заходят в полумрак спальни, Уилла накрывает новая волна волнения. Он откидывает полы одеяла, соображая, как себя вести. Больше всего на свете он боится спугнуть Майка. Боится надавить на него, сделать неловкое движение. Уилл буквально приказывает себе дышать через раз и держать руки при себе. Если Майк приехал за дружеским убежищем — Уилл расшибётся в лепёшку, но притворится самым понимающим и безопасным другом на свете. Он не выдаст себя ни единым вздохом. Майк обходит кровать и садится на противоположный край. Матрас мягко прогибается под его весом. Он смотрит на свои колени, обтянутые чужими серыми штанами, и прекрасно понимает, чем всё это, скорее всего, закончится. Он знает себя. Знает, что не сможет просто лежать бревном, когда Уилл будет находиться на расстоянии вытянутой руки. Ему страшно до дрожи, до липкого пота на ладонях. Но одновременно с этим внутри Майка разгорается такое мощное, волнительное предвкушение, от которого слабеют мышцы. Сладкое, запретное электричество. Он боится того, что произойдёт в темноте, но и хочет этого очень сильно. Майк медленно забирается под одеяло, ложится на спину и уставляется в потолок. Уилл ложится рядом, оставляя между их телами полосу холодно-белой простыни. Выключатель щёлкает, и комната погружается в темноту. Майк лежит неподвижно, глядя в потолок, и до безумия отчетливо ощущает расстояние между ними: не то, что на простыни, другое. Уилл заслуживает нормального, честного отношения, заслуживает того, чтобы с ним наконец перестали играть в игры. Честные, открытые разговоры о чувствах всегда давались Майку невероятно тяжело. Говорить о том, что внутри, вслух, без черновиков и редактуры — это всё равно что добровольно снять с себя всю броню и подставить под удар самое незащищённое место. Но он должен постараться, должен попробовать. Майк делает глубокий вдох, заставляя себя разомкнуть губы. — Уилл? — Да? — Я… — Майк замолкает, лихорадочно подбирая слова. Это была плохая идея. Он не может. Майк судорожно втягивает воздух, снова открывает рот, чтобы продолжить, но горло словно наливается свинцом, намертво блокируя любые звуки. Та часть его существа, которая гнала его посреди ночи через город с букетом в руках, отчаянно рвётся вперёд, умоляя выплеснуть, высказать всё, что жжёт грудную клетку. Но наперерез ей с грохотом обрушиваются въевшиеся в подкорку правила, страх оказаться уязвимым, привычка прятать всё самое живое глубоко под замок. Он пытается протолкнуть сквозь зубы хотя бы одно внятное слово, но вместо этого лишь беспомощно глотает воздух. Каждое искреннее признание, готовое сорваться с языка, кажется ему смертельно опасным, способным разрушить всё. Он хочет говорить, видит перед собой смутный силуэт приподнявшегося на локте Уилла, и делает ещё одну попытку, но из груди вырывается лишь надломленный, глухой всхлип. Пальцы до хруста в суставах впиваются в простыню. — Я… Я не… Я… Исправь это, пожалуйста, — Майк пытается вдохнуть, но воздух больше не проходит в его легкие. Простыня под его пальцами трещит. Тело начинает крупно, неуправляемо трясти, грудная клетка ходит ходуном, а сердце стучит в бешеном ритме. Уилл рывком перекатывается на соседнюю половину кровати, садится на колени рядом и протягивает руки, но замирает в сантиметре от дрожащих плеч Майка, боясь сделать хуже. — Майк… Майк, посмотри на меня, — умоляюще шепчет Уилл, и его собственный голос дрожит от подступающих слез. — Что происходит? Что исправить, Майк? Скажи мне. Скажи это. Что исправить? Что мне исправить? Майк дёргается, его ослепший от паники взгляд метается по сторонам, пока наконец не натыкается на лицо Уилла. Он цепляется за его теплые пальцы. — Меня. Я… Исправь меня, пожалуйста. Майк задыхается, его бьёт в диком, неуправляемом ознобе, а пальцы впиваются в ладони Уилла с такой отчаянной, мёртвой хваткой, будто он падает со скалы. Он абсолютно, полностью дезориентирован и беспомощен. Уилл подаётся вперёд и решительно притягивает парня к себе. Он обхватывает его руками, утягивая длинное, бьющееся в судорогах тело в плотные объятия, прижимает его голову к своему плечу и утыкается носом в мокрые кудри. — Ш-ш-ш… Всё хорошо. Я здесь. Я держу тебя, слышишь? — они качаются вместе из стороны в сторону. — Слышишь меня? С тобой всё в порядке. Уилл переносит одну руку на спину Майка, начиная крепко, размеренно гладить его между лопаток, пытаясь передать ему свой собственный ритм дыхания. — Дыши. Пожалуйста, просто дыши со мной. Вдох… вот так, молодец, и выдох. Я никуда не уйду. Я с тобой. Что бы ни случилось, я здесь. Тебе не нужно ничего в себе исправлять, слышишь? Только дыши, пожалуйста… Большая стрелка на настенных часах бежит вперёд, и под убаюкивающими касаниями чужих рук Майк начинает медленно приходить в себя. Окаменевшие плечи наконец опускаются, пальцы расслабляются. Озноб постепенно начинает утихать, сменяясь слабостью, но время от времени Майк всё ещё шумно, прерывисто дышит. — Всё хорошо. Всё позади, — шепчет Уилл, ласково перебирая влажные, запутавшиеся кудри на его затылке. — Сделай ещё один вдох. Медленно. Майк послушно вдыхает, чувствуя, как лёгкие расширяются, и это больше не приносит боли. Уилл продолжает едва заметно покачиваться всем телом, пока рваный пульс друга под его ладонями наконец окончательно не приходит в норму. Проходит минута, три, пять. Уилл осторожно шевелится. Он действует медленно, чутко прислушиваясь к каждому вздоху. — Давай попробуем лечь. Тебе нужно поспать. Не размыкая рук, Уилл начинает бережно отклоняться назад, увлекая Майка за собой на подушки. Майк послушно, ведомо следует за этим движением, словно лишился собственной воли. В его уставшем сознании сейчас есть только одна чёткая константа — это тепло, от которого нельзя отрываться. Они укладываются на бок, практически вплотную. Уилл натягивает освободившейся рукой одеяло, укрывая их обоих. Майк сразу же утыкается подбородком в грудь Уилла, закидывая ногу поверх его бёдер, зажимая его в тесный замок. Уилл чувствует, как горячее дыхание щекочет ему шею, и крепче сжимает руки на спине Майка, утыкаясь носом в его волосы. Уилл думает, что раньше никогда не видел Майка таким. За все годы их дружбы, сквозь все ужасы Изнанки, через встречи с монстрами и потерю близких, Майк всегда оставался тем, кто ведёт за собой, кто отдаёт приказы, кто упрямо и зло идёт напролом. Он мог быть невыносимым, эгоистичным, вспыльчивым, но он никогда не выглядел настолько... разбитым. Настолько беззащитным и испуганным. Исправь меня. Это ведь не случилось за один день. Эта паника, это удушье, парализовавшее его на полуслове — всё это копилось в нём месяцами, если не годами. Страшно думать о том, сколько сил Майк тратил на ежедневную войну с самим собой. — Тебе легче? — губы Уилла едва заметно задевают висок Майка. Тот в ответ лишь глухо и коротко угукает, а потом медленно приподнимает голову. На таком расстоянии в полумраке спальни его глаза кажутся огромными, тёмными и совершенно беззащитными. — Прости за это. Уилл не выдерживает. Он медленно высвобождает одну руку из-под одеяла и осторожно касается лица Майка. Его пальцы бережно убирают с влажного лба запутавшиеся кудри. Майк от этого прикосновения не вздрагивает и не отстраняется; наоборот, он подаётся навстречу ладони, прижимаясь щекой к тёплым пальцам. Рука Уилла медленно спускается ниже, очерчивая резкую линию скулы, а затем мягко невесомо касается нижней губы. Странно, но это прикосновение действует сильнее любых успокоительных. Уилл наклоняется чуть ближе и мягко, почти целомудренно касается губ Майка своими. Это поцелуй-утешение — медленный, неторопливый, призванный склеить, залечить то, что только что сломалось внутри. Майк отвечает. Сначала робко, но уже через секунду его дыхание снова сбивается. Он приоткрывает рот шире, втягивая Уилла в долгий поцелуй. Уилл отзывается на этот напор, одной рукой продолжая удерживать Майка за затылок. На секунду отстранившись, чтобы сделать вдох, он шепчет: — Ты.. Ты в себе? Всё хорошо? Я не хочу, чтобы… Майк перехватывает Уилла за талию и с глухим вздохом тянет на себя. Его горячие, сухие ладони ложатся прямо на голые бока, жадно вжимаясь в чувствительную кожу торса и заставляя Уилла послушно перекатиться сверху, опуститься на него всей тяжестью своего тела. Одеяло сбивается, их бедра сталкиваются, ноги путаются в ткани, переплетаются, пока Майк инстинктивно не раздвигает свои, придвигая Уилла еще ближе. От этого движения сердце Уилла делает такой мощный, лихорадочный толчок, что на секунду в его ушах начинает оглушительно звенеть. Он резко разрывает поцелуй, и они оба замирают. Уилл тяжело возвышается над Майком, опираясь ладонями о матрас по обе стороны от его головы, и всматривается в его лицо. Майк дышит тяжело, его грудная тяжело поднимается и опускается, а глаза блестят. Уилл перемещает одну руку вниз. Его пальцы впиваются в бедро Майка, сжимают его и уверенно, властно подтягивают парня к себе, сглаживая последние миллиметры расстояния между их телами. Такое положение выбивает из Майка глухой стон. Ощущение чужого веса накрывает его лавиной. Когда Уилл прижимается к нему, Майк инстинктивно выгибается в бёдрах навстречу, пытаясь найти более плотное, сильное трение через слои ткани. Их движения сминают постель, возбуждение в паху становится слишком острым, почти мучительным; Майк до боли закусывает губу, когда Уилл наваливается сильнее, сминая его своим весом и заставляя мышцы живота каменеть. — Я... — срывается с губ Майка рваным выдохом. Эта накатывающая лавина удовольствия пугает его. Он чувствует, что находится на самом краю, на волосок от того, чтобы кончить прямо сейчас — позорно быстро, от одних только трений сквозь ткань белья. Ему не хочется, чтобы это прекращалось, у него нет ни малейшего желания отталкивать Уилла, но страх и стыд снова берут верх. Майк оставляет бёдра неподвижными, силясь сдержать подкатывающий к паху спазм. Он неосознанно перемещает одну руку вниз и, умирая от смущения, прижимает ладонь к собственному члену поверх ткани штанов — прямо между их телами, пытаясь выстроить хоть какой-то барьер и физически спрятать возбуждение, и сипло шепчет: — Подожди… Мне, кажется, нужно… нужно в ванную. Сейчас. Уилл понимает всё мгновенно. Он вспоминает вчерашний вечер и сегодняшнее утро, чувствует, как сжалось под ним тело, и безошибочно угадывает, куда и почему Майк пытается сбежать. — Ты же знаешь, что этим не обязательно заниматься в одиночку? Медленно он опускает руку вниз, накрывая пальцы Майка своими. Уилл подаётся чуть вперёд, полностью нависая сверху, и мягко целует Майка в шею. Первое же прикосновение — влажное, дразнящее скольжение губ по горячей коже прямо под подбородком — заставляет Майка крупно вздрогнуть. Уилл целует медленно, тягуче, поднимаясь выше, к самому уху, оставляя за собой дорожку из влажных следов. Где-то на задворках сознания Майка прошибает мысль, что оказывается, колени могут подкашиваться даже в лежачем положении. — Не уходи... — выдыхает Уилл прямо в ушную раковину, касаясь губами чувствительной мочки. — Позволь мне. Пожалуйста. И Майк расслабляет пальцы. Его рука покорно соскальзывает на простынь, открывая Уиллу абсолютный доступ к своему телу, а голова бессильно откидывается назад, подставляя шею под новые поцелуи. Уилл накрывает пальцами плотно натянувшуюся мягкую ткань, и уверенно сжимает член Майка. Майк испускает такой громкий, рваный горловой стон, что Уилл на мгновение замирает, ошеломлённый силой чужой реакции. Ткань под рукой кажется горячей. Уилл делает первое медленное движение вдоль ствола, слегка надавливая основанием ладони, и Майк судорожно выгибается в бёдрах, слепо вбиваясь в это прикосновение. Уилл начинает двигать рукой увереннее, очерчивая пальцами плотный, пульсирующий контур сквозь податливый материал, ловя каждый прерывистый вдох и короткие, беззащитные всхлипы, которые Майк больше даже не пытается глушить. Кто бы мог подумать, что ты такой громкий. Мысль о том, что изнывающий от вожделения Майк доведён до такого состояния именно его руками, лишает Уилла всякого самообладания. Сделав ещё несколько дразнящих движений и заставив Майка совсем потерять связь с реальностью, он неохотно ослабляет хватку, чуть приподнимается и наклоняется к самому лицу парня. Их дыхание смешивается, влажное и тяжёлое, когда Уилл шепчет прямо в приоткрытые губы: — Можно я их приспущу? Слова долетают до Майка словно сквозь толщу воды. В ушах шумит кровь, и он растерянно распахивает глаза. — Почему ты... почему остановился? — выдавливает он сорванным шепотом, подаваясь бёдрами вверх. — Не останавливайся. Уилл задействует обе руки, перехватывая мягкую резинку по бокам и одним движением стягивает трикотаж вместе с боксерами до середины бёдер. Он снова опускает ладонь вниз — но теперь его пальцы ложатся уже кожа к коже. Уилл обхватывает горячий, влажный ствол у самого основания и медленно ведёт рукой вверх к головке. От скольжения Майк снова теряет связь с реальностью. Вспышка удовольствия прошивает тело насквозь, выбивая из лёгких остатки воздуха. Из горла вырывается жалобный хрип, а перед глазами, несмотря на плотно сжатые веки, рассыпаются искры. Ощущение чужой ладони на члене кажется чем-то неземным. Каждый микрон её движения отзывается внизу живота тугой, невыносимо сладкой судорогой. Когда пальцы Уилла плавно мажут по самой чувствительной коже у вершины, Майка буквально подбрасывает. Он инстинктивно подаётся вперёд, вжимаясь в эту ладонь, ловя её темп и неосознанно требуя ещё. Уилл улавливает это безмолвное требование мгновенно. Его ладонь смыкается чуть плотнее, подстраиваясь под ритм Майка, и начинает быстрее скользить вверх и вниз по всей длине. Пространство словно сужается до предела. Слышно лишь дыхание и влажный, тихий звук ладони, ласкающей плоть. Уилл нависает сверху, не прекращая целовать Майка, хотя тот едва ли способен сейчас отвечать на поцелуи. Трение их тел и близость сводят Уилла с ума. Ему даже не нужно прикасаться к себе — от одного только вида этого мужчины, полностью подчинённого его руке, боксеры наполняются спермой. Когда Уилл большим пальцем интенсивно очерчивает головку, собирая каплю выступившей смазки, Майк всхлипывает, заламывая голову назад, и изливается горячими вспышками — пачкая собственный живот и бедро прижимающегося к нему Уилла. Накатившее следом расслабление вымывает из головы все мысли. Уилл лежит, зарывшись лицом в подушку, не в силах пошевелиться. Его испачканные пальцы расслабленно покоятся на бедре Майка. Кожа под ними кажется невероятно горячей. Майк медленно приоткрывает глаза, тупо уставившись в потолок, и шумно выдыхает через рот. Наконец, его рука, до этого сжимавшая простыню, слабо поднимается и опускается на затылок Уилла, зарываясь пальцами в мягкие, растрёпанные волосы. Майк шумно переводит дыхание, чувствуя, как постепенно утихает бешеная дрожь в мышцах. Он перебирает пальцами по спине друга, словно изучая контуры чужого тела, и притягивает его еще ближе к себе. Их кожа с липким звуком соединяется. Майк отчётливо чувствует остывающую влагу, размазанную между их телами. Он осторожно опускает ладонь ниже, проскальзывая пальцами к резинке чужого белья. — Уилл... — шепчет он. — Я могу... Уилл вздрагивает, а затем издаёт тихий, глуховатый смешок, поворачиваясь к Майку и утыкаясь ему в грудь. — Не надо. Я уже... Майк приоткрывает рот, собираясь объяснить, что ему не трудно, что он не против, но Уилл перехватывает запястье Майка и тянет его вниз. Майк послушно поддаётся, и Уилл прижимает его раскрытую ладонь к своему мокрому белью. — О... — губы расплываются в слабой улыбке. Майк осторожно высвобождает руку, скользит пальцами вверх по шее Уилла и мягко берет его за подбородок, заставляя чуть приподнять голову. В полумраке он находит его губы и целует — почти невесомо — и засыпает.