Право на ошибку: Зона турбулентности

Дэвид не спит. Он лежит без сна час, потом второй. В доме такая тишина, что ему кажется — он слышит, как кирпичные стены остывают в немой ночи. Юна дышит рядом глубоко и ровно, укрывшись одеялом — таким хрустящим и роскошным, какое подают разве что в пятизвёздочных отелях. Её голень прижата к его ноге, а ладонь мягко удерживает его запястье там, где оно сложено на груди — тихое напоминание: не вставай, не начинай ходить туда-сюда, не уходи, не оставляй её одну, не делай всё ещё хуже. Скрывать от неё что-то — пожалуй, худшее, что только может быть на свете. Она — вторая половина его души, и он просто не понимает, как вообще можно вместить в свою жизнь что-то, если её не будет рядом. Из комнат дальше по коридору не доносится ни звука — и это почти хуже всего. Он ждёт, что услышит, как шевельнётся Шейн, осторожные шаги босых ног: тот встанет проверить, заперты ли окна, попав в одно из своих нервозных состояний — хотя Дэвид, если честно, сомневается, что подобное с ним случалось с тех пор, как Илья начал делить с ним постель. Он ждёт звона ошейника Ани — лёгкого бряканья жетонов, если она проснётся и решит поскрести лапой их дверь, проверить, не нужны ли её вторым любимым людям её услуги, прежде чем снова потрусить спать. Он ждёт, что в любую минуту на пустой подъездной дорожке появится машина — и всё это хрупкое равновесие рухнет под вспышками синих и красных огней. А ещё — если уж быть совсем честным — он ждёт, что в какой-то момент услышит Илью. Его сон и так всегда был непредсказуем. Попытку тихо уйти из дома. Никаких причин для этого нет. Но всё равно. Любая непривычная тишина в доме — это задержанное дыхание перед катастрофой. Он измеряет тянущееся время морганием глаз. Каждый всплеск пульса приносит с собой липкую уверенность: следующий звук будет тем самым, который он уже не сможет исправить. Рациональная часть его мозга пытается всё разложить по полочкам — логично, как умеет Юна. Прошёл всего один день. Даже меньше. Всего несколько часов с момента звонка Светланы. Нет ни одной разумной причины, по которой семья брата Ильи могла бы попытаться втянуть его во что-то. Если Катя выходит на связь, то только для того, чтобы держать его в курсе, не более. Никому нет смысла пытаться заманить его обратно. Никакой стратегической выгоды. Это абсурд. Вот только… Вообще-то есть. Илья — очень, очень богатый человек. Дэвид знает, сколько стоит контракт Шейна. Он знает, что когда-то зарплатный потолок Ильи был самым высоким во всей лиге. И он знает, что всё это — открытая информация. Любой человек, кому интересно, может просто… зайти в интернет и посмотреть. И, если уж совсем честно, не так уж невероятно, что кто-то может попытаться вытянуть из него деньги — и использовать для этого его племянницу. Будь то случайный человек. Или его собственный брат. Или… Он также прекрасно знает, что именно скажет Илья, если кто-нибудь попытается поднять с ним этот разговор. Он говорит то же самое каждый раз, когда речь заходит о России вообще. — Расслабься. Ты пересмотрел плохих фильмов. Да, Шейн действительно смотрит слишком много таких фильмов, а Дэвид и сам любит глянуть хороший триллер время от времени, но всё это никак не отменяет вполне реальной угрозы, которая прямо сейчас висит над ними и... …чёрт. Ему нужно поспать. В пять утра он слышит, как открывается одна из дверей спальни. Это Шейн. Теперь у ребят снова начались тренировки, а значит — возвращение к распорядку, которого Шейн придерживается с семнадцати лет. Подъём в пять, через какое-то время — на пробежку. Он не знает, бегает ли с ним Илья. Но он точно знает, что парень ненавидит утро так же искренне, как Шейн его обожает. И по коридору, кажется, проходят только одни шаги. Дэвид осторожно выбирается из постели и идёт следом. Он спускается по лестнице почти бесшумно, пальцы обхватывают перила, чтобы шаги были как можно тише. На кухне темно, но не тихо. У островка Шейн уже наполняет бутылки для бега фильтрованной водой из-под крана, методично расставляя их в ряд: одну — до, одну — во время, две — после. Он делает это даже не глядя — так же, как раньше раскладывал хоккейную экипировку, от самой маленькой детали к самой большой, пока само действие не превращалось в своего рода мышечную медитацию. — Доброе утро, — тихо говорит Дэвид. Голос выходит более хриплым, чем он ожидал. Шейн резко поднимает голову. Моргает. Потом всё-таки выдавливает неполную улыбку. — Привет, пап. Он ставит последнюю бутылку к остальным, вытирает руки кухонным полотенцем и снова опускает взгляд. Но Дэвид готов поставить на это всю свою пенсию: Шейн в ту же секунду, как он вошёл, отметил каждую мелочь в комнате. Рождённый настороженным, воспитанный на строгих рутинах — от некоторых привычек, от некоторых защитных механизмов он, возможно, никогда не избавится. — Ты рано, — говорит Шейн. Дэвид зевает так широко, что челюсть начинает ныть. — Может, мне стоило попробовать твоё грибное горячее какао. Он садится за кухонный стол — место, которое почему-то всегда автоматически достаётся ему — и наблюдает, как Шейн заканчивает подготовку. Он всегда любил смотреть, как его сын работает: с любопытством и гордостью, которые постороннему могли бы показаться чрезмерными, но для родителя это совершенно нормально. Шейн подходит к кофейной станции, нажимает кнопки с той уверенной привычностью человека, который не раз варил кофе людям, ещё не вполне вернувшимся в мир после сна. Через минуту он ставит перед Дэвидом кружку — достаточно горячую, чтобы прояснить голову. — Тяжёлый день впереди? Глаза Шейна скользят к нему. Он коротко и чуть иронично выдыхает, уголок губ дёргается. — Тренировка? Нет. — Ну и как тебе команда? — спрашивает Дэвид. Он видит, как за глазами сына начинают вращаться шестерёнки. Затем — короткая, почти незаметная пауза, когда Шейн решает, сколько именно он готов сказать. — Не так, как я ожидал. Шейн никогда не был человеком, который открывает кран и сразу выливает всё, что думает. Он скорее оставит целые континенты фактов невысказанными, чтобы Дэвид вытягивал их по ведру. — Отличается от Монреаля? — спрашивает Дэвид, дуя на кофе. Чёрная поверхность ничего не сообщает о том, каким будет день. — Это… — Шейн качает головой, слегка недоверчиво. — Лучше? По крайней мере, для меня. Он произносит это так, будто признание обжигает язык, будто он сам только что позволил себе в это поверить. — Они… не такие, как я думал. Не то чтобы они были более расслабленные или весёлые — хотя, в общем, так и есть — но конкуренция у них другая. Шейн ставит свою бутылку, выравнивает её по краю плиты. — Никто никому ничего не доказывает. Иерархия всё равно есть, конечно, — он бросает короткую напряжённую улыбку, — она всегда есть. Но она не… злая. Если это имеет смысл. Дэвид делает глоток и кивает. Имеет. Ещё как. — Не как у Монреаля, значит. У Шейна появляется то самое выражение лица, которое бывает, когда он вроде бы согласен, но не хочет углубляться. — Новички в раздевалке вообще разговаривают, понимаешь. Никто не набивает им коньки зубной пастой или чем-нибудь таким только потому, что они в первый день запороли передачу. Дэвид поднимает бровь. Слишком хорошо помнит первые недели дебютного сезона Шейна. Он видит момент, когда Шейн наконец решается сказать то, что давно вертится у него в голове. — Как думаешь… я был плохим капитаном? Умение этого мальчишки выбить у него почву из-под ног одним предложением никуда не делось. — Что? Нет! С чего ты вообще это взял? Шейн прикусывает губу, уставившись в пол. Дэвид на секунду думает, обсуждал ли он это с Ильёй — и сразу же задумывается, возможно ли, что нет. Странно, наверное, отказаться от позиции, в которой ты либо был примером для подражания, либо к которой тебя готовили всю профессиональную жизнь. Ещё страннее оказаться в команде, где теперь капитан — твой муж. — Оттава — не Монреаль, — медленно говорит Шейн. — И Бостон тоже. — Я не совсем понимаю. — Это команды Ильи. Или были ими. Марлоу был его ассистентом. На мгновение Шейн выглядит таким же несчастным, как в последние месяцы в Монреале. — Капитан задаёт ожидания. Культуру команды. А я… я сделал это не очень хорошо. — Ты выиграл с ними два Кубка, — ровно говорит Дэвид. — По-моему, ты справился отлично. Шейн вздрагивает от похвалы, словно она причиняет боль — словно напоминание о трофеях и наградах жжёт. — Победы — не единственная мера, — говорит он. И вот оно. Настоящий аргумент, свернувшийся внутри и готовый вырваться. Год назад он бы и подумать о таком не мог. — У меня была вся эта власть, всё это влияние — и я этим не воспользовался. Его пальцы нервно отбивают ритм по столешнице. — Я думал, если просто задать тон, показать пример, люди подтянутся и сами начнут делать правильно. Но… Дэвиду хочется вмешаться, сказать, что не каждый человек обязан становиться мучеником ради великой идеи. Но он молчит, даёт паузе повисеть, даёт Шейну самому договорить. — Я не сделал всё необходимое, чтобы было безопасно. В отличии от Ильи. Шейн произносит это тихо, почти сквозь зубы. — Я позволил ребятам самим формировать культуру команды. Но это работает только тогда, когда твои игроки изначально хотят поступать правильно. А многие из них… не хотели. Он тихо, ломко смеётся. — Это не одно и то же. У вас с Ильёй много общего, да, но от вас обоих ожидали совершенно разного. И команды у вас были очень разные. О капитане, под которым Илью задрафтовали — Ллойде Сент-Джоне — Дэвид знает немного. А вот Гарри Уайли был фигурой известной. Юна сыграла огромную роль в том, как сложилась карьера Шейна. Их сына защищали так, как защищают очень немногих игроков. Но за эту защиту пришлось платить — огромной изоляцией. И если быть до конца честным, Шейну никогда не давали инструментов, чтобы делать что-то большее, чем то, что было холодно и чётко прописано на бумаге. Вся его жизнь была распланирована и контролируема. До столкновения с Ильёй Розановым. Дэвид очень любит Хейдена, но тот никогда не был подходящим ассистентом капитана для Шейна. Идея соединить человека с такой потребностью в контроле — с его одержимой внимательностью к деталям — с кем-то более расслабленным и лёгким в принципе звучит красиво. Но, сколько бы уважения ни было у Монреаля к Шейну — по крайней мере до последнего года его контракта — они не боялись ни его, ни Хейдена. У Ильи был Марлоу. И ни у одного из них никогда не было проблем с тем, чтобы сбросить перчатки. Теперь у Ильи есть Буд — спокойный и прагматичный человек, который умеет сохранять хладнокровие перед ураганом, каким иногда бывает его капитан. И при обоих капитанствах всегда существовала едва заметная, но ясная угроза насилия. Будешь выёбываться — получишь. Скорее всего, дело в том, что Илья может пойти ради команды на всё — но при этом всегда ждёт, что рано или поздно кто-нибудь его подведёт. И тогда ему придётся разбираться самому. Шейн — полная противоположность. И в жизни, и в хоккее. Он всё проглатывает. — Я мог сказать больше. — Шейн... Но сын явно закончил этот разговор. Он так быстро осушает одну бутылку, что Дэвид почти уверен — сейчас его стошнит. Потом хватает следующую. — Всё нормально, — коротко говорит он. — Илья скоро спустится. Я скоро вернусь. Аня, ко мне... Ане не нужно повторять дважды: её уши и хвост мгновенно поднимаются, и она радостно подскакивает, когда Шейн разворачивается на пятке и идёт к двери. Дэвид обмякает, опираясь на столешницу, и мысленно прикидывает, сколько кружек кофе ему понадобится, чтобы пережить этот день. Вторая чашка кофе на вкус ещё хуже первой. Может, зёрна испортились. А может, это желудок тихо поднимает бунт от накопившейся кислоты, и всё будет казаться отвратительным, пока он не поспит хотя бы пару часов. Дэвид сидит за кухонным столом с кружкой в руках и смотрит, как небо через световое окно медленно розовеет. Он мог бы открыть телефон, пролистать новости, ответить Светлане, но от одной мысли начинает пульсировать в висках. Юне пока нельзя ничего говорить — не до завтрака, не тогда, когда он сам ещё не понимает, грозит ли что-то племяннице Ильи или это всего лишь накрученная паника, из тех, что способны довести до отчаянных поступков даже самых рациональных людей. Он моргает. Когда взгляд проясняется, Илья уже на другом конце кухни. Не столько вошёл — будто просто материализовался. На нём худи Шейна, ворот натянут до самого подбородка, шорты, босые ноги. Глаза щурятся, лицо совершенно не готово встречаться с миром. — Утро, — говорит Илья хриплым, как гравий, голосом. Слово едва долетает через кухню. У Дэвида привычно щемит в груди. Даже сейчас, спустя месяцы, когда Илья стал полноправным членом семьи, видеть его таким — в этих мягких утренних часах — каждый раз пробуждает что-то отцовское, защищающее. — Утро, сынок. Илья шаркает к холодильнику и какое-то время просто стоит, глядя в холодный флуоресцентный свет. Атмосфера меняется. Если бы Дэвид мог это измерить, он бы сказал — воздух становится острее. — Вы не выспались, — говорит Илья, не оборачиваясь. Дэвид слишком устал, чтобы увиливать. — Почти нет. Прости, если я... — Не мешали, — пожимает плечами Илья, держа йогурт у бедра. Он подходит к столешнице, опирается локтями и кладёт подбородок на ладони, будто вес собственной головы внезапно стал слишком тяжёлым. — Привыкаю к пяти утра, — бормочет он, зевая. — Расписание. Хочу, чтобы Шейн был довольным. Он зубами срывает крышку с йогурта, почти разрывая её пополам. — Хотите сделаю завтрак? Дэвид качает головой. — Пока нет. Но спасибо. — Шейн уже ушёл? — спрашивает Илья, глядя на кофемашину, которая выплёвывает ему кружку. Но под спокойствием слышится любопытство. — Только что выбежал, — говорит Дэвид. — Сам знаешь его. — Хм. Он очень… бодрый по утрам. Выражение глубочайшего подозрения на лице Ильи заставляет Дэвида улыбнуться. Дэвид старается выглядеть непринуждённо, вращая остатки кофе в кружке. Нужно поднять эту тему — но аккуратно. Стоит только показать явное беспокойство, и Илья тут же закроется. — Ну… как тренировки? — спрашивает он. Он ждёт ухмылку, может, тираду, но Илья смотрит в окно, словно решая, стоит ли отвечать. — Хорошо… — пожимает плечами он. — Лучше. Команда голодная до достижений. Хотят побеждать. С Шейном в звене — интересно. Голос у него медленнее обычного, чуть плоский. Дэвид думает, не скрывается ли за этими опущенными веками что-то большее, чем просто недосып. Илья быстро зачерпывает ложкой йогурт, потом вдруг ставит её обратно, словно вкус резко надоел. — Он очень дисциплинированный. Это вдохновляет. Я не буду притворяться, что люблю бегать в темноте, — признаётся он. — Но это лучше, чем некоторые другие вещи, которые я делал в пять утра. Фраза должна быть шуткой, но у Дэвида мгновенно вспыхивает воспоминание: не так давно половина телефонных разговоров с Ильёй сводилась к тому, как Шейн вытаскивает его из постели. Или, что хуже, наблюдает, как тот пытается прожить день под тяжестью депрессии и препаратов, делавших мир на пару оттенков темнее. Сегодняшняя утренняя туманность — не это. Но всё равно что-то есть. Илья не тянется к телефону. Не листает ленту. Ни с кем не переписывается. Говорит только с Дэвидом — и то потому, что больше никого рядом нет. — Похоже, ты всех там построил по линеечке, — легко говорит Дэвид. Он знает: не стоит слишком активно дарить похвалу человеку, который привык считать любое хорошее — подготовкой к удару. — Может, сегодня сбежишь с тренировки и пообедаешь со стариком? Он не думает, что сможет держать язык за зубами весь день. Может, это и нечестно, но он надеется, что разговор в коротком промежутке между делами хотя бы даст Шейну и Илье что-то ещё, на чём можно сосредоточиться. — Хотите остаться? — Илья звучит удивлённо. Он делает глоток кофе, затем, решив, что пить можно, залпом осушает ещё три больших глотка. Дэвид борется с желанием поёрзать. Даже наполовину сонный, Илья обладает пугающей способностью смотреть прямо сквозь тебя. — Ну… если это не проблема. Илья сразу машет рукой. — Конечно нет. — Тогда, может, приготовим что-нибудь? — предлагает Дэвид. — Привезём вам с Шейном один из его здоровых обедов. Или тайком подкинем тебе мак? Уголок рта Ильи дёргается. — Он будет злиться. Беспокоится о моей… артиллерии. — Артериях, — поправляет Дэвид. Илья наклоняет голову и кивает. — Да. То есть, хорошо. Да, давайте пообедаем. И вы расскажете нам, что вас беспокоит? Дэвид вздыхает. И без того трудно плохо врать, когда твоя семья не слишком чувствительна к намёкам. А Илью, похоже, вообще невозможно обмануть. Вот и крайний срок. Так или иначе. Он уже собирается ответить, когда Илья вдруг отводит взгляд — и это Дэвиду совсем не нравится. — Вы не обязаны говорить мне, — тихо говорит он. — Но Шейну… да? Он захочет помочь. У Дэвида болезненно сжимается сердце. — Нет ничего такого, что я сказал бы Шейну и не сказал бы тебе, — отвечает он искренне. Улыбка Ильи напоминает ему, насколько же эти мальчишки ещё молоды. — Я приготовлю вам завтрак, — объявляет он.

***

К тому времени, как через час возвращается Шейн, Юна уже проснулась. Илья молча вручает ему отвратительно выглядящий зелёный смузи, принимает ласковый поцелуй в щёку, потом кормит Аню, одновременно отгоняя Шейна в душ. К этому моменту Дэвид уже доедает вторую стопку блинчиков. Какие волшебные слова нужно сказать, чтобы выключить у Ильи режим гостеприимного хозяина, он не знает. Юна получает свою тарелку буквально через минуту после того, как заходит на кухню. Дэвид уже начинает подозревать, что у Ильи в роду были летучие мыши. Он принимает поцелуй от жены, натягивает улыбку в ответ на её вопросительный взгляд и подвигается у островка, чтобы она села рядом. К тому времени, как возвращается Шейн, Илья успевает приготовить еды столько, что хватило бы семье из шести человек. Или двум профессиональным хоккеистам. Каждый раз, когда Дэвиду кажется, что Шейн ест как птичка, он вспоминает, что среди птиц вообще-то были и динозавры. А динозавры ели много. Особенно во время тренировок. Поскольку готовил Илья, Шейн после завтрака берёт на себя уборку. Утро тихое — и усталой голове Дэвида это только на руку. По крайней мере до тех пор, пока Илья, листая телефон от скуки, внезапно не говорит: — Эй, Шейн? Ты знал, что твой самый лучший друг Хейден крутит роман на стороне? Теперь внимательность поселилась в глазах каждого за этим столом. Юна, которая спокойно помогает Дэвиду разгадывать кроссворд, вскидывает голову. — Хейден? — спрашивает Шейн ровным голосом. — Пайк, — подтверждает Илья. Он буквально светится от веселья. — Крутит роман? — Дэвид полностью понимает растерянность Шейна. Если и существует человек, безнадёжно и безоговорочно влюблённый в свою жену, так это Хейден. — Ну так в твиттере пишут. — В твиттере пишут, что у тебя сотня внебрачных детей, — мрачно отвечает Шейн, продолжая мыть посуду. — Семнадцать, если считать по последним данным, — поправляет Илья. — И да. Хочешь узнать, от кого? — Нет. Вообще-то да, думает Дэвид. Похоже, он не так уж устойчив к сплетням, как хотел бы считать. Илья сияет и разворачивает телефон. На фото, похоже, их свадьба. Хейден, явно сильно пьяный, смеётся, морщась, а не менее пьяный Клифф Марлоу целует его буквально в миллиметре от губ. На заднем плане Дэвид отчётливо видит самого Илью — с выражением комического ужаса на лице. — Марлоу же натурал? — спрашивает Шейн, полностью упуская причину, по которой Илья хихикает. — Очень, — протягивает Илья так многозначительно, что Юна поднимает бровь. — Поэтому Света со мной не разговаривает. Она расстроена, что её парень изменяет ей с худшим хоккеистом Канады. — Илья... — Ладно. Скажем… первым с конца. — Илья! Илья отталкивается от столешницы, ускользая из досягаемости. — Я выражу, эм… соболезнования Марли по поводу его вкуса в мужчинах, — объявляет он, яростно тыкая в телефон и зачитывая вслух. — «@haydenpike, поздравляю с тем, что ты стал новым лицом канадской неверности. @itsmarly, в следующий раз выбирай игрока, который умеет пас…» Шейн налетает на него прежде, чем он успевает нажать «отправить». Один длинный шаг — и мощный бросок всем телом, чуть не перевернувший миску с черникой на островке. Илья поднимает телефон над головой, палец зависает над кнопкой публикации. Шейн обхватывает его сзади классическим «медвежьим» захватом, сжимая так, что тот издаёт жалобный звук — который был бы унизительным, если бы Илья вообще когда-нибудь позволял стыду управлять собой. Юна тихо фыркает, прикрывая рот рукой. Их выходки её явно забавляют. Дэвид её понимает. Видеть, как Шейн играет и дурачится с кем-то — то, о чём он когда-то боялся даже мечтать. — Не смей! — предупреждает Шейн низким голосом, совершенно серьёзно. — Ты обещал! Больше никакого хаоса в твиттере! Илья на секунду ловит его руку, освобождает другую и тянется за своей кружкой. — Это не хаос, — говорит он, делая глоток и морщась от горьких остатков. — Это общественно полезное объявление! Юна переглядывается с Дэвидом поверх кружки. Она уже держит телефон наготове, палец завис над кнопкой записи — на случай, если всё сейчас выйдет из-под контроля. Похоже, Илья сознательно троллит половину MLH. — Не хаос, ага, — рычит Шейн, но он улыбается. Расслабленно — и это до сих пор удивляет Дэвида. — Каждый раз, когда ты пишешь Хейдену, Харрис хватается за сердце, а Трой хочет тебя прибить. Голос Ильи становится философским — будто он читает лекцию, отточенную на сотнях интервью. — Харрису полезно движение. Для здоровья. Он бросает на Юну заговорщический взгляд. — А Трою сначала придётся меня поймать. — Ты ужасен, — говорит Шейн. Но он уже смеётся, всё ещё обхватывая Илью сзади и удерживая его на ногах одной только силой воли. Илья с театральным жестом отдаёт телефон — словно передаёт скипетр достойному сопернику. — Ладно. Но тогда ты должен придумать лучший твит. Шейн тут же прижимает телефон под бедром, будто так его можно защитить. — Ты лишён доступа, — говорит он, но всё же открывает экран, удаляет черновик и возвращает телефон. Илья драматически надувает губы, потом наклоняется и громко, мокро чмокает Шейна в щёку. Шейн смотрит на телефон. На Илью. На потолок. — Светлана тебя убьёт, — говорит он. Но глаза у него яркие и весёлые — ни следа прежней тревоги. — Мм, — пожимает плечами Илья. — Спроси её лучше про тот случай с норвежским послом. Вот это была история. А это — ерунда. — У тебя вообще бывают истории без международных скандалов? — спрашивает Юна. — Ни одной интересной, — ухмыляется Илья. Он снова чмокает Шейна в щёку. — Я пойду в душ. Поторопись, а то опоздаем. Шейн отпихивает его и бросается следом, когда тот уже мчится к лестнице. — Это не я нас задерживаю! Дэвид с тоской смотрит на кофемашину, пока Юна мягко растирает ему спину. Утро обещает быть очень долгим.

***

«Canadian Tire Centre» — самый первый хоккейный дворец, куда Дэвид и Юна привели маленького Шейна. Тогда он был ещё совсем ребёнком. И в том, что они возвращаются сюда теперь, есть что-то странно завершённое, почти символическое — особенно если помнить, что Шейн уже успел поставить весь город на уши, не сыграв ни одного матча. Дэвид никогда не любил звук пустой арены до того, как туда начинают запускать зрителей. Здание будто дышит, выжидает. Старые кости этого места жаждут насилия, шума и победы. Пустая чаша стадиона кажется пугающе интимной; эхо здесь глубже и древнее, чем когда трибуны забиты до отказа и наполняют всё пространство живым теплом. Сектора выглядят выше, чем он помнит, круче, суровее; чёрные полосы сидений, словно клавиши пианино, тянутся вниз ко льду. Лёд уже исчерчен следами десятков коньков, исполосован перекрёстными линиями, но всё равно светится под густым, тяжёлым светом ламп. Даже для VIP-зоны безопасность — целая процедура. Металлоискатель. Неловкий штамп на руку. Охранник, явно новенький, с тем самым видом человека, который выучил наизусть таблицу «эскалации угроз», но ни разу в жизни не применял её на практике. Дэвид отдаёт телефон, проходит рамку, и охранник возвращает его, пробормотав: — Хорошего утра, мистер Холландер. Дэвид не уверен, узнал ли тот его из-за Ильи, из-за Шейна — или из-за обоих. Юна исчезает почти сразу. Её словно утягивает магнитом туда, где уже маячит Харрис Дровер и где, судя по всему, в пресс-офисе назревает очередная сложная комбинация из пиара и закулисной дипломатии. Дэвид наблюдает, как она идёт по коридору. Здесь её походка — почти хищная, гораздо заметнее, чем дома. Стоит ей шагнуть в этот туннель — и она превращается в альфа-хищника, мгновенно настраиваясь на энергетическую сеть PR-влияния всей организации. Он позволяет ей заниматься своим делом. Юна счастливее всего, когда одновременно держит в голове двадцать задач, пьёт холодный кофе и одним только взглядом заставляет окружающих мужчин подчиняться. Сам он остаётся в компании четырёх родителей и одной до неловкости растерянной студенточки — девушки одного из защитников Кентавров. Небольшая компания. Кто-то из них явно уже привык к ритму тренировочного дня, кто-то — нет. Наверное, он мог бы завести разговор. Даже подружиться. Но вместо этого он подходит к стеклу, опирается на него предплечьями и смотрит, как начинается разминка. Шейн уже на льду. Он делает то, что делает всегда: растворяется в ритме кругов, низко, легко, с опущенной головой, полностью отключившись от всего. Тренерский штаб разделил его и Илью на две группы — каждый ведёт упражнения на своём конце площадки. Отсюда особенно заметна разница между ними. Шейн — точный и текучий, вырезает повороты так, словно ни разу в жизни не падал. Илья — будто прожигает лёд, словно пытается расколоть его изнутри. Иногда их траектории сходятся так близко, что кажется — они вот-вот столкнутся. Но в последний момент всё распадается на идеальное расхождение: две орбиты, вращающиеся рядом, но никогда не сталкивающиеся. Оба в любой момент знают, где находится другой. Дэвид даже не уверен, осознают ли они сами, что делают это. Когда голос Ильи доносится до трибун, он острый и быстрый — и эффект мгновенный. Кто-то из игроков начинает расправлять плечи, будто красуется перед ним. Кто-то слушает так внимательно, что, кажется, даже задерживает дыхание. У Ильи есть редкий талант: захватывать внимание целой комнаты — или целого катка — одним только идеальным балансом между самоиронией и угрозой. Это представление не меньше, чем тренировка. И Дэвиду кажется, что Илья прекрасно это знает. И даже получает от этого удовольствие. Если у Шейна был долгий путь к капитанству, то Илья, похоже, родился уже в капитанском джерси. Не потому, что он всегда делает всё правильно. А потому, что остальные — даже те, кто тяжелее его на пятнадцать килограммов и играет столько же лет — хотят поступать правильно ради него. Под его вниманием они буквально оживают. Даже когда он поддразнивает их, смех снимает напряжение, как пар из клапана. После нескольких кругов упражнение меняется. Илья отдаёт шайбу, а новичок должен вытолкнуть его из линии броска. Или хотя бы попытаться. Смешно смотреть на этот дисбаланс. Илья огромный. Даже вполсилы он — стихия. Но он играет, как шоумен: использует ровно столько силы, сколько нужно, чтобы заставить мальчишку работать. Несколько ветеранов начинают стучать по стеклу. Когда Илья нарочно падает на лёд, изобразив театральный «нырок», весь каток — даже маленькая группа родителей за стеклом — взрывается смехом. На другом конце площадки Шейн ведёт свою группу. И контраст почти болезненно красив. Шейн не кричит. Ему это не нужно. Каждое упражнение — тихая хореография. Игроки выстраиваются в линию, словно по нотам, ждут лишь лёгкого жеста Шейна. Когда он показывает движение, его коньки скользят так гладко, что на секунду вся тренировка словно замирает. Даже вратарь Хейз перестаёт играть роль и просто смотрит. Каждый раз, закончив комбинацию, Шейн делает паузу — буквально долю секунды — позволяя партнёру забрать славу. В нём нет эго. Никаких хлопков, никаких жестов. Только уважение и следующий игрок. Во время перерыва на воду Шейн лениво скользит вдоль борта. Он замечает Дэвида — и на мгновение, так быстро, что можно и пропустить, улыбается. Настоящей улыбкой. Не публичной. Не той, которая «хорошая игра, пап». Настоящей. Тёплой. Почти личной. Если бы Дэвид не знал лучше, он бы решил, что его сын действительно счастлив. Он переводит взгляд, ищет Илью. Розанов в этот момент перебрасывается колкостями с Будрамом, размахивая руками так, что Дэвиду это напоминает дирижёра, который управляет хаосом. И вдруг, на секунду — одну-единственную — внимание Ильи ускользает от шутки. Его взгляд скользит через весь каток — туда, где Шейн проводит упражнения. Всего лишь вспышка голубых глаз. Короткий взгляд. Но выражение лица Ильи буквально выбивает у Дэвида почву из-под ног. Это не просто восхищение. Первое слово, которое приходит в голову, — поклонение. Но легче назвать это любовью. Такой любовью, которая рождается из абсолютного знания: что в этой стране — возможно, и во всём мире — нет никого, кто катается так. Что если на тебя когда-нибудь должен бежать игрок, а не убегать — ты хочешь, чтобы это был именно он. Видеть это на лице Ильи — открыто, без маски — без сарказма, без показной бравады… Это что-то ломает внутри Дэвида. Он даже не уверен, сколько длится этот момент. Мир будто задерживает дыхание — в стекле, под потолком арены, в стуке коньков и криках тренеров — пока следующий свисток не разрезает тишину. Илья не отводит взгляд. Даже когда перерыв заканчивается. Даже когда шайба снова падает на лёд и игроки с грохотом летят к бортам. Дэвид готов поспорить: каждое движение Ильи, каждый расчёт на льду выстроен вокруг того, что делает Шейн. Он просто не может позволить себе пропустить ни секунды. То, что это взаимно, не столько ранит Дэвида, сколько заставляет его голову немного кружиться. Если их жизнь дальше будет выглядеть именно так, он готов умереть старым, сентиментальным и очень гордым человеком. Первая часть тренировки заканчивается тихой, жестокой серией спринтов. Никто не объявлял её официально. Даже тренер. Но как только последняя шайба звякает о штангу, ветераны и новички сходятся в центре и начинают спринты — бег от линии к линии — просто чтобы проверить, кто выдержит боль. Не соревнование. Испытание гордости. Напоминание, что каждое утро придётся отдавать всё — чтобы хотя бы не отставать от своих звёздных центров. Шейн мог бы выигрывать каждый раз. Но почти весь сет он держится рядом с новичком из Квебека. И только на самом последнем круге опускает плечо и вырывает победу — буквально на лезвие конька. Илья улыбается во весь рот. Вся его попытка выглядеть строгим капитаном рушится под чистым восторгом. Когда утренняя тренировка заканчивается, Дэвид идёт к выходу на лёд, чтобы встретить их. Шейн первым выходит в тоннель, аккуратно натягивая защитные чехлы на коньки перед тем, как ступить на бетон. Илья идёт сразу за ним. Они странная пара — разные, как волк с лисицей. Но в осанке у них одинаковая усталость спортсменов, выжатых до костей, которым уже нечего доказывать до самого обеда. Несколько ребят по пути успевают подколоть их — в основном Шейна. Шейн показывает им средний палец за спиной. И на секунду Дэвид видит эту ухмылку — настоящую, тёплую. Шейн рад снова получать безобидные подколки от товарищей по команде. Илья же только ухмыляется в ответ, явно наслаждаясь вниманием и позируя для всех, кто смотрит. Шейн ждёт его у входа в коридор. Волосы ещё влажные, прилипли ко лбу. Он слышит, как подходит Дэвид. Илья же, при всей своей огромной уверенности, всегда делает одну странную вещь перед входом в коридор: на секунду останавливается. Смотрит в одну сторону. Потом в другую. Как ребёнок, которому мама велела следить за дорогой. Только после этого идёт дальше. Когда он замечает Дэвида, он сразу расслабляется и лениво закидывает руку на шею Шейна, притягивая их ближе друг к другу — так, как делают животные, когда хотят показать, что вы уже часть их стаи. — Пойдём, — тихо говорит он. — Найдём Юну. Потом поедим. Последнее слово звучит с такой серьёзностью, будто от скорости получения еды зависит всё его настроение. Шейн улыбается — тихо и тепло. Дэвид спокойно идёт рядом с ними, позволяя вести себя по длинному, безоконному коридору к зоне игроков. Они почти доходят до двойных дверей службы безопасности, когда появляется девочка. Она стоит в тени у автомата с напитками, скрестив руки на груди. Сначала Дэвид почти не обращает внимания. Это же хоккейная арена. Здесь всегда где-нибудь болтаются дети, которым не положено. Может, ребёнок игрока. Или тренера. Может, ждёт автограф. А может, просто заблудилась. Она маленькая, темноволосая. Но у неё ярко-голубые глаза — такие, которые Дэвид уже научился узнавать так же хорошо, как тёплый, любимый взгляд своей жены и сына. Она могла бы быть кем угодно. Но это не так. Потому что лицо Ильи — ещё секунду назад живое и смеющееся — мгновенно теряет цвет. Так быстро, что Дэвид почти ждёт, что тот сейчас рухнет прямо на месте. — Ирочка?