Право на ошибку: Зона турбулентности

Иру Розанову за все время их отношений Илья и Шейн упоминали всего один раз. Это было много лет назад — еще до того, как Шейн понял, что имеет хоть какое-то право на сердце своего будущего мужа. Тогда он случайно заметил, как Илья листает телефон, разглядывая детские игрушки, и его накрыла дикая паника: а вдруг у Ильи есть ребенок? — Это для моей племянницы, Иры, — рассмеялся тогда Илья. А потом трахнул Шейна так, что все оставшиеся вопросы из его головы просто вылетели. С тех пор Шейн почти не вспоминал про дочь Алексея. Разве что накануне их свадьбы — мельком, когда его качало между облегчением и грустью из-за того, что Илья будет стоять у алтаря без кого-то из своей кровной семьи. Вот и всё. Теперь Шейн об этом жалеет. Он никогда не считал себя устрашающим. Всю жизнь проводит среди спортсменов, и о собственных габаритах вспоминает разве что рядом с мамой или с Роуз. Ну, может, еще когда играет с детьми Хейдена — но те бесстрашные, считают его чем-то вроде лазалки на детской площадке. А когда он рядом с Ильей, это и вовсе не ощущается, хотя они примерно одного роста. Но маленькая девочка, которая сейчас смотрит на них широко раскрытыми, не мигающими глазами… Это, блядь, племянница Ильи. Осознание накрывает Шейна, как если бы его с головой окунули в ледяную купель. Илья падает на колени почти мгновенно — такой удар под дых, что Шейн буквально теряется на месте и делает шаг назад. Девочка стоит у самого входа в тоннель, будто не решаясь переступить границу. Руки обхватывают ребра, словно она пытается удержать себя на месте. Темные волосы обрезаны по линию челюсти, лицо острое, угловатое… скулы, подбородок, глубоко посаженные глаза — точь-в-точь как у её дяди. — Ира… — повторяет Илья, но уже мягче. Так искренне, так открыто и так ласково, что Шейн совсем не удивляется, когда у девочки начинает дрожать подбородок. В ушах у Шейна стоит гул — такой громкий, что он едва различает собственное дыхание, не говоря уже о чем-то вокруг. Мысль крутится только одна, зацикленная: Если она здесь — значит, здесь и Алексей. Он где-то рядом. Где-то здесь. И если он появится, Илья… Шейн на самом деле не знает, что сделает Илья. Но почти уверен, что знает, что сделает он сам. Может, дело в том, что он все еще чувствует между пальцами кудри Ильи и помнит вкус огня у камина в их коттедже. Может, потому что он все еще в полной экипировке, а на льду у него в голове всегда становится чисто и ясно. Но вместо паники его будто отбрасывает назад. — И кто у тебя ассистент? — Ты. Всегда ты. — Пап, — тихо говорит он. — Мне нужно, чтобы ты сходил за нашими вещами из раздевалки. Скажи Буду… блядь, да что угодно скажи. Отец уже уходит, телефон в руке. Шейн делает полшага вперед — готов закрыть, прикрыть, встать между Ильей и Ирой… и, если понадобится, между Ильей и ебучим Алексеем Розановым. Но ничего не происходит. Девочка просто стоит. Словно отлита из свинца. Илья что-то тихо говорит ей по-русски. Даже между словами слышно, насколько мягким стал его голос. Совсем не таким, каким он разговаривает с кем-либо еще. От этого у Шейна сжимается сердце. — Ты меня помнишь? Ира быстро переводит взгляд на Шейна, будто отдергивает руку от горячего, потом снова на Илью. Кивает. — Можно я… — Илья обрывает себя, плечи у него дрожат. — Ты… ты не ранена? Она не отвечает словами. Вместо этого опускает руки. В одной зажат телефон — старенький, потертый, весь в блестящих наклейках, какими Руби и Джейд обклеивают всё подряд, когда им скучно. Ногти у неё обгрызены до мяса. Она сжимает губы и делает шаг к Илье. Потом еще один. На третьем её вдруг качает — и прежде чем Шейн успевает среагировать, она уже у Ильи на руках. — Где твоя мама? — тихо спрашивает Илья, удерживая её. — А папа? Причин опасаться появления Алексея у него, пожалуй, больше, чем у кого-либо — кроме, может быть, самой Иры. Но он ни на секунду не отводит взгляда. Он знает, что Шейн рядом и смотрит туда, куда он сам сейчас не может. — Ирочка… Пчёлка… посмотри на меня. Ира чуть отстраняется, чтобы взглянуть на него. Глаза красные, стеклянные — так, что у Шейна сжимается грудь. Она говорит что-то очень тихо. Лицо Ильи меняется. Сложно. Сразу всё — облегчение, горе и ярость. — Всё хорошо. Мы друзья, да? Теперь она смотрит на Шейна. По-настоящему. И он буквально видит момент, когда она его узнаёт. Глаза у неё чуть расширяются. — Ты… — голос тихий-тихий, а русский Шейна всё еще чертовски плох. — Ты Шейн Холландер. — Ага, — отвечает он, потому что что тут ещё скажешь. — Привет. — Ты вышел замуж за дядю Илью. Это звучит не как вопрос. Или как очень, очень тяжёлый вопрос. — Да. Шейн приседает, чтобы оказаться на уровне её глаз. Ей сколько… на год старше Руби и Джейд? — Ты ранена? Нужен врач? Ира резко качает головой. — Нет. Не врач. Ладно. Хорошо. Это хорошо. Илья осторожно касается её щеки. — Что ты здесь делаешь, Пчёлка? Где твоя мама? Она опускает взгляд в пол, плечи поднимаются почти до ушей. — Дома, — тихо говорит она. Глаза Ильи молниеносно мечутся к Шейну и обратно. — В Москве? Она кивает. — А папа? Пожимает плечами. — На работе. Наверное. — Рабо… Шейн видит, как Илья стремительно прокручивает в голове мысли. Он знает его достаточно хорошо, чтобы угадать пару остановок на этом маршруте, но весь путь — нет. Однако одно ясно: рядом с ней нет ни одного из родителей. Шейн ждёт, что Илья что-нибудь скажет. Но тот словно застрял. И это на него совсем не похоже. Поэтому Шейн вмешивается раньше, чем мозг успевает сообщить, что идея глупая. — Ты одна? Ира смотрит на него. Взгляд у неё странный — пустой, настороженный. Шейн вдруг думает, что такой взгляд — почти такой же этап детства, как научиться ходить. — Только я, да, — говорит она. Это… — Ирочка… — осторожно произносит Илья. — Они знают, что ты здесь? Она смотрит на него, снова начинает дрожать и утыкается лицом ему в плечо. Шейн придвигается ближе, чтобы слегка коснуться его плечом. Он знает, как отчаянно его мужу сейчас хочется закричать. — Ладно, — говорит Илья. Потом переходит на английский и поднимает взгляд на их маму, о существовании которой Шейн на секунду вообще забыл. — Мы отвезем её домой. Встретимся там? Мама делает шаг вперед, неуверенно. — Илья… И замолкает. Потому что, черт, они знают о семье Ильи ровно столько, чтобы понимать — сейчас происходит полный пиздец. Но, возможно, недостаточно, чтобы понять, что именно нужно делать. Честно говоря, Шейн и сам не уверен, что знает. Ира чуть поднимает голову. Говорит так тихо, что Шейну приходится напрягать слух. Даже тогда слова выходят обрывками — быстрые, запинающиеся, перемешанные со сбитым дыханием, будто она бежала километры. Шейн улавливает лишь несколько: устала… одна… не могла найти… Остальное ускользает. Лицо Ильи становится белым. — Что? — слышит Шейн собственный хриплый голос. — Что она сказала? Илья не отвечает. Он смотрит на Иру так, будто она только что сообщила ему о конце света. Может, так и есть. Его пальцы сжимаются на её плечах — и тут же ослабевают, словно он боится причинить ей боль. — Илья, — снова говорит Шейн, уже резче. — Что она сказала? — Она… — голос Ильи ломается. Он прочищает горло. — Она говорит, что убежала из дома. Села на автобус, потом на поезд… потом… Он качает головой, будто сам не может осмыслить слова. — Она добиралась сюда два дня. Одна. Два дня. Одна. Мозг Шейна спотыкается об образ двенадцатилетней девочки, которая сама пересаживается с автобуса на поезд, пересекает границы и каким-то образом добирается до Оттавы, не вызвав ни у кого подозрений. На секунду его накрывает чистый ужас. Господи. Она такая маленькая. Такая юная. И он вообще не знает, сколько она понимает по-английски. С ней могло случиться что угодно. То, что она оказалась здесь, почти наверняка означает, что она даже не знает, где они живут. И это логично — с какой стати Илье давать Алексею свой адрес? Есть причина, по которой этот ублюдок всегда пытался подкараулить брата только в общественных местах. У Шейна кружится голова. Тошнит. И легко было бы остаться в этом ужасе. Черт, было бы почти правильно. Но когда дело касается Ильи, Шейн никогда не умел сбавлять обороты. Ни в любви. Ни в преданности. Ни в страхе. Мир слишком много раз ранил его мужа, чтобы Шейн мог смотреть на что-то без хотя бы крошечного зерна подозрения. Потому что, с одной стороны, Ира Розанова — всего лишь двенадцатилетний ребенок. И, как Илья любит ему напоминать, они живут не в гребаном кино. Двенадцатилетняя русская девочка не может в одиночку пересечь полмира. Даже если она умная. Даже если унаследовала упорство и находчивость Ильи. Ладно, допустим, у неё есть паспорт. Допустим, она смогла сесть на поезд. Может быть, даже каким-то образом пересечь границу. Может быть, она села на самолет — хотя авиакомпаний, которые допускают несовершеннолетних без сопровождения в таком возрасте, единицы. Но всё это упирается в одну простую вещь. Она никак не могла попасть в Канаду без визы. Шейн сейчас сам проходит через бесконечные круги бюрократического ада, пытаясь оформить документы Ильи после их свадьбы. А он — взрослый, известный, богатый человек. Конечно, теоретически она могла спрятаться у кого-нибудь в багажнике. Но это уже звучит слишком дико. Если применять бритву Оккама, самый простой ответ — кто-то привез её в страну. И где-то на шкале всевозможного пиздеца есть точка, где становится ясно: кем бы ни оказался этот «кто-то», ничем хорошим это не закончится. А сердце Ильи — и без того слишком хрупкое — снова разобьется.

***

Если Шейну когда-нибудь понадобится доказательство, что Оттава — это не Монреаль, оно появляется в тот момент, когда в коридоре возникает Вибе, помогая отцу Шейна нести их с Ильёй форму. Они оба отвратительно липкие от пота, но Илья ни за что на свете не выпустит Иру из поля зрения. И уж точно они не собираются тащить ребёнка в раздевалку. Поэтому после небольшой суеты все оказываются в кабинете Вибе, где неловко стягивают с себя форму и защиту — правда, чёрное термобельё, которое они носят под экипировкой, остаётся на месте. Шейн чувствует себя так, будто хочет содрать с себя собственную кожу. Он весь грязный, липкий, мерзкий. Но если нет никакого смысла уговаривать Илью сходить в душ, то тем более нет смысла пытаться сделать это самому. Если он хоть на секунду выпустит мужа из поля зрения — ему кажется, тот просто перестанет дышать. — Я могу дать вам пару дней, — говорит Вибе. Он обращается к Шейну, не к Илье. — Спасибо, — отвечает Шейн. И он почти уверен, что Вибе даже не догадывается, насколько искренни эти слова. Шейн прекрасно помнит, как однажды ему пришлось чуть ли не воевать за возможность пропустить всего одну игру, чтобы побыть дома с Ильёй перед их свадьбой. Тогда всё закончилось только потому, что Шейн нехотя надавил авторитетом. Ему чертовски не нравится быть тем самым мудаком из серии «ты хоть знаешь, кто я?». И он безмерно благодарен Вибе за то, что тот не заставляет его до этого опускаться. Вибе дружески сжимает его плечо. — Скажу парням, чтобы дали вам передышку. Но не знаю, надолго ли их хватит. Скорее всего, ненадолго — сейчас точно меньше, чем раньше, — думает Шейн. Но всё равно кивает. — Пошли, — говорит он, касаясь руки Ильи. Ира закутана в его кожаную куртку — та на ней почти как одеяло. Девочка буквально тонет в ней. — Я подгоню машину. — Мы подъедем следом, — говорит отец Шейна. Лицо у него напряжённое. Илья в таком состоянии точно не сядет за руль, поэтому ключи берёт Шейн. Но он всё равно удивляется, когда его муж со своими длинными ногами забирается на заднее сиденье рядом с Ирой вместо того, чтобы сесть впереди. Они тихо разговаривают всю дорогу. В основном говорит Илья, а Ира просто кивает или качает головой. С пробками им везёт, и через сорок минут они уже подъезжают к дому. Аня гостит у соседей, поэтому, когда они заезжают во двор, их не встречает радостный лай. Ира спит. Свернулась под рукой Ильи и даже не просыпается, когда он бережно берёт её на руки и заносит в дом. Спален у них полдюжины, но Илья укладывает её прямо на диван в гостиной. Наверное, хочет, чтобы она была там, где он может её видеть. Шейн подаёт ему одно из одеял, которые связала их мама, и смотрит, как Илья укрывает девочку. — Она, наверное, просто вымоталась, — тихо говорит Шейн, когда они отходят к кухне. Пространство в доме открытое, много стекла и глянцевых поверхностей — даже отсюда они видят отражение дивана. Но хотя бы немного уединения всё-таки появляется. Как только появляется возможность, Шейн притягивает Илью к себе. Илья почти обмякает в его объятиях. Он слегка покачивает их обоих, и тяжесть его тела ложится на Шейна — тяжесть, не имеющая ничего общего с мышцами. Дыхание Ильи сбивается, цепляется за что-то невидимое — то, что Шейн не может ни увидеть, ни исправить. Он медленно проводит ладонью вдоль его позвоночника, вверх и вниз, считая позвонки сквозь тонкую ткань термобелья, нащупывая места, где скапливается напряжение. — Поговори со мной, — шепчет Шейн у его виска. Губы касаются влажных от пота волос. Он вдыхает знакомый запах — соль, пот и что-то резкое под ними. Илья издаёт звук — наполовину смех, наполовину всхлип. Его пальцы сминают футболку Шейна, костяшки давят в рёбра. Шейн чувствует, как его трясёт. Или, может, это дрожат его собственные руки, которыми он удерживает Илью. — Я не… — начинает Илья и обрывает себя. Голос у него хриплый, сорванный. — Я не могу… Шейн ждёт. Он продолжает медленно водить рукой между его лопатками, круг за кругом, сохраняя спокойный ритм, даже когда его собственный пульс грохочет в ушах. В стеклянных дверцах шкафов отражается диван. Маленькая фигура под одеялом. Ира спит, отвернувшись от них. — Ей двенадцать, — наконец говорит Илья. Слова будто застревают у него в горле. — Двенадцать… и она, блядь, Шейн… она проделала весь этот путь. Одна. Как она вообще… я не понимаю, как она… — Я знаю. — Шейн крепче обнимает его, прижимаясь щекой к его волосам. — Я знаю. — Она не должна… — Илья немного отстраняется, чтобы посмотреть на него. Глаза красные, беспокойные. — Она не должна быть здесь. Не так. Не… — Она в безопасности, — тихо говорит Шейн. Он берёт лицо Ильи в ладони, большим пальцем проводит по его скуле. — С остальным мы разберёмся. Челюсть Ильи дёргается — он пытается проглотить то, что поднимается изнутри. Его пальцы всё ещё сжимают футболку Шейна, будто он боится, что тот исчезнет, если отпустить. — А если… — начинает Илья и резко мотает головой. — Я не знаю, что делать. Я даже толком её не знаю. Она просто ребёнок, и… — Но знает тебя достаточно, чтобы прийти именно к тебе, — мягко говорит Шейн. Он проводит большим пальцем по острой линии скулы Ильи, чувствуя жар его кожи. — Она не пошла никуда ещё. Она пришла сюда. К тебе. Илья снова издаёт тот же звук — сломанный, тихий. — Почему? Шейну кажется почти нелепым объяснять, что он сам пополз бы через полмира на животе, если бы понадобилось — просто зная, что стоит ему добраться до Ильи, и никто больше никогда не сможет причинить ему вред. Он мельком думает, почему их родители так долго едут. Может, они просто дают им немного времени побыть наедине, прежде чем всё вокруг взорвётся. Шейну уже всё равно. Нет ничего из того, что он делает сейчас, чего бы он постеснялся сделать перед всем миром. Но это значит, что если он сейчас облажается — никакой страховки не будет. Поэтому он берёт Илью за подбородок — так же, как Илья всегда делает с ним — и убеждается, что тот смотрит ему прямо в глаза. — Нам нужно позвонить твоему брату. Илья его не отталкивает. Но каким-то образом умудряется выскользнуть из его рук и отступить на несколько шагов так быстро, что Шейна тут же накрывает тошнотой. — Нет, — говорит Илья. Глухо. — Малыш… — Нет! Ты думаешь, она проделала весь этот путь, чтобы я просто отправил её обратно? — Я думаю, что завтра у нас на пороге будет полиция! Она иностранка, Илья. Мы не можем просто держать её здесь без согласия родителей. — Да пошло оно всё! На это и нужны деньги! — глаза Ильи лихорадочно блестят, грудь ходит ходуном. Шейн пересекает расстояние между ними и ловит его дрожащие руки. — Хорошо. Без проблем. Скажи мне, что есть веская причина не отправлять её домой — и мы натравим на это дело всех адвокатов, которых сможем найти. Илья пытается вырваться, но Шейн не отпускает. — Она ребёнок, Шейн! — голос у него срывается. — Дети не пересекают полмира в одиночку просто так! — Я и не спорю. Обещаю. — Шейн прижимается лбом к его лбу. — Я знаю твоего брата и… — Ты нихуя не знаешь о моём брате! Слова ударяют почти физически. У Шейна на глаза наворачиваются слёзы, и лицо Ильи тут же искажается, словно от боли. Он резко притягивает его к себе, пальцы впиваются в спину Шейна так, будто он боится, что тот исчезнет. — Знаю, малыш, — тихо говорит Шейн ему в шею. — Может, ты не рассказываешь мне подробностей… но я всё вижу в твоих глазах. Шейн никогда не умел хорошо читать людей. Он знает это о себе так же точно, как знает, что он левша. Или что пьёт просто чёрный кофе без сахара. Это его ограничение. Он научился с ним жить. Но Илью… Илью он умеет читать. Не потому, что Илья прозрачный. Господи, нет. Илья всю жизнь учился прятаться. Прятать худшие части себя так глубоко, чтобы никто их не увидел. Он в этом мастер. Намного лучше Шейна в умении притворяться. Но Шейн наблюдает за ним уже много лет. Он запомнил каждую мелочь. Каждый крошечный жест. Каждое микродвижение. Он знает разницу между публичной улыбкой Ильи и настоящей. Он знает, что значит, когда Илья внезапно замолкает на полуслове. Когда замирают его руки. Когда взгляд уходит куда-то далеко. Прошлое Ильи — это чёртов каталог травм. Его мать. Его отец. Его тренер. Каждый взрослый в его жизни так или иначе его подвёл. Каждый раз — катастрофически. И каждый новый удар накладывался на предыдущий, пока сердце Ильи едва училось держаться целым. Шейн знает, что Илья делал с собой, пытаясь это исправить. Сбежать. Спрятаться. И Алексей… Шейн знает о нём достаточно. Достаточно, чтобы его жалеть. Достаточно, чтобы его ненавидеть. И достаточно, чтобы ни на секунду не сомневаться: этот человек способен причинить огромный вред. Шейн знает как минимум о двух случаях, когда Алексей пытался загнать брата в угол наедине. И при этом ни разу — ни разу — не дал отпор, когда между ними вставал кто-то третий. Испуганный, — однажды сказал Илья. И хотя Шейн знает о нём не так уж много, слово испуганный будто подводит итог всему. Илья и Алексей Розановы, возможно, родились испуганными. Но Илья — храбрый. А Алексей — трус. — Шейн… Шейн его целует. Потому что иногда слова просто заканчиваются. Когда Илья начинает накручивать себя и катастрофизировать, когда Шейну нужно, чтобы он хотя бы на секунду остановился, просто вдохнул, просто был здесь. Поэтому он целует его крепко, вкладывая в это всё, что не может сказать словами. Илья издаёт тихий, сломанный звук у его губ, и Шейн чувствует, как тот отзывается в его собственной груди. — Если её обижают, — говорит Шейн, когда отстраняется, всё ещё касаясь лбом его лба, — мы её защитим. Чего бы это ни стоило. Дыхание Ильи сбивается. Его пальцы всё ещё скручены в ткани футболки Шейна. — Я доверяю твоим инстинктам, — продолжает Шейн. И он действительно доверяет. Настолько, что это его самого немного пугает. — Если ты думаешь, что ей нужно остаться — значит, она останется. А остальное мы как-нибудь решим. Илья несколько секунд просто смотрит на него. Глаза блестят от слёз, и Шейн чувствует дрожь во всём его теле. Потом лицо Ильи снова меняется — облегчение и страх будто борются друг с другом. — Я не… — Илья сглатывает. — Я не знаю, обижают ли её. Точно не знаю. У Шейна неприятно скручивает желудок. Он даже не уверен, это резкий поворот по сравнению с тем, что Илья говорил секунду назад, или просто другая линия мыслей. — Что? — Она не… — взгляд Ильи уходит мимо плеча Шейна, в сторону гостиной, где Ира всё ещё свернулась под одеялом. — Она меня не боится. Шейну требуется несколько секунд, чтобы понять, что это значит. Когда до него доходит — это ударяет прямо под дых. — Я бы боялся, — тихо говорит Илья. — В её возрасте. Любого взрослого. Особенно того, кого почти не знаю. Его голос ровный, почти будничный. Будто он зачитывает список покупок. У Шейна перехватывает горло. Он почти не может дышать, когда перед глазами встаёт образ маленького Ильи — худого, испуганного, вздрагивающего от каждого, кто пытается к нему приблизиться. Он пытается придумать, как объяснить, что Илья — не тот человек, которого стоит бояться. Но это правда лишь потому, что Шейн его знает. Для остального мира Илья Розанов — чертовски пугающий человек. И с тех пор, как он видел Иру в последний раз, прошло много лет. — Это не значит, что всё в порядке, — наконец выговаривает Шейн. Голос звучит хрипло даже для него самого. — Дети по-разному реагируют. — Я знаю. — Пальцы Ильи немного ослабевают на его футболке. — Что-то не так, я это чувствую, но… Лёша… он… он её боготворит. Он не хороший… мы не… мы… Шейн совсем не готов слушать, как Илья будет перечислять причины, почему сам он — логичный и допустимый объект для насилия со стороны брата, а Ира — нет. По мнению Шейна, Алексей в любом случае заслуживает топора. — Он зависимый, — осторожно начинает Шейн, следя за выражением лица Ильи и пытаясь понять, не пора ли заткнуться. — Если ему тяжело… если он в долгах, если у него проблемы, стресс… если он просто… не справляется… — И что? — голос Ильи резко режет воздух. — Это делает всё нормальным? — Нет. — Шейн качает головой. Чёрт. Здесь нельзя опереться на хоккейную логику. Никаких знакомых схем. И он не имеет права облажаться. — Нет, я не это пытаюсь сказать. Я говорю, что люди, которым… больно… — он ищет слова, лихорадочно пытаясь сформулировать так, чтобы не сделать хуже. — Люди, которые страдают, иногда причиняют боль другим. Даже тем, кого любят. Особенно тем, кого любят. Илья замирает в его руках. — Это не делает их правыми, — продолжает Шейн, заставляя себя говорить дальше, хотя всё внутри орёт: остановись. — Это не делает это простительным. Но иногда… люди, которые причиняют вред, искренне думают, что любят тех, кого ломают. А иногда они просто отбросы, которым место в седьмом круге ада. Но это аргумент, который Илья не готов услышать. И, возможно, не будет готов никогда. Если честно, Шейн почти уверен, что единственный человек, который когда-либо по-настоящему любил Илью, кроме него самого, — это его мама. Илья отстраняется. На этот раз Шейн его отпускает. Он смотрит, как его муж подходит к окну и упирается ладонью в стекло. В отражении дневного света он кажется почти призрачным: плечи сгорблены, голова опущена. — Я оборвал все контакты, — вдруг говорит Илья. Голос пустой. Мёртвый. — После похорон. Я думал… — голос трескается. — Я думал, что помогаю. Что если я перестану быть для него страховочной сеткой, он наконец возьмёт себя в руки. Я, блядь, так устал быть для него просто банковским счётом. О, чёрт. — Илья… — Это я сделал? — Илья резко оборачивается. — Я… я просто отрезал его, и всё покатилось под откос, и… Челюсть Шейна напрягается. Что-то горячее, яростное разворачивается у него в груди. Слова вылетают раньше, чем он успевает их остановить. — Прекрати. Просто, блядь, прекрати. Илья вздрагивает. Оборачивается от окна с широко раскрытыми глазами. — Ты не имеешь права так делать, — говорит Шейн. Его голос жёстче, чем он хотел. Острый, как лезвие. — Ты не имеешь права брать на себя вину за каждую дерьмовую вещь, которая происходит с людьми, которые обращаются с тобой как с мусором. — Шейн… — Нет. — Шейн перебивает его, делая шаг вперёд. Его руки дрожат. Пульс грохочет в горле. — Ты стер его из своей жизни, потому что он был гребаным мудаком. Лицо Ильи становится тем самым — осторожно пустым, будто он собирает себя по кускам. От этого Шейну хочется кричать. — Но если… — Никаких «если». Слова вырываются слишком громко, и Шейн заставляет себя вдохнуть и понизить голос, хотя всё внутри требует орать. — Ты не обязан его чинить. Ты не обязан его спасать. И ты точно не отвечаешь за то, что сейчас происходит. Дыхание Ильи сбивается — это слышно даже через расстояние между ними. — Ты хочешь помочь ей? Хорошо. Мы поможем. Но ты не будешь стоять здесь и убеждать себя, что это твоя вина только потому, что ты впервые в жизни выставил границы человеку, который ломал тебя всю твою жизнь. Повисшая тишина густая, почти вязкая. Шейн слышит собственное тяжёлое дыхание. Видит, как у Ильи ходит горло, как пальцы медленно сжимаются в кулаки. — Она пришла сюда, — наконец говорит Илья. Так тихо, что Шейн едва слышит. — Ко мне. Почему она это сделала, если… Он замолкает и качает головой. Гнев Шейна уходит так же быстро, как появился. Остаётся только пустота и тупая боль. — Что? — Он меня ненавидит, — говорит Илья. Так, будто констатирует факт. Как будто говорит, что небо голубое. — Всегда. Ты думаешь, он говорит дочери обо мне что-нибудь хорошее? Думаешь, она росла на сказках перед сном про своего педика-дядю? Слова ударяют, как кулак. Грудь Шейна сжимается. Ему приходится буквально зафиксировать колени, чтобы не пошатнуться. — Значит, она в отчаянии, — продолжает Илья. В его голосе что-то страшное. Будто сырое мясо. — Чтобы прийти ко мне. Чтобы рискнуть… блядь, всем, чтобы добраться сюда. Значит, ей больше некуда идти. Больше не к кому. Глаза у него влажные, и в них отражается дневной свет. Шейн уже собирается ответить, когда тихий голос разрезает их общее отчаяние. — Он тебя не ненавидит. Они оба резко оборачиваются. Ира сидит на диване, одеяло сбилось у неё на коленях. Глаза красные и опухшие. И у Шейна скручивает все внутренности. Чёрт… Они её разбудили. — Пчёлка… — начинает Илья. Но она качает головой. — Папа всё время говорит о тебе. Голос тихий, и Шейн напрягается, чтобы не пропустить ни одного слова. — Мой младший брат, — говорит она. — Лучший хоккеист в мире. Он смотрит все твои игры. Даже когда мама говорит, что не надо, потому что это делает его слишком… Она делает паузу, подбирая слово. — …расстроенным. Шейн видит, как Илья совсем замирает. Но это уже не напряжённая неподвижность паники. Это что-то другое. Как здание, которое вот-вот рухнет. — У него есть твоя джерси, — продолжает Ира. — Старая. Из Бостона. Она смотрит на Илью своими невозможными голубыми глазами. — Он держит её в шкафу. Иногда я видела, что он просто… держал её в руках. — Ирочка… — голос Ильи ломается на её имени. — Он гордится тобой, — говорит она. И в том, как она поднимает подбородок, есть почти упрямство. — Он рассказывает всем. Кто готов слушать. Мой младший брат — звезда. Мой младший брат, который… Она резко замолкает и начинает нервно кусать губу. Смотрит на Илью. Потом на Шейна. Потом на свои руки. Шейна накрывает волной стыда. Горячей, липкой. Они её разбудили. Они орали друг на друга, как идиоты. А ей двенадцать лет. Она измотана, напугана — и проснулась от их ругани. Илья издаёт звук, которого Шейн никогда раньше не слышал. Что-то между всхлипом и резким вдохом. Потом он двигается. Несколько длинных шагов через комнату — и он уже на коленях перед диваном. Руки поднимаются, будто он хочет её обнять. Но останавливаются на полпути. Повисают в воздухе. Потом он осторожно кладёт их на край дивана — так, чтобы не загонять её в ловушку. — Пчёлка, — аккуратно говорит Илья. Шейн слышит, сколько усилия стоит ему удерживать голос ровным. — Почему ты здесь? Она отвечает не сразу. Её взгляд уходит к окну. К деревьям за стеклом. Шейн ловит себя на мысли: интересно, с чем она это сравнивает. — Можно я останусь? — вместо ответа спрашивает она. Голос у неё совсем маленький. — Хотя бы ненадолго? Плечи Ильи вздрагивают. — Конечно. Да. Столько, сколько нужно. — Но мне нужно… — она сглатывает. — Вам нужно позвонить маме. Шейн внимательно смотрит на лицо Ильи. Там происходит что-то сложное. Что-то, чего он не может до конца прочитать. — Она знает, где ты? — мягко спрашивает Шейн. Может, именно она помогла Ире добраться сюда? Ира качает головой. — Я сказала, что ночую у подруги. Наверное, она уже волнуется. Наверное. Слово неприятно ложится в груди Шейна, но он не давит. — Я могу ей позвонить, — говорит Илья. — Просто сказать, что ты в безопасности. Больше ничего. Его голос становится мягче, почти шёпотом. — Я защищу тебя. Как скажешь. Но решать тебе. Шейн видит, как глаза Иры наполняются слезами. Как дрожит подбородок. В этот момент она так похожа на Илью — те же острые линии лица, те же чувства, едва удерживаемые внутри. — Она будет злиться, — шепчет Ира. — Я не позволю ей злиться, — обещает Илья. Шейн смотрит, как её пальцы крутят край одеяла — точно такой же нервный жест, который он тысячу раз видел у Ильи. Её глаза прикованы к лицу дяди, будто она ищет там что-то. — Ты… — она запинается. — Если мне придётся вернуться… ты поедешь со мной? Слова падают между ними, как граната. Тело Шейна мгновенно холодеет. Каждая мышца сжимается в инстинктивном, животном страхе. Нет. Блядь, нет. Ни за что. Но Илья не отвечает. Он не говорит нет.