Право на ошибку: Зона турбулентности

Если бы пять лет назад кто-нибудь спросил Дэвида, может ли он представить себя на парковке аэропорта — да ещё и на почти подпольной встрече с русскими лучшими друзьями своего зятя и капитаном Бостона — он бы ответил. И ответ был бы довольно предсказуемым. Громкое, уверенное: — Нет. И всё же вот они. Звонок Светланы настигает в момент, который ощущается почти как божественное вмешательство, и теперь Дэвид забирает всех из аэропорта, одновременно размышляя, как, чёрт возьми, они собираются запихнуть в заднее сиденье длиннющие ноги Клиффа и Саши. Юна на него в ярости. Не громкой, не взрывной — нет. Это тихая ярость. Та самая, которая появляется, когда ты прекрасно понимаешь, почему человек что-то сделал… или, в случае Дэвида, не сделал… и всё равно продолжаешь злиться. Здесь она ничего не скажет. Не при людях. Но когда они останутся наедине — Дэвид почти уверен, ему придётся выслушать всё. Клифф Марлоу подходит к ним с четырьмя стаканами кофе. Сначала раздаёт Юне и Светлане, потом протягивает один Дэвиду. Ещё один держит для Саши, который трусцой подбегает к ним, на ходу убирая телефон в карман. Он кивает в знак благодарности и делает долгий глоток. Дэвид с завистью смотрит на него — он сам никогда не понимал, как люди могут пить кофе таким горячим, не дав ему хотя бы немного остыть. — Николай не видел его уже несколько месяцев, — говорит Саша, отпивая ещё. Светлана задумывается. Остальные молчат. Потому что Николай — это бывший дилер Саши в Москве. — Это… хорошо, да? — наконец осторожно говорит Клифф. — Может, он завязал? — Может, — Саша выглядит скептически. — Сильно сомневаюсь. В начале карьеры Шейна был период, когда Дэвид много думал о тёмной стороне профессионального спорта. Шейн всегда был слишком дисциплинированным, слишком собранным, слишком одержимым целью — и Дэвид переживал в основном из-за обезболивающих и препаратов для повышения выносливости, а не из-за наркотиков. На мальчишку давило слишком многое. Ожидания. Давление. И всё это — в спорте, который буквально ломает тело. Сейчас он волнуется уже меньше. Насколько Дэвид знает, Шейн ни разу в жизни не принимал ничего сильнее редкой рюмки на вечеринке. И всё равно… в этом разговоре он чувствует себя совершенно не в своей тарелке. — Ну… вы же справились, — говорит Клифф, стараясь звучать ободряюще. — Рози справился. — Лёля никогда не был зависимым, — язвительно отвечает Саша. — Он мог иногда баловаться летом, но когда переехал в Америку — всё стало иначе. Клифф качает головой. — Обожаю, что вы думаете, будто то, что я бросил кокаин в семнадцать, должно меня утешить, — бормочет он. По выражению его лица Дэвид понимает — он чувствует ровно ту же боль. — Давайте сосредоточимся, — вмешивается Юна, вытаскивая их из мрачных спиралей мыслей. — Какой у нас план? Саша и Светлана переглядываются. — Я снял номер в отеле, — говорит Саша. — Светик позвонит, когда я понадоблюсь. Дэвид моргает. Он что — прилетел через полмира и не поедет с ними? Его недоумение, видимо, слишком очевидно, потому что Саша мрачно усмехается. — Если я заявлюсь к вашему сыну домой посреди всего этого, он меня убьёт. А Лёля поможет спрятать тело. Дэвид переминается с ноги на ногу. Холодный бетон парковки пробирается сквозь подошвы ботинок. Насколько он помнил, у парней всё было нормально. Они прекрасно ладили. Он даже не уверен, хочет ли знать, что именно поставило Шейна в такую позицию. Саша ему нравится — со всеми его острыми углами характера. Интересно, изменится ли это. — О да, — кивает Клифф, сдувая пар с кофе. — Саша у нас как тактическая ядерная бомба. — Я напоминаю Сергею, что когда-то он меня всё-таки любил, — Саша постукивает пальцами по стакану. — Пока что он помогает. — Твой отец? — спрашивает Юна у Светланы. Та кивает. Её шарф треплет ветер. — Он знает очень многих людей. Если узнает что-то об Алексее — скажет нам. Дэвид сжимает пальцами переносицу. Разговоры о наркодилерах уже не несли в себе ничего хорошего. Но российские министры? Господи Иисусе. Он смотрит, как над парковкой взлетает самолёт, и невольно думает, когда именно жизнь его сына — да и всех их — стала настолько запутанной. Он любит Илью. Обожает этого мальчишку. И ни за что на свете не хотел бы изменить ни его, ни ту любовь, которую обрел с ним Шейн. Но, господи… Разве в Монреале не было нормальных парней? Или у Шейна просто очень… специфический вкус? Такой, который идёт в комплекте с геополитическими проблемами. — И ты поговоришь с Ирой? — напоминает Юна. Светлана убирает за ухо выбившуюся прядь. — Да. Я плохо её знаю, но она хотя бы знает меня. — Просто уточню… — осторожно говорит Клифф. — Мы же не собираемся допрашивать двенадцатилетнюю девочку, да? Светлана и Саша переглядываются. У Дэвида неприятно сжимается желудок. — Нет, — твёрдо говорит он, ставя стакан кофе на капот машины чуть сильнее, чем нужно. — Аккуратно, — мягко добавляет Юна, касаясь его руки. — Очень аккуратно, — кивает Светлана. Её улыбка не касается глаз. Когда они говорят это, Дэвид почему-то представляет винтовые тиски для пальцев. Он глубоко вдыхает холодный воздух. Ладно. Нет. Он драматизирует. Наверняка. Но будет… интересно наблюдать, как врождённая мягкость и потребность заботиться — которые он прекрасно знает и у Светланы, и у собственной жены — столкнутся с их же готовностью разорвать кого угодно, если появится хоть малейший намёк на угрозу Илье. — Отлично, — кивает Клифф, закидывая на плечо сумки — свою и Светланы. — Значит, все не скатится в кромешный пиздец.

***

Шейн ждёт их прямо у двери. Судя по выражению лица, он ожидал только Дэвида и Юну. Появление Светланы и Клиффа он встречает медленным морганием — тем самым, которое говорит Дэвиду: его лимит на сюрпризы уже давно исчерпан. Он просто протягивает руку. — Ключи. Даже не здороваясь. В другой руке у него небольшой пакет из продуктового. Внутри Дэвид замечает несколько связок ключей… и, кажется, российский паспорт Ильи. Озадаченный, он протягивает свои автомобильные ключи. — Он на кухне, — бурчит Шейн. Ключи исчезают в пакете, и он уже уходит по коридору. Дэвид и Юна переглядываются. Юна, Светлана и Клифф направляются на кухню. Дэвид идёт за сыном. Они заходят в кабинет. Шейн останавливается у шкафа, где стоит сейф. Он приседает перед ним и снимает очки, которые висели на вороте его футболки. Надевает их тем самым рассеянным движением, которое Дэвид узнаёт сразу: автопилот. Тело работает само, пока мозг перегружен. Сейф тихо пищит, открываясь. Шейн не смотрит на Дэвида, пока набирает новый код. Челюсть у него так сжата, что на шее дёргается мышца. — Шейн, — осторожно говорит Дэвид. — Ты в порядке? Пальцы сына на секунду замирают над клавиатурой. Потом продолжают. — Да. Он не в порядке. Это видно по жёстким плечам. По тому, как его руки движутся чуть быстрее обычного. Иногда с Шейном такое случается — будто если он замедлится хоть на секунду, всё внутри просто развалится. — Сынок… — Я меняю все замки, — отрывисто говорит Шейн. — Перепрограммирую сейф. Код ворот. Всё. Он бросает пакет с ключами внутрь сейфа. Следом кладёт паспорт Ильи. — Теперь никто не войдёт и не выйдет без моего ведома. Это звучит как угроза. И Дэвид вдруг понимает — его сын готовится к осаде. Он уже мысленно прошёлся по дому, отметил все точки входа, все уязвимости — и теперь методично закрывает их одну за другой. — Илья знает, что ты это делаешь? — осторожно спрашивает Дэвид. Шейн издаёт короткий, горький смешок. — Он не сказал «нет». Это… совсем не успокаивает Дэвида. Наоборот. Если уж на то пошло — это подтверждает его худшие опасения: они оба считают ситуацию достаточно опасной для полной изоляции дома. Шейн закрывает сейф. Дважды проверяет новый код. Потом снимает очки. И наконец смотрит на отца. Глаза красные, стеклянные. В них что-то преследующее. От этого у Дэвида болезненно сжимается грудь. — Скажи мне, что я веду себя как мудак, — говорит Шейн. — Скажи, что это просто… я опять перегибаю, что-то упускаю, что я не… — Шейн… — Ей двенадцать. Слова падают тяжело. — И она перелетела — или как, блядь, она сюда добралась — через весь мир одна. Дэвид слышит в его голосе мольбу. Почти отчаянную. Шейн хочет, чтобы кто-то сказал ему, что он ошибается. Что его подозрительный, параноидальный мозг снова работает против него. Что он видит угрозы там, где их нет. Дэвиду хочется дать ему это. Боже, как же хочется. Хочется сказать Шейну, что тот накручивает себя, что не везде заговор, что иногда дети просто сбегают из дома — и всё действительно ровно так, как выглядит. Но он не может. — Не думаю, что ты ведёшь себя неразумно, — медленно говорит Дэвид, наблюдая, как лицо Шейна словно ломается изнутри. — Двенадцатилетняя девочка не может добраться из России до Канады без чьей-то помощи. Это просто… так не работает. У Шейна сбивается дыхание. Его руки взлетают к лицу; пальцы вдавливаются в глаза, будто он может остановить слёзы одним лишь усилием воли. — Блядь, — выдыхает он. — Блядь, я знаю. Я это понимаю. Но Илья… Шейн опускает руки. Глаза у него влажные, но ни одна слеза так и не скатилась. — Он не отпускает её от себя ни на шаг. Он… — Шейн делает беспомощный жест рукой. — Он в ужасе, пап. И я не знаю, потому ли, что думает — ей угрожает опасность, или потому, что знает это наверняка… или потому, что боится того, что будет значить, если это не так. Живот Дэвида сжимается. — Ты думаешь, её кто-то прислал, — произносит он. Это не вопрос. Это то, что думает Светлана. А Светлана знает Алексея лучше всех — кроме, разве что, самого Ильи. — Я не знаю, — голос Шейна надламывается. — Я хочу… я хочу… Он обрывается, тяжело сглатывает. — Я хочу, чтобы Илья оказался прав. Чтобы она приехала сюда, потому что ей нужен был именно он. — Но? — Но она как-то попала в страну. — Челюсть Шейна каменеет. — Почему сейчас? Почему не позвонить сначала, не написать, не связаться… зачем отправлять ребёнка через весь чёртов мир? У Дэвида нет ответа. Любое объяснение, которое приходит ему в голову, кажется неправильным — либо слишком невинным, либо слишком зловещим. — Скажи, что я ошибаюсь, — снова говорит Шейн, и теперь это уже точно мольба. — Скажи, что я просто параноик. Его глаза всё время срываются к дверному проёму, и Дэвид видит, как нарастает та тревога, с которой Шейн живёт всю жизнь. Он умеет выводить сына из таких состояний, умеет заземлять его, возвращать в реальность — и знает, что прежде чем делать что-то ещё, есть один способ, который стоит попробовать. — Пойдём, — мягко говорит он, кладя ладонь на локоть Шейна и ведя его через дом на кухню. Как он и ожидал: в ту же секунду, когда взгляд Шейна падает на Илью, часть напряжения сползает с его плеч. Дэвид никогда не сможет толком объяснить это человеку, который не видел их вместе. Илье даже не нужно к нему прикасаться. Он стоит у плиты. Одна рука сжимает деревянную ложку, другая упирается в край столешницы. Он слушает, как Клифф что-то объясняет про воду для пасты. Когда они входят, Илья даже не оборачивается. Вообще никак не реагирует. Но Шейн останавливается. Просто замирает на полушаге — будто врезался в невидимую стену. Дыхание выравнивается. Рваная, паническая резкость сглаживается, становится глубже, спокойнее. Напряжение в челюсти постепенно отпускает, и Дэвид видит, как плечи сына опускаются — из той напряжённой высоты возле ушей обратно на своё место. Илья по-прежнему не смотрит на него. Он кивает на слова Клиффа, машет ложкой так, что брызги соуса разлетаются по воздуху. Но в его неподвижности есть что-то, что Дэвид уже научился узнавать за эти месяцы наблюдений. Осознание. Как будто всё тело Ильи настроено на частоту Шейна. Он отслеживает его — даже не видя. Это почти поразительно: насколько Илья выстраивает свою орбиту вокруг Шейна, даже не пытаясь. Дэвид не уверен, понимает ли Илья, что делает это, или всё уже стало инстинктом — как будто нервная система Шейна просто распознаёт безопасность в форме собственного мужа. Шейн делает вдох. Потом ещё один. Его пальцы медленно разжимаются из кулаков. — Как там ситуация? — спрашивает он. Голос хриплый, но уже ровный. Илья наконец бросает взгляд через плечо. Его глаза находят лицо Шейна, задерживаются на секунду, потом скользят вниз — к его рукам — и обратно. Дэвид видит, как между ними что-то проходит. Без слов. Абсолютно. — Мы держим ловушку в нейтральной зоне, — осторожно говорит Илья. Его взгляд на мгновение уходит к Клиффу, который демонстративно сосредотачивается на кастрюле. — Оборонительное построение. Закрываем слот. Шейн медленно кивает. Он подходит ближе — не касаясь, просто остаётся на расстоянии вытянутой руки. — Центр держит линию? — Да. Крепко. Без разрывов. Илья снова поворачивается к плите, но свободная рука медленно скользит по столешнице между ними, ладонью вниз. — Форчекинг… агрессивный. Но ожидаемый. — Нейтральная зона? — Забита. Льда не видно. — Поддержка на позициях? — Все четыре угла перекрыты. Костяшки пальцев Ильи белеют на ручке ложки. — Ассистент капитана держит перехват. Крайние чистые. Мозг Дэвида догоняет разговор на секунду позже. Они не говорят о хоккее. То есть — говорят. Но на самом деле — нет. — Как вратарь? — тихо спрашивает Шейн. Илья колеблется. Ложка замирает в соусе. — Шатается, — признаётся он. Тогда рука Шейна двигается. Скользит по столешнице, пока его мизинец не цепляется за мизинец Ильи. Прикосновение почти неощутимое. Но всё тело Ильи откликается на него — жёсткая линия позвоночника смягчается. — Какой розыгрыш? Илья долго молчит. Он помешивает соус движениями чуть более нарочитыми, чем нужно. — Ей нужно поесть, — тихо говорит он. — А потом… я позвоню Лёше. Дэвид смотрит через кухонный проём в гостиную. Там отражаются Светлана и Юна, сидящие по обе стороны маленькой Иры. — Я могу закончить здесь, — предлагает Клифф. — Идите разыгрывайте свою комбинацию. — Я до сих пор не понимаю, почему ты здесь, — говорит Илья с заметным раздражением. — Я же сказал, — пожимает плечами Клифф. — У меня типа… рози-чуйка. Волосы на руках дыбом, щекотка за яйцами... — С тобой что-то определенно не так, — говорит Илья. Но смотрит он вовсе не на Клиффа. Взгляд короткий. Меньше секунды. Но Дэвид чувствует его — как удар кулаком в грудину. Илья тут же отводит глаза. Молча протягивает ложку Клиффу. — Давай, — тихо говорит Клифф, принимая её и становясь у плиты. — Я справлюсь. Илья кивает. Он вытирает руки кухонным полотенцем, складывает его аккуратнее, чем требуется, кладёт на столешницу. Потом проходит мимо Дэвида в сторону гостиной — плечо задевает руку Шейна. Шейн тут же шагает рядом. Как планета, втянутая в орбиту. Дэвид остаётся стоять на кухне, неподвижный, с бешено колотящимся сердцем. Он смотрит, как Илья опускается на корточки перед диваном, где Ира сидит между Юной и Светланой. Его голос становится мягким, говорит по-русски, и лицо девочки поднимается к нему — как цветок к солнцу. — Пчёлка, — тихо говорит Илья, и даже отсюда Дэвид слышит в этом слове нежность. — Еда скоро будет. Ты голодна? Ира кивает. Маленько. Неуверенно. — Хорошо. Да, немножко... Илья на мгновение касается её колена, затем выпрямляется. — Мне нужно позвонить твоему папе. Света посидит с тобой, — он смотрит на Светлану. — Пока я поговорю с ним. Ладно? Ира переводит взгляд с одного на другого. Потом снова кивает. Илья выпрямляется. Его рука тянется к телефону. Он замирает на секунду — пальцы зависают у кармана — потом смотрит на Шейна. — Ты…? — Да, — отвечает Шейн прежде, чем он успевает договорить. — Я здесь. Дэвид наблюдает, как Илья достаёт телефон. Руки у него ровные. И почему-то от этого становится только хуже. Будто он уже проходил через подобное. Будто заранее закалил себя против чего-то, что должно было бы его сломать. Он пролистывает контакты. Дэвид видит момент, когда Илья находит нужное имя. Три секунды он просто смотрит на экран. Потом большой палец нажимает. Он включает громкую связь. Дэвид не уверен, специально ли это — или у Ильи слишком дрожат руки, чтобы держать телефон у уха. Гудок. Ещё один. На третьем — кто-то отвечает. — Это… интересно. Странно? — бормочет Дэвид почти беззвучно. — Значит, на звонки жены он не отвечает… а от отвергнутого брата трубку берёт? — Илюша? — голос в трубке хриплый, удивлённый. Русский у Дэвида на неплохом уровне для канадца. Он честно бьётся с его шестью падежами и тремя родами, но простые разговоры понимать умеет. И очень надеется, что сумеет разобраться и в этом. Челюсть Ильи напрягается. — Лёша. На том конце пауза. Фоновый шум… кажется, машины, или телевизор. — Зачем ты звонишь? — спрашивает Алексей. И в его голосе звучит настоящая тревога. — Ирочка, — говорит Илья. Тон у него ровный. Тот самый голос, которым он отвечает журналистам после матчей, когда не собирается выдавать ни единой лишней детали. — Я звоню насчёт Ирочки. — Ирочки? — теперь в голосе растерянность. — Что с ней? — Она здесь. Со мной. Тишина после этих слов становится такой плотной, что Дэвид слышит собственное сердцебиение. — Что значит «со мной»? — голос Алексея меняется, сжимается. — Где это — «здесь»? — Оттава. Костяшки пальцев Ильи белеют вокруг телефона. — Она прилетела сегодня утром. Она в безопасности. — Оттава… — медленно повторяет Алексей, будто само слово не укладывается у него в голове. — Как… как, блядь, она оказалась в Оттаве? — Я не знаю. Взгляд Ильи скользит к Ире, которая смотрит на него своими слишком широко раскрытыми глазами. — Я надеялся, что ты мне это объяснишь. — Дай ей трубку. — Нет. Одно короткое слово падает в комнату как выстрел. Дэвид видит, как Шейн переносит вес тела и делает полшага ближе к Илье. — Илюша… — Она измотана, — перебивает его Илья. Голос всё такой же спокойный, ровный. Но под этим спокойствием — сталь. — Ей нужно поесть. Отдохнуть. Когда она будет готова, я спрошу, хочет ли она поговорить с тобой. — Ты спросишь?! — голос Алексея резко взлетает. — Она моя дочь! Лицо Ильи за время разговора каменеет всё сильнее. Теперь он — камень. Но смотрит он только на Иру. И очевидно: именно она единственная причина, по которой он ещё держит язык за зубами. — Ты даже не знал, что она пропала. — Я в командировке! — резко бросает Алексей. Дэвид не знает этого слова, но смысл угадывается по интонации. — Откуда я должен был знать? — Поговори со своей женой. Я перезвоню позже. — Илюша! Илья сбрасывает звонок. И наступившая тишина эхом расползается по комнате. — Прости… Голос Иры такой тихий, что почти растворяется в воздухе между ними. Она смотрит на Илью своими огромными голубыми глазами, и в её выражении есть что-то, от чего у Дэвида болезненно сжимается грудь. Не страх. Скорее… вина. — Прости, дядя Илья. Илья пересекает комнату тремя быстрыми шагами и опускается на колени перед диваном. Его руки зависают возле плеч девочки, так и не касаясь — будто он боится её спугнуть. — Нет. Нет, — тихо говорит он. — Пчёлка, нет. Тебе не за что извиняться. — Но папа звучал сердитым… — Твой папа всегда сердится на меня, — отвечает Илья. В голосе проскальзывает что-то болезненно обнажённое. Он тут же смягчает тон и наконец кладёт ладонь ей на колено. — Это не твоя вина. Никогда. Подбородок Иры дрожит. Она вгрызается в нижнюю губу так сильно, что Дэвид начинает опасаться, что она её прокусит. — У вас всё… нормально? — осторожно спрашивает Илья. — Дома? С мамой и папой? Ира быстро, почти судорожно кивает. — Да. Всё нормально. Папа просто… Она делает жест, который Дэвид не до конца понимает. — Он часто уезжает. По работе. — Уезжает, — повторяет Илья. Его челюсть работает, будто он сжимает зубы. — Насколько часто? — Не знаю. Взгляд Иры падает на её руки. — Мама говорит, у него важные дела. Что он много работает ради нас. Дэвид ловит короткий взгляд, которым обмениваются Илья и Шейн. Секунда. Но в ней сказано всё, чего ни один из них не хочет произносить вслух. — А мама? — мягко продолжает Илья. — Она… она хорошо к тебе относится? — Да. Голос Иры становится твёрже. — Мама хорошая. Просто… Слова обрываются. Она начинает теребить край пледа, пальцы мнут ткань — и это движение вдруг болезненно напоминает Дэвиду Илью, когда тот нервничает. — Она волнуется. Из-за папы. Из-за денег. Температура в комнате словно падает градусов на десять. Рука Шейна находит плечо Ильи и сжимает его крепко. — Ладно, — наконец говорит Илья. Голос у него ровный, но Дэвид видит, как дрожат его пальцы. — Ладно. Всё… всё нормально, Пчёлка. Тебе нужно позвонить маме. Сказать ей, что ты в безопасности. Ира несчастно кивает. Илья протягивает ей телефон. Дэвид смотрит, как дрожат её пальцы, когда она берёт его. Телефон кажется огромным в её маленьких ладонях. Она долго смотрит на экран, потом начинает листать контакты, пока не находит нужный. Нажимает вызов. Включает громкую связь. Гудок. И почти сразу женский голос отвечает: — Ирочка? Малышка? — Мама… Голос Иры ломается. — Ирочка! — голос женщины мгновенно взлетает. — Ёшкин кот, где ты? Тебя все ищут! Ты хоть представляешь, как мы переживаем? — Прости… Глаза Иры наполняются слезами. — Прости, мама. Я в порядке. Я с дядей Ильёй и Светой. Пауза. Дэвид слышит на том конце быстрое, неровное дыхание. — Илюша, — повторяет женщина. — В Оттаве? — Да. — Как ты… — Катя обрывается. Потом начинает снова. — Света там? Всё тело Дэвида холодеет. Он видит, как выражение лица Светланы напрягается, когда она подходит ближе к дивану. — Да, — говорит Ира. — Она здесь. — Можно мне поговорить с ней? Пожалуйста? Светлана берёт телефон. На Илью она даже не смотрит. — Катя. — Ты, блядь, мне соврала? — срывается голос на том конце. — Я звонила тебе, умоляла о помощи — а ты знала, где она? Дэвид замечает, как дрожь в руках Ильи вдруг полностью исчезает. — Нет, — говорит Светлана. Её голос острый, как осколок стекла. — Я не знала. Клянусь тебе, я не знала. — Тогда как... — Она появилась сегодня утром на арене, — перебивает Светлана. — Одна. На том конце снова слышно рваное дыхание. — С ней всё хорошо? — спрашивает Катя. — Она не ранена? — С ней всё в порядке. Устала. Голодная. Но в порядке. — Слава богу… Облегчение в голосе Кати почти осязаемо. — Спасибо. Спасибо… — Ты говорила с Лёшей? — Нет. Нет, он мне не отвечает. Полиция… они… они не воспринимают это всерьёз и... — Всё в порядке... — Это Илюша сделал? — вдруг резко спрашивает Катя. — Он, блядь, помог моей дочери сбежать из страны? Ира резко тянется за телефоном. — Мама, перестань! Её голос взлетает, полный паники. — Мне никто не помогал. Я сама это сделала. Ложь настолько очевидна, что Дэвид ощущает её почти физически — как перекос в самом воздухе между ними. Неправильность, от которой будто сводит зубы. Он видит, как костяшки пальцев Иры белеют вокруг телефона. Видит, как её глаза мечутся к Илье — и тут же ускользают прочь. — Ты сделала это сама, — медленно повторяет Катя. И в её голосе недоверие звучит слишком явно. — Да. Подбородок Иры упрямо поднимается. — Я копила деньги. Купила билеты. Я… Она тяжело сглатывает. — Мне пора, мама. Я позвоню позже. — Солнышко, подожди... Но Ира уже сбросила звонок. Она протягивает телефон Илье дрожащей рукой — и в ту секунду, когда он берёт его, она ломается. Слёзы обрушиваются мгновенно и тихо. Всё её маленькое тело трясётся от усилия сдержать их. Илья тут же притягивает её к себе, прижимает, укладывая её голову себе под подбородок. — Тш-ш, Пчёлка… всё хорошо. Всё хорошо. Ты в безопасности. Ты в безопасности. Дэвид смотрит, как Илья мягко укачивает её, ладонью закрывая затылок. Его голос низкий, успокаивающий — непрерывная цепочка русских слов, смысл которых Дэвиду не нужен, чтобы понять их назначение. Это утешение. Тот же тон, каким Юна говорила с Шейном, когда он в детстве просыпался от кошмаров, задыхаясь от крика. Та же мягкая ритмика, в которую сам Дэвид срывался, когда его сын проваливался в панические приступы. Глаза Ильи закрыты. Щека прижата к макушке Иры. И на мгновение Дэвиду кажется — вот и всё. Испуганный ребёнок. Оберегающий дядя. Семейная катастрофа, через которую они просто пройдут вместе. Но потом Илья открывает глаза. Первой он находит Светлану. Она стоит у дивана, застывшая, всё ещё сжимая телефон в руке. Дэвид видит, как взгляд Ильи меняется. Становится острым, сосредоточенным — тем самым, каким он смотрит на лёд, когда читает игру на три хода вперёд. Его рука продолжает машинально гладить волосы Иры, утешение идёт по инерции. Но всё остальное в нём замирает. Совсем. — Катя звонила тебе, — говорит Илья по-английски. Это не вопрос. Констатация. Лицо Светланы на мгновение меняется — сложное, тяжелое. — Илюша... — Когда? Голос плоский. Пустой. От этой пустоты у Дэвида холодеет живот. — Когда она позвонила? — Вчера. Пальцы Светланы сильнее сжимают телефон. — Она была в панике. Ира пропала, и ей нужен был твой номер. — И ты мне не сказала. По-прежнему ровно. По-прежнему пусто. Рука Ильи продолжает гладить волосы Иры — спокойно, механически. — Ты знала, что моя племянница пропала. И ты мне не сказала. — Да. — Почему? Губы Светланы сжимаются. Дэвид видит момент, когда она решает говорить честно — плечи расправляются, подбородок чуть поднимается. — Ты знаешь почему. Грудь Дэвида болезненно сжимается. Он знает, куда всё это идёт. Знает с той же ясностью, с какой знал, что Шейн придумает протоколы изоляции. Что Илья попытается всё исправить сам. Что эта ситуация взорвётся у них в руках. Взгляд Ильи сдвигается. Скользит мимо Светланы. Мимо Юны. И останавливается на Дэвиде. Осознание приходит мгновенно. Дэвид буквально видит, как это происходит — как Илья складывает картину. Катя звонила Светлане. Светлана звонила кому-то. Кому-то, кто сообщил бы Илье… если бы решил, что это правильно. Но не сообщил. — Она звонила вам. Голос Ильи всё тот же. Тот самый страшный, плоский. — Илья… — Дэвид обрывается. Он не знает, чем закончить эту фразу. Не знает, что сказать. — Поэтому мой муж прячет мой паспорт? — тем же ровным голосом спрашивает Илья. Шейн моргает, искренне сбитый с толку. — Что? И Дэвид в прямом смысле видит, как Илья пытается понять. Пытается решить — скрывали ли они это от него все.