Право на ошибку: Зона турбулентности

Мозг Шейна словно спотыкается где-то между словом «паспорт» и выражением лица Ильи. Он явно что-то упускает. Что-то большое, важное. Все кусочки будто лежат на столе — в виноватом взгляде отца, в поджатых губах Светланы… в пугающей пустоте на лице Ильи. Но сложить их вместе не выходит. Будто пытаешься читать сцену через матовое стекло: контуры есть, но всё искажено, линии ломаются, смыслы ускользают. Он не понимает, во что верить. И кому верить. — О чём ты говоришь? — спрашивает Шейн. Собственный голос кажется ему странным — слишком громким в наступившей тишине. Илья на него даже не смотрит. Его взгляд всё ещё прикован к отцу, и что-то в его лице заставляет грудь Шейна болезненно сжаться. Это не злость. Хуже. Пожалуй… смирение. — Вы знали, что Ира пропала, — говорит Илья. Всё тем же ровным, пустым тоном. — Света звонила вам. Вчера. И вы мне ничего не сказали. У Шейна скручивает желудок. Он смотрит на отца — почти умоляя глазами, чтобы тот отрицал, объяснил, сказал хоть что-нибудь, что сделает происходящее хоть немного понятным. Но отец просто стоит. Лицо серое, губы сжаты. Это был тот самый звонок? Который он тогда принял? — Пап? — слышит Шейн собственный голос. Слово выходит тише, чем он хотел. — Это не его вина, — говорит Светлана. — Он хотел тебе сказать. Шейн удивлён, когда следующей заговаривает мама. — Никто здесь не хочет сделать тебе больно, милый, — мягко говорит она Илье. — Мы просто хотим помочь. С Ирой на руках Илья почти наверняка не станет открыто злиться. Но Шейн знает: у Ильи есть очень узкое окно, в которое он вообще позволяет себе хоть что-то, похожее на заботу о себе или чьё-то утешение. А сейчас, когда в комнате словно висит призрак Москвы, это окно захлопнуто наглухо. — Жратва готова! — орёт из кухни Клифф. Ира вздрагивает. Шейн видит, как Илья реагирует на это вмешательство. Видит, как он буквально проглатывает всё, что собирался сказать. Его руки на секунду крепче сжимают Иру, а потом он ослабляет хватку. Шейн знает этот жест. Это Илья решает разложить всё по коробкам. Засунуть происходящее в ящик, с которым он разберётся позже. Или никогда. Скорее всего — никогда. — Пойдём, — говорит Илья Ире. Голос у него теперь мягче. — Тебе нужно что-нибудь поесть. Клифф приготовил свою фирменную пасту. Очень вкусно. Ира немного отстраняется, чтобы посмотреть на него снизу вверх. Глаза у неё красные, опухшие от слёз, и у Шейна ноет в груди, когда он на неё смотрит. Она такая маленькая. Совсем ещё ребёнок. — Я не хочу есть, — тихо говорит она. — Знаю. Илья аккуратно заправляет прядь волос ей за ухо. — Хотя бы немного. Хорошо? Шейн двигается раньше, чем успевает подумать. Идёт на кухню, достаёт из шкафа одну из маленьких мисок. Клифф уже раскладывает пасту по тарелкам, и Шейн перехватывает у него ложку, накладывая небольшую порцию. Совсем чуть-чуть, чтобы не давило. Без мяса. Он не знает, вегетарианка она, соблюдает ли православные посты или что-то ещё — так что на всякий случай играет безопасно. Он возвращается в гостиную и ставит миску на журнальный столик. — Вот. Если захочешь ещё — там есть. Не торопись. Ира смотрит на миску так, будто это какой-то экзамен. Её взгляд мечется к Илье, потом снова к пасте. Шейн наблюдает, как она берёт вилку дрожащими пальцами. — Хорошо, — тихо говорит Илья. — Молодец, Пчёлка. Она делает первый укус. Жуёт медленно. Шейн видит, сколько усилий ей это стоит — как она буквально заставляет себя проглотить. Но она справляется. Берёт ещё один кусочек. Илья ждёт, пока миска не опустеет хотя бы наполовину, и только тогда снова говорит: — Мне нужно сделать один звонок. В кабинете. Света побудет с тобой, хорошо? Вилка замирает в руке Иры. Её глаза широко распахиваются, и Шейн узнаёт этот взгляд. Точно такой же появляется у Ильи, когда ему кажется, что кто-то собирается его оставить. — Я буду рядом, — обещает Илья. — Если понадоблюсь. — Я посижу с тобой, — предлагает Светлана, придвигаясь ближе. — Могу рассказать тебе истории про твоего дядю, когда он был маленький и глупый. — Он и сейчас глупый, — бурчит Шейн. — И сейчас глупый, — соглашается Светлана. На лице Иры мелькает едва заметная улыбка. Но она всё равно смотрит на Илью так, будто боится: стоит ей моргнуть — и он исчезнет. Отец прочищает горло. — Может быть, — осторожно говорит он, делая шаг вперёд, — ты поможешь мне с русским? Я очень плохо говорю. Ира прищуривается, глядя на него, и до Шейна вдруг доходит, что она вообще не знает, кто это. — Папа, — говорит Шейн, указывая на него. Ира смотрит на него. Потом на маму. Потом снова на Шейна. — Очень плохо, — серьёзно соглашается она. Их попытка отвлечь её работает. По крайней мере настолько, что Илья может тихо высвободиться, не вызвав у неё приступ паники. Шейн наблюдает, как его муж встаёт. Как проводит руками по рубашке, разглаживая её — пальцы у него слегка дрожат. Смотрит, как он идёт к кабинету. И не оборачивается. Шейн так и остаётся стоять на месте, будто прирос к полу, глядя ему вслед. «Поэтому мой муж прячет мой паспорт?» Паспорт. Тот самый, который Шейн запер в сейфе вместе с ключами и всем остальным, что можно использовать, чтобы уехать. Он даже не спрашивал разрешения. Просто взял и убрал, пока Илья смотрел на него — потому что одна мысль о том, что Илья может сесть в самолёт и улететь в Россию, заставляет всю нервную систему Шейна судорожно сжиматься. Грудь будто сдавило тисками. Рёбра давят на лёгкие, и вдохнуть нормально не получается. По краям поля зрения начинает расползаться знакомая мутная рябь — та самая, которая появляется, когда он вот-вот сорвётся в состояние, где уже ничего не контролирует. — Шейн? — голос мамы доносится словно издалека. — Милый, ты в порядке? Он не отвечает. Не может. Горло будто сжалось вокруг слов. Илья подумал, что Шейн пытается его удержать? Запереть здесь против его воли? Ведь именно так это и выглядит, да? Запертый паспорт. Ключи. Возможность уехать. Так поступают испуганные, контролирующие люди, которые не доверяют... Нет. Нет, это не так. Он просто пытался защитить Илью. Убедиться, что никто не сможет силой посадить его в самолёт, не сможет манипулировать им, не сможет заставить вернуться в страну, которая его уничтожит. Это другое. Это защита. А не контроль. Разве нет? Руки у Шейна дрожат. Он смотрит на них так, будто они принадлежат кому-то другому. Будто если достаточно долго всматриваться, можно понять, что именно они натворили. — Чёрт… — теперь уже голос Клиффа, совсем рядом. — Эй, братан. Ты здесь? Шейн моргает. Клифф стоит прямо перед ним — большой, массивный, полностью заслоняя собой дверь кабинета. Когда это произошло? Он же был на кухне… Когда они успели подойти? — Мне нужно… — начинает Шейн. — Спокойно, дружище, — говорит Клифф. Его руки ложатся на плечи Шейна — тяжёлые, уверенные. Как якоря. — Не паникуй. — Я и не паникую, — соглашается Шейн. Но голос звучит неправильно — слишком высокий, слишком быстрый. У Клиффа дёргается уголок рта. — Я знаю. Я просто говорю. Если бы ты паниковал — а ты, конечно, не паникуешь — ты бы вёл себя куда менее драматично, чем Роз. Шейн моргает. Мозг цепляется за слова, пытается их обработать. — Я не паникую. — Именно это я и сказал. Большие пальцы Клиффа сильнее вдавливаются в его плечи — заземляющее давление, которое вдруг возвращает Шейна обратно в собственное тело. — Ты просто… переживаешь момент. Очень спокойный, совершенно не панический момент, когда ты дышишь слишком быстро, у тебя трясутся руки и ты примерно в двух секундах от обморока. — Со мной всё нормально. Шейн пытается отстраниться, но Клифф не отпускает. — Конечно нормально. К тому же ты становишься серым. Новый интересный цвет для тебя, — говорит Клифф тем же лёгким тоном, словно обсуждает погоду. Руки у Шейна всё ещё дрожат. Он сжимает их в кулаки, пытаясь остановить это. — Я не паникую, — повторяет он. На этот раз звучит так, будто он пытается убедить самого себя. — Ладно, — кивает Клифф. — Тогда что ты делаешь? — Я не… — Шейн запинается. Горло всё ещё сжато, слова застревают. — Я взял его паспорт. — Ага. Я слышал. …Клифф — друг Ильи. Если кто-то и должен сказать Шейну правду в лицо, так это он. — Это… дерьмово, да? Но Клифф только ухмыляется своей кривоватой улыбкой. — Я однажды засунул его ключи в морозилку. У Шейна в голове короткое замыкание. — Что? — Две тысячи семнадцатый. Чёртов год-катастрофа. Это ещё до того, как вы двое наконец разобрались со своим дерьмом, если я правильно помню. Хватка Клиффа на плечах Шейна слегка ослабевает, но он всё равно не отпускает. — Он был в двух шотах от того, чтобы натворить херни, так что я спрятал его ключи, пока его выворачивало наизнанку. Грудь у Шейна всё ещё сжата, но теперь он слушает. Фокусируется на голосе Клиффа — вместо той воронки мыслей, которая пытается утянуть его вниз. Клифф пожимает плечами. — Он был в ярости. Серьёзно, рвал и метал. Три дня со мной не разговаривал. — Но… — Но он не сделал той глупости, — спокойно говорит Клифф. Его взгляд твёрдо держится на лице Шейна, и Шейн даже не хочет думать о том, что это могла быть за глупость. — А когда остыл — понял. Не понравилось. И, наверное, до сих пор не нравится. Но понял. Руки у Шейна всё ещё дрожат, но белый шум по краям зрения постепенно начинает отступать. — Он думает, что я ему не доверяю. — Может, и думает, — Клифф не смягчает слова, не пытается их подсластить. — И, может быть… ты и правда не доверяешь. Слова бьют прямо в солнечное сплетение. Шейн открывает рот — и тут же закрывает его. — Это не делает тебя мудаком, — продолжает Клифф. — Это делает тебя человеком, который знает своего мужа достаточно хорошо, чтобы заметить растяжку до того, как он дёрнет её из стены. Он делает паузу. Горло у Шейна всё ещё сжато. — Это всё равно не делает это нормальным. — Нет. Но… — большие пальцы Клиффа снова вдавливаются в его плечи. — Роз не может злиться на тебя за то, что ты ему не доверяешь, когда он дал тебе примерно тысячу причин не доверять ему в таких вещах. Такой вот обмен. Когда любишь человека, который безбашенный как чёрт, иногда приходится принимать тяжёлые решения. — Блядь… — Шейн проводит рукой по глазам. — Блядь, это всё какой-то пиздец. — Ага, — кивает Клифф. — Ты как? Нормально? Нормально? Нет. Ни капли. — Да. — Ну ладно. Вы тогда разбирайтесь со своим дерьмом, а я пойду прослежу, чтобы никто там ребёнка не травмировал. Шейн молча кивает. Точно. Да. Чёрт. Странно ли стоять перед дверью комнаты, где он знает, что находится Илья… и просто ждать? Наверное, странно. Он всё равно ждёт. Десять минут. Потом двадцать. К тридцатой минуте, всё ещё почти уверенный, что его вот-вот вывернет наизнанку, Шейн тихо стучит в дверь. — Можешь войти, Шейн, — говорит Илья. Шейн почти вырывает дверь с петель, врываясь внутрь. Сначала он не видит Илью. Только обойдя стол, он замечает его на полу — спиной к стене. Телефон лежит рядом. Шейн ненавидит это. Ненавидит, что каждый раз, когда кажется, будто они наконец нашли твёрдую землю под ногами, обязательно находится кто-то или что-то, что пытается вырвать её из под них. И он ненавидит, что так и не научился не плакать, даже когда предпочёл бы жевать стекло, лишь бы не поддаться этой боли. Ненавидит, что он уже знает: стоит Илье увидеть его лицо — и он просто поднимет руку, позволяя Шейну опуститься рядом на пол. Ненавидит себя за то, что делает именно это, когда Илья так и поступает. Но Илья не даёт ему устроиться на полу. Он тянет Шейна на себя, усаживая к себе на колени, и каким-то образом умудряется сделать так, будто они оба маленькие и их легко спрятать — так, как он притягивает их в угол. — Я не знал, — снова говорит Шейн. Не потому что думает, будто Илья ему не верит. Просто ему нужно, чтобы это было произнесено. Он сворачивается клубком, уже понимая, что завтра спина будет болеть, и утыкается лбом в изгиб между шеей и плечом Ильи. Руки мужа тёплые и уверенные у него на спине. — Я знаю, — тихо говорит Илья. — Ты вообще врать не умеешь. Шейн кивает и заставляет себя не просить повторить эти слова снова и снова. Но Илья, чёрт возьми, всё равно понимает. — Я знаю, — повторяет он. — Всё хорошо. И почему-то от этого Шейн ненавидит себя ещё сильнее. — Это я должен тебя утешать, — говорит он, и в его голосе звучит больше обвинения, чем он собирался вложить. Улыбка Ильи едва касается его лба. — Ты и утешаешь. — Заткнись, — бурчит Шейн, пытаясь обвить руками его шею. — Ты как? — Мм… не очень. Я позвонил Галине. С одной стороны, Шейн чертовски рад, что Илья уже достаточно хорошо чувствует собственные состояния, чтобы понимать, когда нужно звонить своему психотерапевту. С другой — его немного пугает мысль, что Илья оказался в таком состоянии, что ему пришлось звонить своему чёртову психотерапевту между обычными сеансами. — И что она сказала? Подожди… нет. Ты не обязан мне рассказывать. Илья крепче прижимает его к себе. — Она разумная женщина, — говорит он вместо ответа. — И говорит мне не думать о людях худшее. — Ну… некоторые люди реально отстой, — осторожно замечает Шейн. — Да. Но не большинство. Не ты. Не… Он замолкает, и у Шейна снова болезненно сжимается грудь. Он знает: иногда — обычно когда Илья чувствует себя особенно уязвимым или, наоборот, невероятно счастливым — он называет его отца папой, а не Дэвидом. Шейн всегда поощряет это. Именно поэтому он говорит «наши родители». Именно поэтому старается не употреблять «мои», когда это слово для него самого почти ничего не значит, а для Ильи — всё. Иногда он всё равно оговаривается. Но, в целом, старается. А Илья иногда всё равно стесняется. Его пальцы дрожат на спине Шейна. Шейн чувствует, как всё внутри Ильи сдвигается, когда тот тяжело сглатывает — горло касается виска Шейна. — Папа никогда бы не захотел сделать тебе больно, — тихо говорит Шейн, поднимая руку и обхватывая ладонью лицо Ильи. Большой палец стирает влагу, которую Илья потом будет отрицать. — Он тебя очень любит. Илья быстро кивает. Но дыхание у него поверхностное — тот самый срыв, который появляется, когда он изо всех сил пытается удержать контроль. — Я тоже тебя люблю. Я не хотел… — Шейн поднимает голову, морщась от боли в шее, и смотрит на шкаф. — Мне не стоило прятать твой паспорт. С ключами от мотоцикла это было логично — последнее, что им сейчас нужно, это Илья на чёртовом Ducati в таком состоянии. Но паспорт… возможно, это было уже немного… невротично. — Ты положил его в сейф, солнышко, — голос Ильи слегка ломается, но он пытается улыбнуться. — Ты не настолько хитрый. Шейн немного ёрзает, прижимаясь ближе, когда плечи Ильи начинают дрожать. — Я поменял пароль. Я немного хитрый. — Да. Хорошо, — руки Ильи крепче обнимают его, почти отчаянно. — Ты самый хитрый из всех, мистер Секретный Агент. — Я пытаюсь извиниться. — Шейн прижимается губами к его челюсти. — За что? За то, что знаешь меня? — голос Ильи окончательно ломается. — Ты всё перепутал. Это я должен извиняться. — За что ты, блядь, извиняешься? — Шейн немного отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза, сжимая его плечи. — Я обещал тебе. После Саши. — лицо Ильи искажается. — Что больше никогда тебя не напугаю. Сердце Шейна трещит по швам. Ну конечно. Конечно, именно туда ведёт его мозг. — Малыш, нет, — Шейн берёт его лицо в обе ладони, заставляя смотреть прямо на себя. — Это не… ты ничего плохого не сделал. — Я тебя напугал, — упрямо говорит Илья, и голос у него густеет, как всегда, когда он расстроен. — Ты поменял все замки. Спрятал мой паспорт. Ты боишься, что я… Он обрывает себя, сжимая челюсти. — Что? — требует Шейн, хотя и так знает. Господи, он прекрасно знает, чего боится Илья, потому что сам боится ровно того же. Это преследует его с той самой проклятой истории со сливом. Глаза Ильи скользят в сторону. — Что я вернусь. Правда падает между ними, как граната с выдернутой чекой. Шейн вынужден сильнее прижать большие пальцы к острым скулам мужа, чтобы руки не дрожали. — А ты бы вернулся? — слышит он собственный голос. Он звучит пусто. Содрано. — Если бы она нуждалась в тебе… ты бы поехал обратно? Илья резко втягивает воздух. Долгое время он молчит, и Шейн чувствует, как весь его мир начинает медленно крениться. Потом руки Ильи поднимаются и накрывают его ладони, сильнее прижимая их к своему лицу. — Нет, — говорит Илья, и голос ломается на этом слове. — Нет, Шейн. Никогда. — Но она твоя племянница… — Я знаю. Глаза у Ильи мокрые, покрасневшие, стеклянные в тусклом свете. — Я знаю, кто она для меня. Я знаю, что значит то, что она здесь. Я знаю, что должен был бы… Он замолкает, тяжело сглатывает. — Я знаю, что сделала бы моя мама. Грудь Шейна болезненно сжимается. Он чувствует, как всё тело Ильи мелко дрожит. — Но я не могу вернуться туда, — продолжает Илья. Теперь его голос спокойный. Плоский от уверенности. — И не вернусь. Я знаю, что будет, если я это сделаю. — Илья… Месяцами — чёрт, даже годами — Илья отмахивался от опасности, связанной с его страной. Говорил Шейну снова и снова, что волноваться не о чем. Что все вокруг просто слишком бурно фантазируют. Что бояться нечего. После того первого тихого, сломанного признания — я не хочу это проверять — Илья из кожи вон лез, чтобы убедить их всех, что риск минимален. — Меня арестуют, — говорит Илья буднично, почти как по заученному тексту. — Может быть прямо в аэропорту. Или впустят, а потом придут ночью. Он делает короткую паузу. — Даже если это не будет личное дело, я был бы хорошим заложником. Много шума в прессе. Неплохой обменный фонд для кого-нибудь. Господи. Шейн даже не думал об этом. — Меня посадят в тюрьму. Или хуже — просто заставят исчезнуть. Его руки крепче сжимают ладони Шейна на своих мокрых щеках. — И тогда я никогда больше тебя не увижу. Никогда не обниму. Никогда… Голос окончательно ломается. — Нет никого, кого я люблю больше тебя. Никого. Ты — всё для меня. Зрение Шейна мутнеет. Горячие слёзы катятся по лицу, солёный вкус во рту, когда он пытается вдохнуть. Он не может дышать. Ужас ложится на грудь бетонной плитой, выдавливая воздух из лёгких. Он пытается сказать что-то — но из горла вырывается только сдавленный звук, возможно, имя Ильи. — Прости, — говорит Илья. Теперь слёзы текут свободно, горячие на ладонях Шейна. — Прости, что позволил тебе думать, будто я мог бы. — Тебе не за что извиняться, — едва слышно отвечает Шейн. Слёзы продолжают стекать по его лицу. — Никогда не извиняйся за это. — Но я тебя напугал, — настаивает Илья. — Всё это время ты боялся, что я вернусь. Что я намеренно разобью тебе сердце и… — Стоп. Шейн прижимается лбом к его лбу, тяжело дыша. — Хватит, малыш. Пожалуйста. Он не отпустит его. Не может. Не хочет. Его ладони всё ещё держат лицо Ильи, большие пальцы скользят по острым линиям скул. И когда он говорит, голос у него низкий, хриплый, дрожащий от тяжести всех обещаний — тех, что он уже дал, и тех, что ещё только впереди. — Я никогда никому не позволю забрать тебя у меня, — говорит Шейн. Слова вырываются грубо, будто вырваны из самой глубины груди. — Никогда. Понимаешь? Мне плевать, кто они и чего хотят. Никто никогда не посмеет причинить тебе боль. Дыхание Ильи сбивается. Его глаза широко раскрыты — он всматривается в лицо Шейна, ищет ложь, надлом, хоть малейший намёк на сомнение. Не находит. Потому что его нет. — Шейн… — Я серьёзно. Пальцы Шейна сжимаются чуть крепче. — Я спалю к чёртовой матери весь этот мир, прежде чем позволю кому-нибудь забрать тебя у меня. Что-то меняется в выражении лица Ильи. Острый ужас немного сглаживается, уступая место чему-то похожему на изумление. — Ты такой мягкий, — тихо говорит он. Голос дрожит — то ли смешок, то ли новый всхлип. — Такой нежный со мной. Челюсть Шейна сжимается. Сердце всё ещё грохочет о рёбра, адреналин звенит в крови. — Я нежный, потому что люблю тебя. А не потому, что не переломаю кости любому, кто попробует тебя тронуть. Илья моргает. Раз. Другой. А потом уголки его губ чуть поднимаются. — Я знаю, ты бы попробовал… Самодовольный засранец. Господи, как же Шейн его любит. — Попробовал? — он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть Илье прямо в глаза. — Ты забыл, чем закончился последний раз, когда Алексей решил выебнуться? Илья резко замирает. — Я никогда в жизни так не хотел кого-то покалечить, как тогда его, — продолжает Шейн. Теперь голос у него ровный, омраченный воспоминанием той ночи. Как его костяшки сдирались о лицо Алексея. Как он даже не думал, что могли бы. Не колебался. Просто двинулся вперёд. — Я, блядь, знал, что он пришёл, чтобы сделать тебе больно. Неважно — словом или делом. Это должно было бы пугать Шейна, но не пугает. И он почти уверен, что никогда не будет. Илья — единственная часть его жизни, которую он никогда не пытался и не будет пытаться ни объяснить рационально, ни сдерживать. — Шейн… — И я сделаю это снова. — Руки Шейна сползают на плечи Ильи, сжимая их так крепко, чтобы чувствовать под ладонями его живое тепло. — Столько раз, сколько потребуется. Мне плевать, твой это брат или всё российское правительство целиком. Никто к тебе не прикоснётся. Никто тебя у меня не заберёт. Глаза Ильи блестят, дыхание рвётся короткими, неровными толчками. — Ты тогда выглядел очень сексуально, — бормочет Илья, и поддразнивание могло бы звучать весомее, если бы тогда он сам так резко не замкнулся в себе. Шейн качает головой. — Заткнись. Я серьёзно. Он отстраняется ровно настолько, чтобы убедиться, что Илья действительно слушает. — В этом доме сейчас три человека, которые били твоего брата и сделали бы это снова. Глаза Ильи чуть расширяются. — В ту же секунду. Несколько мгновений Илья просто смотрит на него. Потом что-то в его выражении меняется, смягчается, и он выдыхает так, словно этот воздух застрял у него в груди на долгие годы. — Света несколько раз давала ему пощёчины, — тихо говорит он. Шейн моргает. — Что? — Когда мы были моложе. — Уголок рта Ильи чуть дёргается. — Она тоже неплохая защитница. Картина крошечной, элегантной Светланы, отвешивающей Алексею пощёчину, вызывает у Шейна почти смешок. — Мама обидится, что её не позвали. — Она может быть в резерве, — отвечает Илья, и на этот раз улыбка почти достигает глаз. — Экстренная поддержка. Лёгкость между ними держится ровно три секунды, а потом растворяется. Лицо Ильи снова становится серьёзным. Та самая страшная пустота возвращается на его черты. Его руки скользят с ладоней Шейна к его талии, держат легко. — Если я не могу вернуться в Россию, — медленно говорит Илья, тщательно выговаривая каждое слово, — значит, мне придётся привезти его сюда. У Шейна всё тянет внутри. — Что? — Алексея. — Челюсть Ильи напряжённо двигается. — Я не могу просто отправить её обратно к нему, пока не буду уверен, что она будет в безопасности. Каждый инстинкт в теле Шейна орёт “нет”. Мысль о том, что Алексей будет в их доме, в их пространстве, будет дышать тем же воздухом, что и Илья, заставляет кожу ползти мурашками. Но он видит логику. Видит, что Илья уже прокрутил это в голове. И всё же он должен хотя бы попытаться найти другой выход. — Полагаю, её мама — не вариант? Илья поднимает бровь. — Это был самый мирный разговор между мной и Лёшей за десять лет. И то потому, что его дочь пропала. — Понятно. Чёрт… — Шейн выдыхает. — Значит, мама всё-таки получит свой шанс. Ладно. Голова Ильи резко поднимается. — Точно? — Ага. — Шейн сглатывает. — Если тебе нужно это сделать — значит, сделаем. Но здесь. Я буду рядом. Каждую секунду. И все остальные тоже. Они всё равно продают этот дом. Пусть Алексей отравит его, если уж так надо — будет как вскрыть гнойник. — Шейн… — Это не обсуждается. — Голос у него твёрдый. — Хочешь, чтобы он приехал? Хорошо. Но ты больше никогда не будешь встречаться с ним один. Глаза Ильи снова влажные, но он кивает. — Хорошо. Руки Ильи поднимаются к лицу Шейна, снова обхватывая его. Большие пальцы мягко проводят по скулам. Его прикосновение осторожное, почти бережное, и Шейну вдруг хочется просто остаться в этом моменте. — Ты теперь в порядке? Шейн автоматически кивает. Это почти рефлекс — годы интервью, обеспокоенные родители, люди, задающие вопросы, на которые он не умеет отвечать честно. — Да. Всё нормально. Уголок губ Ильи чуть дёргается. — Ты только что угрожал убить очень-очень много людей. Шейн моргает. Слова зависают между ними, и когда наконец оседают, он чувствует, как что-то в груди немного отпускает. Не совсем смех. Не совсем облегчение. Но что-то рядом. — Ну… не так уж много. — Ты сказал «всё российское правительство», — напоминает Илья, проводя большим пальцем по его скуле. — Это, сколько, тысячи? — Я утрирую. — Что значит “утрирую”? — Илья склоняет голову, и в этом жесте появляется почти игривость, несмотря на покрасневшие глаза. — Это значит, что я преувеличиваю. — А-а, — говорит Илья. — Думаю, ты говорил серьёзно. Шейн открывает рот, чтобы возразить, но закрывает его снова. Он действительно говорил серьёзно. Это чувство сидит у него в груди — тяжёлое, неподвижное. И он не уверен, должно ли это пугать его больше, чем пугает. — Я не буду извиняться. — Я знаю, — тихо отвечает Илья. Голос мягкий. Тёплый. — Когда ты хочешь, ты очень страшный. — Заткнись. — Это правда. Илья наклоняется и прижимается губами к его лбу, оставаясь так на долгий момент. Когда он отстраняется, в его лице появляется что-то более устойчивое. Более собранное. — Хорошо. Значит так. Мы позвоним ему. Пригласим сюда. И разберёмся. Шейн буквально видит, как это происходит. Плечи Ильи расправляются. Дрожь в руках утихает. Тот самый сдвиг, который Шейн видел тысячу раз на льду — когда Илья получает удар, который должен был его уронить, а вместо этого использует его, чтобы начать новую атаку. Он снова находит опору. — Сначала тебе нужно поесть, — говорит Шейн. — Ты ничего не ел с завтрака, а уже поздний вечер. Спасибо, чёрт возьми, Клиффу Марлоу. — Романтично. — Уголок рта Ильи дёргается. — Ты тоже пахнешь катком. — Ну да. Потому что мы были на катке. Шейн чуть двигается. Сначала он замечает изменение в весе Ильи — как напрягаются его бёдра под ним. Потом руки Ильи скользят ниже, останавливаясь на его бёдрах с такой нарочитой медленностью, что у Шейна перехватывает дыхание. — Что? — подозрительно спрашивает он. Глаза Ильи делают тот самый взгляд, который появляется, когда он собирается быть невыносимым. Уголок рта приподнимается. Шейн точно знает, что сейчас прозвучит что-то, из-за чего ему захочется либо поцеловать его, либо чем-нибудь запустить. Возможно, и то и другое. — Наверное, это и есть любовь, — тихо говорит Илья, опуская голос до того низкого регистра, который странно действует на нервную систему Шейна. — Если ты готов быть со мной таким… отвратительным. Шейн моргает. — Что? — Мы оба очень потные. — Большой палец Ильи описывает круг по его тазовой кости через ткань футболки. — Очень грязные. Ты пахнешь… как настоящий хоккеист. Как я. И всё равно сидишь у меня на коленях. — Я… Мозг Шейна запинается. Он вдруг по-другому осознаёт, насколько они близко. Как их тела прижаты друг к другу. Как тепло между ними поднимается. Его майка влажная от высохшего пота. И Илья прав. Они оба пахнут тем особым запахом усталости, льда, нервов и адреналина — утренний каток, а потом часы напряженности. — Ты ненавидишь быть грязным, — продолжает Илья, и в его голосе неожиданно много нежности. — Но всё равно сидишь у меня на коленях. Щёки Шейна моментально краснеют. — Заткнись. — Ради меня становишься таким же грязным. — Улыбка Ильи становится шире — первая настоящая улыбка с тех пор, как Ира появилась в том тоннеле. — Очень романтично. — Я пытаюсь тебя утешить, придурок. — Я знаю. Руки Ильи крепче сжимают его бёдра, притягивая ближе. — И это работает. Шейн хочет возразить. Хочет напомнить, что это Илья сам посадил его к себе на колени. Но слова застревают. Потому что Илья прав. Шейн ненавидит пот. Ненавидит липкую соль на коже. Ненавидит, когда одежда липнет к телу. Но всё это перестаёт иметь значение, когда Илья в нём нуждается. — Ты невозможный засранец, — бормочет Шейн. Но злости в голосе нет. — Да. Но ты всё равно меня любишь. Илья наклоняется и утыкается носом в его шею, глубоко вдыхая. — Даже когда я так пахну? — Особенно когда ты так пахнешь, — слышит Шейн собственные слова. И тут же жалеет об этом, потому что теперь Илья станет совершенно невыносимым. Илья отстраняется. Глаза у него загораются. — Правда? — Только не делай из этого событие. — Слишком поздно. Это уже очень странно. Он широко улыбается, почти сияя. Может быть, это немного маска — но Шейн начинает понимать, что иногда это не так уж плохо. — Ладно, — говорит Илья. Каким-то образом этот самодовольный засранец умудряется встать, поднимая вместе с собой и Шейна. Это совершенно нелепо — потому что если у Шейна уже сводит ноги, то у Ильи тем более должно. — Иди в душ. Я проверю, как там Ира. — И поговори с папой, — добавляет Шейн, целуя его в щёку. — Да. — И со Светланой. И... — Шейн. В голосе Ильи появляется строгая нотка, сразу пресекающая поток. — Иди в душ. А потом приходи знакомиться с моей племянницей как следует, хорошо? На секунду это выбивает Шейна из колеи. Потому что… да. Сколько раз он горевал о том, что у Ильи почти нет семьи? Ира ещё маленькая. И Шейн пока не до конца ей доверяет. Но она — часть чего-то, чего у него самого никогда не было. — Да, — говорит он, и улыбка вдруг получается легко. — Я бы хотел.