Право на ошибку: Зона турбулентности

Гораздо легче понимать разговор на русском, чем пытаться на нём говорить. Ира — которая, как выясняется, под слоем неуверенности и страха куда больше похожа на своего дядю, чем кто-либо ожидал — очень плохо скрывает ужас, который вызывает у неё его произношение. — Уже лучше, правда? — спрашивает Дэвид у Светланы после пятой попытки связно пересказать на русском историю свадьбы Ильи и Шейна. Светлана смотрит ему прямо в глаза и на чистом русском отвечает: — Бывало и хуже. Ира строит выразительную гримасу. Но поскольку русский Юны ещё хуже, чем у Дэвида, а словарный запас Клиффа на этом языке состоит исключительно из выражений, которые ни в коем случае нельзя произносить при ребёнке, они возвращаются к старому как мир способу скоротать время — минимум разговоров. А именно: Юна садится с одной стороны от Иры, Светлана — с другой, выполняя роль переводчика, и начинает учить девочку играть в карты. Клифф и Дэвид становятся их соперниками. Спустя всего пару часов Дэвид лишается всех наличных из своего кошелька, а Клифф — своих часов. Юна особенно гордится результатом. Есть короткий момент, когда они замечают Илью — он стоит у стены, прислонившись плечом и наблюдая за игрой. Когда Ира смотрит в его сторону, он улыбается, делит между Дэвидом и Клиффом небольшую связку купюр — чтобы тем было что проигрывать — и исчезает наверху, когда Шейн касается его плеча. Волосы Шейна всё ещё влажные после душа, когда он наклоняется через плечо Дэвида и морщится, глядя на его карты. — Им не нужна твоя помощь, — ворчит Дэвид, наблюдая, как Юна и Светлана помогают Ире разложить её карты. — Хочешь присоединиться? — спрашивает Юна. Шейн чуть улыбается. — Ты же знаешь, у меня ужасный покерфейс. Это откровенная ложь. У этого парня такое каменное лицо, что им можно карьеру людям ломать. Просто цифры его абсолютно не интересуют — если только они не имеют отношения к хоккейным клюшкам. В следующей раздаче Дэвид сбрасывает карты, проиграв остатки мелочи, деньги Ильи и пачку мятных конфет из кармана. Шейн толкает его локтем, когда снова появляется Илья. — С богом, — говорит Дэвид Клиффу. Клифф выглядит слишком уж довольным для человека, который теряет деньги, но, возможно, всё дело в том, каким влюблённым взглядом он смотрит на Светлану и Иру. Бедняга пропал окончательно. Дэвид хлопает его по плечу и следует за Шейном и Ильёй в кабинет. Сначала Илья удивляется, увидев его там. Но не выгоняет. Господи, как же Дэвид это ненавидит. Вместо этого Илья достаёт телефон, нажимает вызов, включает громкую связь и кладёт его на стол между ними. — Я хочу поговорить со своей дочерью, — требует Алексей почти сразу после того, как телефон касается дерева стола. — Хорошо, — спокойно отвечает Илья. — Пришли мне адрес своего отеля. Я вызову тебе машину. И Дэвид, и Шейн вздрагивают. На другом конце линии повисает тишина. Илья фыркает. — Либо ты в Оттаве, либо Катя. Полиция этим не занимается… да пошёл ты, ты и есть полиция. Мы оба знаем, что она не могла попасть сюда одна, — ровно говорит он. — Можешь перестать притворяться. Тишина на линии тянется так долго, что Дэвид уже начинает думать, что Алексей бросил трубку. Потом звучит: — Я не понимаю, о чём ты говоришь. — Лжец. Голос Ильи даже не повышается. Если уж на то пошло — становится тише. Холоднее. Собраннее. — Ты использовал чёртового ребёнка, чтобы добраться до меня. У Дэвида всё скручивает внутри. Он смотрит на Шейна. Лицо у того побелело. — Илюша.... — Лёша! На лице Ильи почти такое же презрение, как и в голосе. На другом конце слышно, как меняется дыхание Алексея — в нём появляется что-то рваное, отчаянное. — Ты меня заблокировал. Отрезал от себя. Что мне оставалось делать? — Не использовать свою дочь, чёрт тебя подери, — огрызается Илья, резко жестикулируя, как он всегда делает, хотя Алексей этого не видит. — Господи! Ей двенадцать лет. — Я знаю, сколько ей лет! — голос Алексея становится оборонительным. — Думаешь, мне это легко далось? Мозг Дэвида изо всех сил пытается догнать происходящее. Он и так чувствовал, что с появлением Иры что-то не сходится, что логистика всей истории странная. Но услышать это прямо, услышать признание Алексея — значит остаться почти без дыхания от ошеломляющей ярости. — И каков же был план? — спрашивает Илья. Теперь его голос ровный, почти разговорный. И от этого он звучит ещё страшнее. — Отправить её сюда? Заставить меня действовать? — Мне нужно поговорить с тобой. — Алексей звучит сломленно, слова срываются на хрип. — Каждый раз, когда я пытаюсь, кто-то вмешивается. Света не даёт мне твой номер. Твой… муж на меня бросается... — Он защищал меня, — холодно перебивает Илья. — …адвокаты, агенты, все вокруг тебя держат меня на расстоянии. Что мне было делать? Ты мой брат! — Да, — язвительно говорит Илья. — Твой младший брат. Которым ты так гордишься… иди-ка ты нахуй. Какой псих отправляет свою дочь к человеку, которого она не видела чёртову кучу лет, и заставляет её лгать? — Это не ложь, — тихо говорит Алексей. Смех Ильи звучит мерзко. — Чушь собачья. Что, надеялся, что она уговорит меня вернуться в Москву, чтобы твои дружки могли меня посадить? Ненавижу тебя разочаровывать, но пидор теперь женат, так что даже если я сдохну, мои деньги тебе не достанутся. В холодном выражении лица Шейна Дэвид видит отражение собственного желания протянуть руку через телефон и задушить брата Ильи. Он слышит, как у Алексея на том конце перехватывает дыхание. Но это не резкий вдох человека, которого поймали. Это хуже. Это звучит как настоящий ужас. — Ты думаешь, что я… — голос Алексея ломается. — Илюша, нет. Нет, я никогда бы… — Тогда что? — требует Илья. Лицо у него неподвижное. Костяшки пальцев побелели там, где он упирается руками в стол. — О чём ты, чёрт возьми, думал? — Я хочу тебя увидеть. Отчаяние в голосе Алексея заставляет кожу Дэвида неприятно холодеть. — Поэтому ты использовал Ирочку. — Она тоже хотела тебя увидеть! — Алексей говорит всё быстрее. — Она всё время о тебе спрашивает. Смотрит твои игры. У неё есть твоя джерси... — Не смей. Голос Ильи режет, как стекло. — Даже не смей. Она ребёнок. А ты её отец. Рука Шейна ложится на плечо Ильи — напоминание, что он здесь, с ним. Дэвид наблюдает, как напрягается челюсть его сына, как он заставляет себя молчать, хотя каждая линия его тела кричит о желании вмешаться. — Я летел с ней, — тихо говорит Алексей. — Я посадил её в такси. Она не была одна. — Господи, ты вообще слышишь себя? Снова тишина. Дэвид слышит на другом конце что-то похожее на плач. Или просто тяжёлое дыхание. — Я знаю, — наконец говорит Алексей. — Знаю. Но мне нужно было… мне нужно поговорить с тобой, Илюша. Пожалуйста. Просто… пожалуйста. Он повторяет это снова и снова. Дэвид не хочет знать, почему. Что вообще можно сказать, чтобы оправдать всё это? Лицо Ильи каменное. — Где ты? — Отель Мариотт. Номер четыреста двенадцать. — Разумеется. Голос Ильи сочится сарказмом. — Чёртов придурок. — Ага. — Я вызову тебе Uber утром. — Ещё не так поздно, мы могли бы... — Твоей дочери нужно спать. Мне нужно, блядь, спать. Поговори со своей чёртовой женой. Он сбрасывает звонок раньше, чем Алексей успевает что-то сказать. — Чёртов мудак, — стонет Илья, проводя руками по лицу, а потом через волосы. — Не могу поверить, что я родственник этого куска дерьма. Шейн обнимает его и притягивает к себе. — Я в порядке, — обещает Илья, легко сталкиваясь с ним лбами — как хоккеисты на льду. — Как ты догадался? — спрашивает Дэвид. И Алексей, и Катя звучали по телефону так убедительно… Ира звучала так искренне. — Минут двадцать назад, — ровно отвечает Илья. Когда Шейн фыркает, он добавляет для Дэвида: — В душе думается лучше. Дэвид понимает это так: когда шок и адреналин перестают кипеть в крови, голова начинает работать. — Не могу поверить, что он на такое способен, — бормочет Шейн. Он целует плечо Ильи, крепко сжимая одной рукой его запястье, пока держит его за талию. — Я же говорил, — пожимает плечами Илья. — Он меня ненавидит. Шейн закрывает глаза, несчастный. — Чего он хочет? — Чего он всегда хочет? Денег. Ира сама это сказала. Дэвид наблюдает, как лицо его сына меняется — за один вдох через него проходит с десяток эмоций. Нежность, с которой Шейн смотрит на Илью, вдруг твердеет, становится колючей, ломкой. Челюсть сжимается — тем самым знакомым образом, который Дэвид видел каждый раз, когда Шейна обманывал, использовал или предавал кто-то, кому он доверял. Такое лицо он носил очень часто — ещё в Монреале. — Она нам солгала, — говорит Шейн. Голос у него плоский. — Она смотрела нам в глаза и лгала. Илья поднимает руки и бережно обхватывает ладонями его лицо — удивительно мягко, несмотря на напряжение, которое почти физически исходит от его собственного тела. — Милый... — Нет. Шейн отстраняется ровно настолько, чтобы по-настоящему посмотреть на него. — Она сказала, что приехала сюда одна. Сказала, что никто ей не помогал. Она... — Она любит своего отца. Голос Ильи ровный. Терпеливый — так, что у Дэвида болезненно сжимается грудь. — Она сделает всё, что он ей скажет. Шейн дышит слишком быстро. — Но... — Я всё время лгал ради своего отца, — тихо говорит Илья. — Когда был в её возрасте. Он делает короткую паузу. — Даже не понимая этого. Нечаянно. Эти слова что-то означают для Шейна. Он вдруг полностью замирает. С трудом сглатывает. — Я лгал. Каждый раз. Потому что он говорил мне это делать… и потому что я его любил. Дэвиду физически неприятно это слушать. Он видит, как лицо Шейна ломается — как будто трещит по швам. Шейн притягивает Илью обратно к себе, прижимает к груди так крепко, словно можно защитить его от прошлого, если достаточно сильно держать его в настоящем. — Ей двенадцать, — продолжает Илья. Теперь его голос мягче, он говорит куда-то в плечо Шейна. — Она не хотела причинить вред. Она просто знает, что папа попросил её помочь. И она его любит. — Это всё равно неправильно, — говорит Шейн. Но злость уже ушла из его голоса. Осталось что-то другое. Похоже на горе. — Нет, — соглашается Илья. — Но это значит, что злюсь я не на неё. Дэвид прочищает горло. Оба сразу поворачиваются к нему, и он понимает, что всё это время стоял здесь почти как призрак, наблюдая за происходящим. — Ну и что от нас требуется? — спрашивает он. Потому что сейчас имеет значение только это. Глаза Ильи снова влажные, но он быстро моргает, и слёзы не падают. — Мне нужно… — он останавливается, делает вдох. — Мне нужно, чтобы все вели себя с ней нормально. Она напугана. Ей не нужно знать, что мы злимся. — Конечно, — сразу говорит Дэвид. Одна только мысль о том, чтобы вымещать всё это на двенадцатилетнем ребёнке, вызывает у него тошноту. Шейн кивает в плечо Ильи. — Хорошо. Да. Мы справимся. Илья целует его в лоб. — И мне нужно выйти покурить, ладно? — Ладно. — Ты спрятал мою зажигалку? — спрашивает Илья, и на губах появляется призрачная полуулыбка. Шейн избегает его взгляда. — За кокосовым молоком. — В холодильнике? — невольно выпаливает Дэвид. Шейн пожимает плечами. — Он туда не полезет. — Нет, — соглашается Илья. — Хуже них только ваша грибная водичка. Им место с ромом и больше нигде. Он осторожно высвобождается из объятий Шейна и выходит из кабинета. Телефон он оставляет на столе. Дэвиду кажется, что это его способ показать: он не собирается сейчас делать ничего глупого. В кабинете остаются только он и Шейн. Они оба смотрят на телефон так, словно это не телефон, а неразорвавшийся снаряд, выкопанный с места ведения боёв под Берлином. Никто не уверен, безопасно ли вообще к нему подходить. — Думаешь, это правда? — тихо спрашивает Шейн. — Что Алексей просто хочет денег? — уточняет Дэвид, выигрывая секунду, чтобы понять, о чём на самом деле спрашивает его сын. — Нет. Челюсть Шейна напряжённо двигается. — Что это я виноват… что они не могут… что если бы я тогда не… Он замолкает. Сглатывает. — Во Флориде. Я его ударил. Дэвид кивает. — Вообще-то это довольно неплохо помогло разгрузить голову. Шейн морщит лоб. — Ты защищал своего парня от человека, который, как ты знаешь, причинил ему боль. — А если… — он снова останавливается. — А если я просто… сделал всё хуже? Грудь Дэвида болезненно сжимается. Ну конечно. Конечно, Шейн будет так думать. Конечно его сын — который всю жизнь собирал собственные ошибки, как коллекцию, и каждый раз находил себя недостаточным чего-либо, — возьмёт на себя ответственность за разрушенные отношения, которые начались за десятилетия до него. — Шейн... — Нет, серьёзно. Голос Шейна повышается. — Он постоянно пытается с ним поговорить. Всё время появляется. И каждый раз кто-то оказывается между ними. Что если проблема — это мы? Дэвид медленно говорит: — Малыш… он уже сегодня один раз солгал. Голова Шейна резко поднимается. — Я думаю, мы не можем верить ни одному его слову. Дэвид выдерживает паузу. — Я думаю, мы можем верить Илье. Он надеется. Нет — молится, чтобы Шейн услышал. И облегчённо выдыхает, когда парень медленно кивает. — Ладно. Да. Да, ты прав. Шейн проводит рукой по лицу. — Я… пойду устрою Аню на ночь. Чёрт, это какой-то безумный цирк. Безумный — это ещё мягко сказано. Дэвид отпускает Шейна. Через двадцать минут он находит себя в саду, наблюдая, как Илья курит. Он не видел у него сигареты уже несколько месяцев. Илья пытается бросить — и от этого зрелище сейчас неприятно давит где-то под рёбрами. Илья сидит на низкой каменной стенке, которая окаймляет его не слишком удачную попытку разбить огородик с травами. Одна нога подтянута к груди, другая свисает вниз. Дым поднимается в вечерний воздух — бледный, призрачный на фоне темнеющего неба. Дэвид подходит медленно, руки в карманах. Он не хочет его пугать. Не хочет вторгаться. Но тяжесть того, чего он не сказал, становится уже невыносимой. Давить он тоже не хочет — но понимает, что завтра вряд ли сможет быть для Ильи тем, чем должен быть, если сегодня они хотя бы не проговорят то, что произошло. — Не против, если я сяду? — спрашивает Дэвид. Илья бросает на него короткий взгляд. Лицо почти нечитаемое. Через секунду он немного сдвигается, освобождая место. Дэвид садится на стену, чувствуя холод камня сквозь джинсы. В воздухе пахнет лавандой и табаком — странное сочетание, но почему-то идеально подходящее к тому, насколько всё вокруг кажется сейчас раздёрганным и нереальным. Долгое время они молчат. Илья делает ещё одну затяжку — движения точные, почти механические. Дэвид наблюдает, как он выдыхает, и дым медленно уходит в сторону. — Прости, — наконец говорит Дэвид. Слова звучат слишком поверхностно. Недостаточно для того, что он пытается выразить. — Я должен был сказать тебе. Нога Ильи перестаёт покачиваться. Он смотрит на сигарету между пальцами так, словно в ней должны быть ответы, которые он ищет. — Галина говорит, что мне не стоит думать о людях плохо, — тихо произносит он. Голос звучит плотнее обычного, гласные мягкие, округлённые — русский акцент проступает сильнее, чем обычно. — Что у меня есть… как это… склонность думать, что люди считают меня слабым. Когда, может быть, они просто пытаются помочь. У Дэвида сжимается горло. Он заставляет себя дышать — просто сидеть с этим чувством, с последствиями, пусть даже они были непреднамеренными. — Итак. Илья делает ещё одну затяжку, потом тушит сигарету о каменную поверхность. Он не смотрит на Дэвида, когда спрашивает: — Почему вы мне не сказали? — Ну… начнём с того, что я не считаю тебя слабым. Илья слегка пожимает плечом. Это безмолвный перевод того его «окей», которое он иногда произносит, когда даёт тебе достаточно верёвки, чтобы самому себя повесить. У Дэвида за плечами десятилетия разговоров с Шейном. Но Илья другой. Здесь мины зарыты глубже. Спусковые крючки менее очевидны. Иногда, даже спустя всё это время, Дэвид чувствует себя так, будто ориентируется по звёздам — достаточно близко, чтобы видеть контуры, но не всегда детали. — Мы с тобой… — начинает он и останавливается. Пробует снова. — У нас с тобой есть что-то, чем я очень дорожу. Ты ведь это знаешь? Илья бросает на него быстрый взгляд — неуверенный. — Да. — Но это всё ещё довольно ново для меня. Если честно. Дэвид чуть поворачивается на камне, чтобы видеть профиль Ильи. — Я иногда ошибаюсь. Даже с Шейном — а у меня было тридцать лет, чтобы научиться его понимать. А мы с тобой… — он делает паузу, подбирая слова. — Я не всегда знаю, что тебе нужно услышать. И когда именно тебе это нужно услышать. — Вы знали, что моя племянница пропала, — тихо говорит Илья. — Это не так сложно. — Нет. Ты прав. Не сложно. Дэвид проводит ладонью по камню. — Но вот что значит быть родителем… и я знаю, ты не просил меня быть им для тебя, но… Челюсть Ильи двигается. Он по-прежнему не смотрит на Дэвида, но руки в его коленях лежат абсолютно неподвижно. — …когда становишься родителем, — продолжает Дэвид, осторожно подбирая слова, — нужно принять, что ты не всегда будешь другом своему ребёнку. Не всё время. Потому что желание защитить его иногда заставляет принимать решения, которые ему не понравятся. — Я не ребёнок, — говорит Илья. Теперь в его голосе появляются острые края. — Я знаю. Тон Дэвида остаётся спокойным. — Но это не меняет того, что я люблю тебя, как своего сына. И когда Светлана позвонила мне… когда сказала, что Ира пропала… Он замолкает. Тяжело сглатывает. — Всё, о чём я мог думать, — это ты в самолёте. Ты — в России. Ты — в месте, где я не смогу тебя защитить. Дыхание Ильи меняется — становится быстрым, поверхностным. — И мне пришлось решить, — продолжает Дэвид. — Сказать тебе и рискнуть потерять тебя навсегда? Или подождать, пока я узнаю больше, пока смогу дать тебе информацию, а не просто страх. Слова горчат. Илья резко втягивает воздух. — Я теперь твой отец, — тихо говорит Дэвид, и голос у него ломается на этом слове. — Может, не по крови. Но по браку. По любви. И это значит, что я иногда буду всё портить. Потому что буду пытаться защитить тебя — даже когда ты в этом не нуждаешься. Даже когда это не моё дело. Илья издаёт звук — что-то между смешком и чем-то совсем другим. Его плечи едва заметно дрожат. — Я должен был доверить тебе самому принимать решения, — говорит Дэвид. — Прости, что не сделал этого. Прости, что заставил тебя почувствовать, будто мы считаем тебя слабым… или глупым… или неспособным. Он почти улыбается себе под нос. На самом деле всё ровно наоборот. — Я думал о вас, — наконец тихо говорит Илья. Так тихо, что Дэвид почти не слышит. — Что? — Шейн иногда рассказывал о вас. Пальцы Ильи переплетаются, сжимаются. — Не часто. Он… он очень закрытый. Но всё равно можно было понять. По тому, как он… — Илья делает жест, который Дэвид не совсем понимает. — Я знал, что вы важны для него. Горло Дэвида снова сжимается. Он не понимает, к чему всё это ведёт, но в голосе Ильи есть что-то, от чего болезненно ноет грудь. — Я думал… какой человек может воспитать такого, как Шейн Холландер? Дэвид моргает. — Какой отец делает сына, который такой… Илья ищет слово. — Такой хороший. Такой надёжный. Такой уверенный в себе, но не… не высокомерный. Такой добрый. Такой… Он на секунду замолкает, уголок губ чуть дёргается. — Скучный. После этого он некоторое время молчит. — Я хотел узнать, настоящий ли вы. Может ли такой человек вообще существовать. Слова врезаются одно за другим, как удары. Каждый выбивает воздух из лёгких Дэвида. Он хочет что-то сказать. Хочет отмахнуться, пошутить, уменьшить значимость… но голос просто исчез. — Когда вы застукали нас, — продолжает Илья. Дэвид сразу понимает, о каком моменте речь. То утро. Коттедж. Они с Шейном — застигнутые так, что никаких сомнений уже быть не могло. — Я хотел поехать с ним. Поддержать его, да. Но ещё… Челюсть Ильи напряжённо двигается. — Мне нужно было узнать, действительно ли вы такой, каким я надеялся вас увидеть. Руки Дэвида дрожат. Он прижимает их к бёдрам, пытаясь унять дрожь. — Или мне придётся защищать его от вас. Голос Ильи ровный. Почти будничный. — Если вы такой же… как те отцы, которых я знал. Перед глазами у Дэвида начинает мутнеть. Он не плачет — пока нет — но давление за глазами нарастает до почти невыносимого. — Но то, как вы на него смотрели… — говорит Илья. Теперь в его голосе появляется мягкость. — Вы любили его ровно таким, какой он есть. Будто кто-то ударил кулаком прямо в грудину. Дэвид понятия не имеет, что на это отвечать. Как вообще реагировать, когда тебе говорят, что всё это время сравнивали тебя с чудовищами? — Я для вас был никем, — продолжает Илья, и голос становится ещё тише. — Просто какой-то русский, которого ваш сын должен был ненавидеть. Но вы… Он замолкает. С трудом сглатывает. На губах появляется маленькая, грустная улыбка. — Может, мне нельзя быть жадным. Он качает головой. — Может, если я хочу семью… мне нужно принять её целиком. И наконец смотрит на Дэвида. Глаза у него влажные. — Даже те части, где вы храните секреты… потому что любите меня. Горло Дэвида окончательно сжимается. Он чувствует, как горячее давление слёз поднимается — и на этот раз не пытается его остановить. Голос Ильи ломается. — Я не знаю, когда ваше мнение стало для меня таким важным. Когда мне стало не всё равно, что вы думаете. Когда мне стало нужно… Он не заканчивает. Похоже, сам не знает, как закончить. Дэвид медленно протягивает руку — давая Илье сколько угодно времени, чтобы отстраниться. Но тот не двигается. И тогда Дэвид кладёт ладонь ему на плечо, чувствуя напряжение, стянувшее мышцы. — Ты имеешь право хотеть отца, — тихо говорит Дэвид. Голос у него густой, неровный. — И имеешь право злиться, когда этот отец всё портит. Оба этих чувства могут существовать одновременно. Дыхание Ильи сбивается. Он опускает голову, волосы падают на глаза. — И ты имеешь право быть жадным, — продолжает Дэвид. Его ладонь скользит с плеча на затылок Ильи. — Господи, Илья. Ты имеешь право хотеть всё. — Вы должны были сказать мне, — тихо говорит Илья. Голос хрупкий. Почти детский. Пальцы рассеянно теребят выбившуюся нитку на джинсах. — Должен был, — соглашается Дэвид, мягко сжимая его шею. — Но ты знаешь, почему я не сказал. — Да, — признаёт Илья. И почти незаметно подаётся в прикосновение. Дэвид чувствует, как что-то в груди наконец ослабевает — узел, который затянулся там после звонка Светланы, начинает медленно распускаться. — Ну что, какой план? — спрашивает он наконец, слегка сдвигаясь, так что его колено задевает колено Ильи. — С Лёшей? Илья быстро вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Ага, — кивает Дэвид. — Мне можно ударить его первым или это право Шейна? Тут как распределяется старшинство — родительское, супружеское? Юна тоже захочет поучаствовать… Илья начинает смеяться. Плечи у него дрожат. — Вы, Холландеры, очень странные люди. Дэвид слегка толкает его плечом. — Эй, полегче. Ты теперь тоже Холландер, если забыл. Илья вдруг резко поворачивается и обнимает его за талию — так крепко, что у Дэвида на секунду появляется тревожная мысль за свои рёбра. Это, впрочем, не мешает ему обнять в ответ. — Может, я завтра надену джерси Шейна, — говорит Илья ему в плечо. — Просто чтобы посмотреть, как у Лёши взорвётся мозг. Думаю, будет весело. Дэвид, ероша его кудри, думает, что ради такого зрелища присутствие этого несчастного сукина сына, пожалуй, действительно можно будет потерпеть.