Право на ошибку: Зона турбулентности

Шейн не то чтобы привык к полному дому людей. Когда он играл за «Вояджеров», он почти никогда никого не приглашал к себе. Существовало негласное правило: если команда собирается, то где-нибудь на стороне — желательно там, где есть «подстраховка», обычно в лице чьей-нибудь девушки или жены. А Шейн, со своим почти легендарным, так называемым целибатом, в такие компании обычно не входил. Если о нём и говорили, то за его спиной. А сейчас… сейчас он стоит на кухне и наблюдает, как Клифф соскребает соус от пасты с тарелки, пока его мама вытирает и аккуратно складывает посуду, а Светлана раскладывает остатки еды по контейнерам… И это почему-то совсем не кажется подавляющим. Наоборот — даже приятно. Шейн двигается по кухне почти на автопилоте: протирает столешницы, убирает оливковое масло обратно в шкафчик, бросает кухонные полотенца в корзину для стирки. Мозг фиксирует задачи точно так же, как когда-то фиксировал схемы обороны на льду… автоматически, успокаивающе, как нечто необходимое. Клифф кивает на мокрую кастрюлю. — Куда эту? — В нижний шкаф слева. Клифф берёт её, вытирает и убирает на место. Всё происходит легко. Даже уютно. Странно. Шейн всегда лучше чувствовал себя один на один с человеком и часто терялся в больших компаниях, где нужно отслеживать слишком много социальных нюансов сразу. Но здесь всё иначе. Никто не играет роль. Никто никому ничего не доказывает. Они просто… рядом. В одном пространстве. Помогают. Люди, которые любят Илью. И которые, как выясняется, любят и его самого. Пусть даже между некоторыми из них где-то на фоне и идёт своя холодная война из-за этих дурацких бомбочек для ванны. Наверное, всё дело в том, что они здесь ради Ильи. Эта одна-единственная цель делает всё проще и яснее. Не нужно разбирать подтексты, не нужно искать скрытые мотивы. Просто кучка людей, которые любят одного и того же человека — и хотят убедиться, что завтра он выдержит всё. — Ты в порядке? — спрашивает Клифф. И Шейн понимает, что уже секунд тридцать стоит посреди кухни с лопаткой в руке. — Да. Он кладёт её в ящик. — Спасибо, что помогаете. — Да это вообще минимум, что я могу сделать, — Клифф пожимает плечами. — К тому же твоя мама меня прикончит, если я не помогу. С другого конца кухни мама поднимает взгляд и улыбается. — Прикончу. Светлана смеётся — звонко и искренне, — и Шейн чувствует, как что-то внутри него расслабляется. Это хорошо. Это именно то, что нужно Илье. И, если честно, им обоим. Он слышит шаги на лестнице и даже не оборачивается — и так ясно, что это Илья. Пульс сразу выравнивается, шум кухни вдруг перестаёт резать слух… тело узнаёт Илью раньше, чем мозг успевает это осознать. Шейн всё-таки бросает взгляд. Илья медленно спускается по лестнице, ведя рукой по перилам. Выглядит он уставшим. Выжатым. — Она уснула, — тихо говорит Илья, когда доходит до последней ступеньки. — Как она? — Боится. — Челюсть у Ильи напрягается. — Но старается держаться. Я ещё не сказал ей, что Лёша приедет. Он смотрит на отца и чуть-чуть улыбается. — Вся эта тема с «ответственным взрослым»… вообще отстой. Папа тихо усмехается. — Зато результат того стоит. Улыбка у Ильи так и не доходит до глаз. Он проходит на кухню, огибает Клиффа и тянется к шкафчику с чаем. Шейн замечает, как слегка дрожат его руки, когда он достаёт кружку. — Когда он приедет? — спрашивает Шейн, хотя и так знает ответ. Вопрос скорее для остальных — чтобы все понимали, каков план и сколько у них времени. Всё остальное он им уже рассказал. Разве что ещё не решили, кто первым будет бить Алексея и где именно потом прятать тело. — Я сказал, что пришлю за ним машину к десяти, — Илья ставит кружку на стол чуть сильнее, чем нужно. — У Иры будет время поспать. А у нас — время, чтобы… Он делает неопределённый жест, который одновременно означает всё и ничего. — Чтобы что? — спрашивает Светлана, аккуратно складывая полотенце резкими, точными движениями. Илья не отвечает сразу. Просто смотрит на кружку так, будто она его лично оскорбила. Шейн видит, как дёргается мышца у него на челюсти — явный признак того, что он сжимает зубы. — Подготовиться, — наконец говорит он. — Чтобы мы все были на одной волне. — И что это значит? — уточняет Клифф, прислоняясь к столешнице и скрестив руки. Плечи Ильи медленно поднимаются и опускаются. — Он получит то, что ему нужно. Я удостоверюсь, что Ира будет в безопасности. А потом они уедут. Слова звучат коротко и жёстко, как точка в конце предложения. Но Шейн слышит под ними сомнение. Видит его в том, как пальцы Ильи цепляются за край столешницы. Шейну совсем не нравится мысль о том, что, избавившись от Алексея, Илья потеряет возможность проводить больше времени с Ирой. — И как ты думаешь, что ему нужно? — мягко спрашивает мама. Илья горько усмехается. — Деньги. Всегда деньги. Он отворачивается и тянется к чайнику. — Это единственное, чего он когда-либо хотел от меня. — А если дело не в деньгах? — тихо говорит Светлана. Илья поворачивается к ней. Лицо у него почти бесстрастное, но Шейн видит под этим надежду. Опасную, хрупкую надежду на то, что, может быть, брат не так уж сильно его ненавидит. — А в чём тогда? — спрашивает Илья. Лицо Светланы смягчается. — Илюш… — Нет. Илья резко качает головой. — Не надо. Он меня ненавидит. Ему нужны деньги. — Прости, но тут я правда недопонимаю, — говорит мама, явно возмущённая. — Как вообще можно тебя ненавидеть? Что довольно забавно, если вспомнить некоторые её тирады за последние годы. Илья приподнимает бровь и говорит: — Поднимите руки, кто хоть раз хотел меня ударить. Все, кроме родителей, включая Шейна, поднимают руки. — Я тебя бил, — весело сообщает Клифф. — Много раз. И ты заслужил всё, кроме того случая с сыром. Светлана открывает рот… потом явно решает, что лучше промолчать, и закрывает его. Мама смотрит на Шейна с каким-то разочарованием. Шейн беспомощно машет рукой в сторону Ильи. — Серьёзно? Илья кладёт обе ладони на грудь по очереди и пытается изобразить невинность. И, чёрт возьми, у него это отлично получается — с этими золотыми кудрями, большими глазами и его вечной надутой губой. Но шутка длится всего несколько секунд, и он снова становится серьёзным. — Просто… имейте в виду. Возможно, вы услышите от Лёши не самые хорошие вещи обо мне. И… в чём-то он будет прав. — Да? — вызывающе говорит Шейн. — Назови хотя бы одну. Он нарочно его провоцирует. Шейн знает некоторые вещи, за которые, как Илья думает, его ненавидит брат — и это полная чушь. А здесь, рядом с людьми, которые так сильно любят Илью, Шейн не собирается держать всё в себе, если это может хоть немного его успокоить. И тут Илья говорит: — Я переспал с его девушкой. И… ну да. Вот почему вообще Шейн пытается провоцировать Илью, если тот умеет делать это лучше всех на свете. — Бро… — Клифф качает головой. Светлана скрещивает руки на груди и смотрит на него мёртвым взглядом. — И сколько тебе тогда было лет? — Света… — Илья прищуривается. Светлана даже не моргает. — А сколько было ей? — Это было совершенно законно, — фыркает Илья. — И очень горячо. — Совершенно незаконно, — так же спокойно отвечает она, не сводя с него взгляда. — И фу. Шейн знает. И до сих пор у него болезненно сжимается сердце от мысли, что Илья начал заниматься сексом в четырнадцать. Сам Шейн в четырнадцать, кажется, ещё толком не понимал, для чего вообще нужен его член. Пубертат был для него одновременно полным бардаком и раздражающей помехой. Всё, что отвлекало от хоккея, было помехой. Чёрт, когда отец однажды решил провести с ним «тот самый разговор», Шейну тогда хотелось просто утопиться в озере. — Значит, плохой пример, — ровно говорит Илья, и по выражению его лица ясно: возвращаться к этой теме он совершенно не собирается. Шейн мысленно складывает это в одну из своих «коробок» — разберётся позже, когда между кризисами появится хоть немного воздуха. Эта коробка ложится рядом с другой, на которой написано: «Саша». — Думаю, мы пытаемся сказать вот что, — вмешивается папа, прежде чем Илья и Светлана снова устроят один из своих знаменитых поединков взглядов, — нет ничего такого, что он мог бы нам рассказать и что изменило бы наше мнение о тебе. — Ты вообще-то бросил меня и уехал в Канаду, чувак, — Клифф пожимает плечами, небрежно кладя руку на талию Светланы. — Если уж я это пережил… Шейну понадобилось много времени, чтобы понять, как на самом деле работает дружба Ильи и Клиффа. Со стороны кажется, что они только и делают, что оскорбляют друг друга. Но у Клиффа почти сверхъестественный талант вытаскивать Илью из мрачного настроения одной удачной шуткой. Это не решает проблему — просто заставляет его соскочить с одного разрушительного потока мыслей на другой, менее серьёзный. С Шейном это работает не так хорошо — всё-таки подколки никогда не были его сильной стороной. Но это не значит, что он не попробует. — Ты обсуждаешь секс при наших родителях, — сухо замечает он. — Ты играл за Бостон, — мгновенно отвечает мама, для которой это вообще высшее преступление. Потом моргает и смотрит на Клиффа. — Ой, извини! — Всё нормально, миссис Х. — Ты блевал на мои Monolos. И в мою Birkin, — говорит Светлана, глядя на Илью с тем же холодным неодобрением, какое, по мнению Шейна, было у неё и тогда. Илья морщится и потирает затылок. — Я купил тебе новые. — Именно поэтому у тебя до сих пор оба яйца на месте. Круг замыкает папа, который совершенно невозмутимо говорит: — Мой любимый сын никогда в жизни не сделал ничего плохого. Шейн почти уверен, что не он один одновременно восклицает: — Серьёзно?! Но Илья от этого только разражается самодовольным смехом, так что миссия выполнена. — Это твоя семья, милый, — мягко говорит мама. — И мы любим тебя, несмотря ни на что. Илья розовеет — сначала уши, потом скулы. От этого у Шейна возникает почти непреодолимое желание зацеловать его до потери сознания. Илья опускает голову; на губах появляется та самая неловкая улыбка — та, что возникает, когда его захлёстывает чужая любовь и он не знает, куда себя деть. — Ладно, ладно, — бормочет Илья, отмахиваясь рукой, хотя сам чуть съёживается. — Очень мило, но уже очень поздно. У Иры комната в конце коридора. Остальные тоже готовы. Вам нужно поспать. Шейн смотрит на часы на каминной полке. Уже за полночь. Господи, когда это успело случиться? Он снова смотрит на Илью — по-настоящему смотрит. На усталость, тянущую уголки его губ вниз. День был настоящим марафоном эмоциональных ударов, и завтрашний обещает быть ещё хуже. — Точно. Да. Спать. Шейн замечает, как родители переглядываются. Клифф зевает так широко, что у него щёлкает челюсть. Светлана уже идёт к коридору, потянув Клиффа за рукав. — Пойдём. Ты сейчас уснёшь стоя. — Ничего подобного, — бурчит Клифф, но не сопротивляется. Мама сначала обнимает Илью — коротко и крепко, — потом Шейна. Папа подходит следом; его рука на секунду задерживается на плече Ильи, прежде чем он отпускает. Потом все расходятся по коридору. Шаги мягко звучат по деревянному полу, двери одна за другой тихо закрываются. Дом погружается в тишину, и Шейн вдруг начинает слышать каждый мелкий звук: гул холодильника, щелчки остывающих труб, далёкий скрип наверху, когда кто-то переворачивается во сне. Илья остаётся у кухонной стойки, пальцы тихо барабанят по граниту. Он не идёт к лестнице. Вообще никуда не идёт. Просто стоит, словно ждёт указаний. Шейн знает это состояние. Знает это натянутое до предела напряжение после такого дня — когда мозг Ильи не может выключиться, а тело слишком взвинчено, чтобы понять, что с собой делать. — Иди проверь всё своё, — тихо говорит Илья. — Я подожду. Шейн на секунду колеблется, вглядываясь в лицо мужа. Тени под глазами стали темнее, чем утром, уголки губ напряжены. Но Илья не просит пропустить ритуал, не говорит просто лечь спать. Он понимает — как всегда понимает — что Шейн не сможет уснуть, пока не сделает это. — Хорошо. Пять минут. Шейн идёт по дому почти автоматически. Мышечная память ведёт его по привычному ночному маршруту. Входная дверь закрыта, засов защёлкнут. Краны на кухне перекрыты, ручки плиты стоят правильно, свет в духовке не горит. Лампы в гостиной выключены. Термостат установлен. Дверь на патио заперта. Дверь в подвал закрыта. Его пальцы скользят по поверхностям — проверяют, подтверждают, успокаивают тревожное жужжание в голове, которое не стихает, пока всё не будет проверено. Когда он возвращается на кухню, Илья стоит ровно там же, где Шейн его оставил. Он не двигался. Ничего не трогал. Просто ждал — с терпением, от которого у Шейна болезненно сжимается грудь. Шейн протягивает руку. Илья на секунду смотрит на неё, потом отталкивается от стойки и переплетает их пальцы. Его ладонь тёплая, немного шершавая — от тейпа, клюшек и мозолей, которые не исчезают даже в межсезонье. Шейн мягко тянет его к лестнице. Наконец они оказываются в своей спальне. Шейн закрывает дверь и по привычке щёлкает замком, хотя никто и так не войдёт. Комната вдруг кажется слишком большой. Слишком много пустого пространства между ними и кроватью. Илья стоит посреди комнаты, руки в карманах, плечи почти у ушей. Его буквально трясёт от беспокойной энергии, которой некуда деться. — Ты не уснёшь, — говорит Шейн. Плечи Ильи поднимаются ещё выше. — Я в порядке. — Врёшь. Шейн подходит к нему, проводит руками по его предплечьям вверх до плеч. Мышцы там жёсткие, каменные. — Милый, ты на взводе. Челюсть Ильи напрягается. Его взгляд ускользает куда-то за плечо Шейна. — Да. Может… немного. — Немного? — Шейн мягко сжимает его плечи, чувствуя напряжение во всём теле. — Ты буквально вибрируешь. — Я… — Илья обрывает себя и резко выдыхает через нос. Его руки ложатся поверх рук Шейна. — Я не знаю, что с этим делать. У Шейна сжимается грудь. Он знает это чувство — когда внутри всё несётся слишком быстро и нет выхода, нет клапана, чтобы выпустить давление. Когда тело хочет бежать, драться или кричать, а ты не можешь, потому что должен оставаться спокойным. Должен справляться. — Ладно, — тихо говорит Шейн. — Чего ты хочешь? Илья горько смеётся. — Вернуться на двенадцать часов назад. Чтобы ничего этого не происходило? — его пальцы сильнее сжимают руки Шейна. — Я не могу… мой мозг не останавливается. Я всё время думаю о завтрашнем дне. О Лёше. О том, что он скажет, что скажу я… что если Ира… — Эй. Шейн притягивает его ближе, обнимая за талию. — Шаг за шагом. — Я не могу это выключить. — Голос Ильи ломается. — Я так устал, Шейн. Чертовски устал и не могу… — он издаёт бессильный звук и утыкается лбом в плечо Шейна. — Я не знаю, как это остановить. Шейн проводит руками по его спине, чувствуя, как быстро поднимается и опускается его грудь. Он и сам вымотан, но Илья сейчас настолько взвинчен, что если лечь прямо сейчас, он просто будет часами смотреть в потолок. — Я бросил пить. Бросил вечеринки. Я не нюхаю кокс, не покупаю машины… — Илья отходит и начинает обходить кровать, и каждая мышца на его спине и плечах напряжена до предела. — Я больше не знаю, как выбраться из собственной головы. Мягкий свет спальни ложится на резкие линии его лица; вся эта сокрушительная красота сейчас искажена чем-то грубым, отчаянным. — Знаешь, — тихо говорит Шейн. Илья останавливается на полушаге, резко поворачивает голову. — Что? — Ты прекрасно знаешь, как выбраться из своей головы. Шейн старается говорить ровно, но пульс у него уже начинает учащаться. Господи, только бы это не обернулось против него. — Ты просто слишком боишься попросить меня об этом. Слова ложатся точно так, как Шейн и рассчитывал. Он видит, как у Ильи резко расширяются зрачки, как его грудь вздрагивает от резкого вдоха. В этих голубых глазах мелькает что-то опасное. Захватывающее — да. Но никогда не пугающее. — Шейн… — Хочешь перестать думать обо всей этой дряни? — Шейн делает медленный шаг вперёд. — Тогда думай обо мне. Илья переваривает сказанное — это видно по тому, как за его глазами начинают вращаться мысли. Шейн знает, что именно предлагает. Знает, что нужно Илье, даже если тот не способен произнести это вслух. И это риск — лекарства, которые он принимает, могут здорово ударить по либидо. Но Шейн складывает в голове все наблюдения, все закономерности и просто надеется, что расчёт окажется верным. Он уже стягивает через голову футболку, аккуратно складывает её и кладёт на комод. Прохладный воздух заставляет кожу покрыться мурашками — но дело не только в этом, что соски у него напряглись и дыхание стало неглубоким. Илья издаёт низкий звук — что-то между рычанием и тихим стоном. Его взгляд жадно скользит по обнажённой груди Шейна: голодно, отчаянно… и всё ещё с колебанием. Шейн берётся за ремень и расстёгивает пряжку, стараясь держать руки спокойными, хотя сердце колотится о рёбра. — Мне нужно, чтобы ты был со мной. — Шейн… — Мне нужно, чтобы ты был здесь. Со мной. Он спускает джинсы с бёдер, стягивает их и тоже аккуратно складывает. Он уже наполовину возбуждён — с того самого момента, как понял, куда ведёт этот разговор, заметив в глазах мужа ту особую, отчаянную жажду. И, возможно, это немного чертовски неправильно. — Я не собираюсь ни с кем тебя делить. Последняя нить самоконтроля Ильи рвётся так явно, что Шейну кажется — он почти слышит этот щелчок. Илья пересекает расстояние между ними в два шага. Его рука впивается в волосы Шейна, резко запрокидывая ему голову назад — так сильно, что на глаза наворачиваются слёзы. Боль острая, точная, почти идеальная, и Шейн резко втягивает воздух. — Ты этого хочешь? — голос Ильи хриплый, тяжелее обычного. Свободной рукой он берёт Шейна за челюсть. Не сжимает — просто держит, просто напоминает: власть между ними всегда разделена. Хорошо. Шейн, может, и не способен сделать с Ильёй то, что Илья когда-то сделал с ним в своей трофейной комнате — у них это работает иначе. Но он может напомнить мужу, кто он такой. Он — чёртов Илья Розанов. Шейн не пьёт. Не курит. Не употребляет никакие наркотики — что бы там Илья ни говорил про грибы в его горячем шоколаде. Шейн вообще не понимает, что в этом кто-то, включая самого Илью, находит привлекательного. Ему не нравится сама мысль, что какая-то химия может управлять тем, что он чувствует. Но ведь именно этого Илья и хочет. Именно это ему нужно. Почувствовать хоть что-нибудь. А Шейн — человек ревнивый. Он не позволит ничему другому дать Илье то, что сам способен дать куда лучше. — Да. Голос выходит хриплым, сбитым дыханием. — Хочу. Большой палец Ильи ложится на точку пульса на шее Шейна — твёрдо, прямо поверх бешеного ритма сердца. Его глаза потемнели, зрачки расширены так, что почти не видно голубого. — Кто-нибудь может услышать. Это напоминание посылает по позвоночнику волну возбуждения. В доме гости. Им бы следовало вести себя разумно. — Тогда тебе придётся заставить меня молчать, — бросает Шейн. Что-то меняется в лице Ильи — и от этого член Шейна дёргается под бельём. Илья отпускает его и отступает на шаг, открывает ящик комода. Несколько секунд роется внутри, потом оборачивается с чистым носком Шейна, зажатым между пальцами. — Держи. Он вкладывает носок в руку Шейна, мягкий хлопок сжимается в ладони. Голос Ильи становится ниже, в нём появляется тот опасный оттенок, от которого у Шейна подгибаются колени. — Если уронишь — всё сразу прекращается. Понял? Шейн кивает. Горло сжато так, что говорить трудно. Носок лежит в его ладони — простой, почти смешной предмет, и одновременно невероятно возбуждающий. Безмолвное стоп-слово. Способ остановить всё, не произнося ни звука, не пытаясь выдавить слова сквозь то, что Илья собирается с ним сделать. Они уже делали нечто подобное. Вроде бы. Для этого даже существует таблица — целая чёртова таблица, написанная кодом, которую никто и никогда не увидит. Однажды Илья заставил Шейна перечислять всё это по порядку приоритетов, пока брал его прямо на письменном столе. А потом заставил повторить через несколько часов, когда мозг снова «перезагрузился». Такое случается нечасто, но Шейн любит системы, а Илья чрезвычайно строг, когда дело касается точности деталей. Это немного напоминает тот отель в Тампе, когда Клифф постучал к ним в чёртову дверь и чуть не довёл Шейна до инфаркта. Тогда Илья просто затолкал свои боксёры ему в рот и трахал его до тех пор, пока у Шейна перед глазами не пошли звёзды. Тогда они использовали часы Шейна как сигнал безопасности. И это была одна из самых грязных вещей, которые они когда-либо делали. От одной только мысли у него кружится голова. — Скажи это, — требует Илья. — Скажи, что понимаешь. — Если уроню — ты остановишься, — голос Шейна звучит спокойнее, чем он себя чувствует. — Я понимаю. Илья ещё долго вглядывается в его лицо, и Шейн буквально видит борьбу у него в глазах. Потребность брать, раствориться в теле Шейна — против потребности защищать, быть осторожным, никогда не причинить вреда. Как будто он вообще мог бы. Даже в те времена, когда они были дальше всего друг от друга, его доминирование никогда не было жестоким. Шейн решает за него. Он цепляет пальцами резинку боксёров и спускает их вниз, переступает через них и бросает к остальной одежде. Он уже полностью возбуждён — член налит кровью, горячий, влажный у основания живота. Он замечает, как взгляд Ильи опускается на него, как руки мужа сжимаются в кулаки. — Я твой, — тихо говорит Шейн, стоя перед ним обнажённый и открытый, с распростёртыми руками и сердцем, ожидая, когда Илья сделает шаг навстречу. — Возьми меня. Последние остатки колебаний Ильи рушатся. Он резко подаётся вперёд, снова сжимает кулак в волосах Шейна, а второй рукой хватает его за бедро так сильно, что наверняка останутся синяки. Его рот обрушивается на губы Шейна — зубы, язык, отчаяние. Шейн отвечает так же жадно, раскрываясь для него, позволяя взять всё, что нужно. Илья оттесняет его назад, пока ноги Шейна не упираются в край кровати, и толкает его вниз. Шейн падает на постель охотно, крепко сжимая носок в одной руке, другой упираясь в матрас. Илья следует за ним, накрывает его своим телом — и этот вес идеален, заземляющий, именно то, что нужно Шейну. Он только надеется, что Илье это нужно так же. Илья целует его так, будто пытается пробраться под кожу Шейна, будто может протиснуться сквозь кости и сухожилия и поселиться прямо в его грудной клетке. Его язык требовательный, собственнический, и Шейн открывается шире, отдаёт всё. Рука в его волосах сжимается сильнее, пока кожа головы не начинает гореть, и он стонет прямо в рот Ильи. — Тсс. Илья отстраняется ровно настолько, чтобы говорить; его губы касаются губ Шейна с каждым словом. — Ты же хочешь быть тихим, да? Или хочешь, чтобы все услышали, как я тебя трахаю? От этих слов по позвоночнику Шейна прокатывается горячая волна, оседая тяжестью внизу живота. Он качает головой, насколько позволяет хватка Ильи. — Нет? — улыбка Ильи острая, опасная. — Тогда веди себя хорошо. Он меняет положение, коленом раздвигает ноги Шейна и устраивается между ними. Трение ткани о голую кожу сводит с ума — слишком много и недостаточно одновременно. Шейн пытается податься вверх, добиться большего контакта, но Илья прижимает его к матрасу ладонью, распластанной на груди. — Лежи, — мягко приказывает он, и, чёрт, от одного этого тона член Шейна дёргается. Шейн кивает, сжимая носок ещё крепче. Другой рукой он вцепляется в одеяло, пытаясь удержаться. Илья замечает движение, его взгляд скользит по руке, потом снова возвращается к лицу Шейна. Теперь в его выражении появляется что-то расчётливое — и у Шейна перехватывает дыхание. Илья тянется рукой между ними, обхватывает член Шейна и сжимает. Не нежно. Чуть ли не слишком сильно, и Шейну приходится прикусить губу, чтобы не вскрикнуть. — Уже такой твёрдый, — почти буднично бормочет Илья. — Тебе нравится, когда я с тобой груб? Шейн не может ответить — только отчаянно кивает. Его бёдра пытаются толкнуться вверх в руку Ильи, но ладонь на груди прижимает его сильнее. — Попроси как следует, — говорит Илья. Горло Шейна судорожно сжимается. — Пожалуйста. — Пожалуйста что? Большой палец Ильи проводит по головке члена, и на секунду перед глазами Шейна вспыхивает белый свет. — Пожалуйста, трахни меня, — слова выходят сдавленно, почти хрипом. — Пожалуйста, мне нужно… Илья вдруг полностью отпускает его, и Шейн издаёт протестующий звук раньше, чем успевает остановиться. Улыбка Ильи становится шире — буквально оскал. — Я знаю, что тебе нужно. Он выпрямляется и стягивает через голову футболку. Шейн смотрит, не отрываясь, как открывается длинная линия золотистой кожи. Чётко очерченные мышцы живота, острые выступы тазовых костей, исчезающие под джинсами, когда Илья быстро раздевается. Никакой демонстрации — только необходимость. И от этого становится ещё горячее. Он действительно невероятно красив. Чертовски мощный. И его. У Шейна пересыхает во рту, пока он смотрит. Даже спустя столько времени тело Ильи действует на него первобытно, собственнически. Ему хочется покрыть его поцелуями с головы до ног. Но он не двигается. Остаётся ровно там, где Илья его оставил — ноги разведены, член прижат к животу, он просто ждёт. Илья одним движением стягивает джинсы и бельё — и вот он уже голый, великолепно голый. Его член толстый, налитый, изгибается к животу; тёмная татуировка на коже выглядит почти дразняще. Но Шейн не успевает насмотреться. Илья уже тянется к тумбочке, резко выдвигая ящик так, что тот почти слетает с направляющих. Щелчок открывающегося флакона со смазкой звучит в тихой комнате неожиданно громко. Сердце Шейна бьётся о рёбра, предвкушение натягивает кожу. Илья хватает его за плечо и переворачивает на живот так легко, будто он ничего не весит. Шейн падает на постель с тихим стоном, лицом в одеяло. Носок всё ещё зажат в его руке так крепко, что костяшки побелели. Он не успевает даже устроиться, как на него обрушивается вес Ильи. Мускулистые бёдра сжимают его, словно тиски. Одна большая рука прижимает запястье Шейна над головой, другая ложится на затылок, вдавливая лицо глубже в матрас. — Такой красивый, — бормочет Илья. Его акцент становится гуще, слова начинают сливаться — верный признак, что он уже наполовину потерялся в этом. — Весь раскрыт для меня. Ты правда этого хочешь? Шейн почти не может дышать, почти не может двигаться. — Да, — глухо выдыхает он в подушку. — Держи руки там, где я их вижу. Пошевелишься — кончить не разрешу. С угрозами Ильи есть одна проблема. Шейн обычно разрывается между двумя желаниями: сделать всё, чтобы этого избежать… и тайно надеяться, что Илья всё равно это сделает. Мысль о том, что ему могут не позволить кончить, пугает? Ещё как. Особенно сейчас, когда он уже на грани. Но мысль о том, что Илья просто будет трахать его, использовать его тело для собственного удовольствия — и на этом закончить — заставляет Шейна извиваться от предвкушения. В итоге его удерживает только одно: желание угодить Илье. Подчиниться. Быть хорошим. Услышать, что он хороший. Илья это знает, ублюдок. Он тихо, довольный, смеётся над ним, оставляя Шейна в этой позе, всё ещё держа ладонь на его затылке. Первый скользкий палец касается его входа без предупреждения. Илья не медлит. Не даёт времени привыкнуть. Он входит сразу до второй фаланги одним плавным движением, и спина Шейна непроизвольно выгибается, когда из груди вырывается стон. — Тихо, — напоминает Илья, сжимая руку на затылке Шейна немного сильнее. И добавляет второй палец. Растяжение жжёт — слишком быстро, слишком много. Шейн впивается зубами в одеяло, чтобы заглушить звук. Пальцы Ильи толстые, беспощадные. Он не осторожен. Не мягок. Он берёт именно то, что Шейн ему предложил. — Вот так, — говорит Илья, и свободной рукой сжимает бедро Шейна, удерживая его на месте. — Растягивайся для меня. Шейн старается. Очень старается оставаться тихим, не двигаться — но пальцы Ильи уже изгибаются внутри, находят простату и нажимают. По позвоночнику вспыхивает белое пламя удовольствия, и Шейн не может сдержать тихий всхлип. Пальцы полностью выходят из него, и Шейн едва не рыдает от потери. — Я сказал тихо, — голос Ильи становится жёстким. — Хочешь, чтобы я остановился? Шейн отчаянно мотает головой в одеяло. — Нет. Не останавливайся. — Тогда веди себя хорошо. Рука Ильи опускается на его ягодицу — не совсем шлепок, но достаточно сильно, чтобы у Шейна перехватило дыхание. — Открой рот. Шейн поворачивает голову, растерянный — и пальцы Ильи уже у его губ. Он открывает рот автоматически, и Илья вводит два пальца внутрь, прижимая язык. Потом добавляет третий — как обещание того, что будет дальше. — Соси, — приказывает он. Шейн подчиняется, втягивая щёки вокруг его пальцев. Он слишком сосредоточен на тяжести во рту и на том, как пальцы давят вниз, заставляя челюсть ныть. Другая рука Ильи снова между его ног. Теперь три пальца. Они входят почти без сопротивления — тело Шейна хочет Илью с таким отчаянием, о каком разум может только мечтать. Растяжение сильное, на грани, и он стонет прямо вокруг пальцев во рту. — Лучше, — тихо говорит Илья, и в его голосе звучит удовлетворение. Член Шейна зажат между его телом и матрасом. Каждый толчок пальцев Ильи трёт его о ткань одеяла. Трение сводит с ума — его недостаточно, чтобы довести до оргазма, но достаточно, чтобы держать его отчаянно возбуждённым. Он пытается двинуть бёдрами, поймать больше давления — но вес Ильи удерживает его на месте. — Какой же ты жадный, — говорит Илья. Его пальцы снова изгибаются внутри, и у Шейна перед глазами вспыхивают искры. Он невольно сжимает зубы на пальцах Ильи. Илья резко выдёргивает руку из его рта, и Шейн жадно хватает воздух. — Прости, я… — Тсс. Илья наклоняется ниже; его грудь прижимается к спине Шейна, горячее дыхание касается уха. — Носок у тебя? Шейн кивает и слегка трясёт правой рукой, показывая сжатый комок ткани. — Хороший мальчик. От этой похвалы член Шейна снова дёргается. Илья вытаскивает пальцы, и Шейн ощущает эту потерю почти как физическую боль. Слышится влажный звук — Илья добавляет ещё смазки. Потом его рука скользит между ног Шейна и обхватывает его член. Хватка крепкая, почти слишком сильная, и Шейну приходится уткнуться лицом в одеяло, чтобы заглушить звук, вырвавшийся из груди. — Ты кончишь вот так, — говорит Илья. И это не вопрос. Его рука начинает двигаться — медленно, намеренно. Из-за их тел движение получается коротким, и Шейн чувствует каждую мозоль, каждую шероховатость на ладони Ильи. — И будешь очень тихим. Шейн отчаянно кивает, сжимая носок так сильно, что начинают ныть костяшки. Другая рука Ильи скользит вверх по позвоночнику и ложится на затылок, прижимая его к матрасу. Это давление успокаивает, заземляет — идеально. Шейн полностью отдаётся ему. Хватка Ильи становится крепче. Угол неудобный — вес их тел почти не даёт двигаться. Всё, что у Шейна есть, — это давление, точное, нужное… и твёрдая линия члена Ильи, упирающаяся между его ягодиц, обещание того, что будет дальше, если Шейн сделает всё, как сказано. Он всхлипывает от отчаяния, пытаясь чуть толкнуться назад, чтобы получить хоть какой-то рычаг. Илья в ответ лишь вклинивает колено между его бёдер, раздвигает их шире и сильнее вдавливает Шейна в матрас. Это жестоко — в той манере, в какой он почти никогда не бывает. И да. Шейну это, блядь, нравится. Настолько, что именно это и толкает его за край. Он чувствует, как оргазм начинает подниматься у основания позвоночника. Бёдра дрожат, дыхание вырывается рваными толчками в ткань одеяла. — Вот так, — тихо говорит Илья. — Кончай для меня. Команда ломает что-то внутри. Оргазм обрушивается на Шейна — ослепительный, сокрушительный. Он впивается зубами в одеяло так сильно, что начинает болеть челюсть. Он кончает густыми толчками в кулак Ильи, на простыни, всё тело каменеет от напряжения. Илья не останавливается, проводя его через оргазм, выжимая каждую последнюю каплю, пока Шейн не начинает задыхаться от чувствительности и дрожи. Только тогда его рука наконец уходит. Шейн всё ещё трясётся, когда ладонь Ильи скользит к его затылку. Большой палец проводит по выступам позвонков. Прикосновение почти нежное, и дыхание Шейна сбивается. Он чувствует, как под ним остывает липкое пятно на простынях. — Посмотри на себя, — тихо говорит Илья. В его голосе что-то тёмное, довольное. — Такой хороший мальчик. Грязная, чёртова шлюха. Лицо Шейна вспыхивает. И это ему тоже нравится. Та нежность, которую он больше десяти лет выкапывал из своего мужа, делает всю эту грязь ещё горячее. Если такое вообще возможно. Он полностью размякший, выжатый до последней капли, каждая мышца дрожит. Носок всё ещё зажат в его кулаке, теперь влажный от пота. Илья переносит вес, и Шейн чувствует, как тот встаёт с кровати. На секунду вспыхивает паника — всё? уже всё? этого было достаточно? — но затем руки Ильи снова на нём, переворачивают его на спину. Шейн подчиняется без сопротивления. Тело тяжёлое, плохо слушается. Свет падает на лицо Ильи, золотит румянец на скулах. Зрачки всё ещё расширены. Его член твёрдый, потемневший от крови, изгибается к животу — и у Шейна пересыхает во рту. Он никогда не простит ему эту татуировку. Серьёзно. Как вообще можно спокойно смотреть на Илью на людях, зная, что его номер вытатуирован прямо у него на коже? Как, чёрт возьми, кто-то ожидает, что Шейн сможет нормально функционировать, когда в любой момент мог бы стоять перед мужем на коленях, с его членом в горле и большим пальцем, прижатым к этой чёртовой цифре? Илья замечает. Конечно замечает. Его губы изгибаются в чём-то, что едва ли можно назвать улыбкой. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает он, обхватывая собственный член рукой и медленно проводя по нему. Шейн кивает. Горло пересохло. — Скажи словами, — голос Ильи густой, слова сливаются. — Скажи, чего хочешь. — Твой член, — выдыхает Шейн. Голос сорванный, грубый после того, как он так долго сдерживал звуки. — Пожалуйста. Илья издаёт низкий звук одобрения. Он проводит пальцами по животу Шейна, собирая сперму на кончики пальцев. Шейн смотрит, не отрываясь, как Илья поднимает руку между ними. — Сначала убери за собой, — говорит он и прижимает пальцы к губам Шейна. Шейн сразу открывает рот. Два пальца скользят внутрь. Вкус грязный, солёный, резкий — и член Шейна дёргается, несмотря на то, что он только что кончил. Он вылизывает пальцы Ильи дочиста, втягивая щёки, проводя языком по коже. — Хорошо, — выдыхает Илья. Его свободная рука ложится на челюсть Шейна, удерживая его на месте. — Такой хороший мальчик. Похвала снова разливается теплом по груди. Шейн стонет вокруг пальцев, и хватка Ильи усиливается. — Ещё, — говорит Илья. Он вытаскивает руку, собирает ещё спермы с живота Шейна, с простыней, и снова скармливает её ему — палец за пальцем. Шейн принимает всё, жадно и нетерпеливо, проводя языком по его коже. К тому моменту, когда Илья наконец удовлетворён, у Шейна ноет челюсть, губы влажные и припухшие. Он слышит движение за спиной, чувствует, как прогибается матрас, когда Илья снова устраивается. Мозг Шейна всё ещё плывёт в тумане удовольствия. Он моргает на него снизу, слегка потерянный. Илья всё ещё твёрдый. Его член потемневший, влажный. В глазах что-то дикое — и от этого у Шейна дёргается уже опустевший член. — Мы ещё не закончили, — говорит Илья хрипло. Зрачки всё ещё огромные. Напряжение проходит по каждой линии его тела. Он здесь. Полностью здесь. Сосредоточен только на Шейне. Не в темноте своих мыслей. Не в спирали самобичевания. Просто голодный. Отчаянный. Здесь. Полностью его. Телом и душой. Шейн кивает, хотя чувствует себя как переваренная лапша. — Ладно. Взгляд Ильи падает на носок, всё ещё зажатый в руке Шейна. — Ты в порядке? — Да, — голос Шейна хриплый, вымотанный. — Продолжай. Что-то мелькает на лице Ильи — благодарность, может быть. Или облегчение. А потом он начинает действовать. Он хватает Шейна под колени, потом под руки и тянет его к краю кровати, укладывая так, что голова свисает вниз. От резкой смены положения у Шейна на секунду плывёт зрение — кровь приливает к голове. — Открой, — приказывает Илья. Шейн подчиняется, раздвигая губы, когда Илья подходит ближе. Они не так часто делают это именно так. Илья любит, когда Шейн стоит перед ним на коленях. Чёрт, Шейну самому нравится быть на коленях. Но так… Чёрт. Так всегда получается особенно сильно. И, если честно задуматься — что Шейн делает редко — это требует от Ильи гораздо большего контроля. Первое прикосновение члена Ильи к его губам мягкое, почти осторожное. Но Шейну не нужна осторожность. Он открывает рот шире, расслабляет челюсть и позволяет Илье войти глубже. Угол тяжёлый, горло уже протестует, но он дышит носом и принимает его. — Чёрт… — выдыхает Илья над ним. Его руки опускаются по обе стороны шеи Шейна, большие пальцы скользят по ключицам, по горлу. — Чёрт, Шейн… Шейн не может ответить. Он просто лежит и принимает его, когда Илья начинает двигаться. Сначала толчки неглубокие, осторожные. Но Шейн чувствует сдерживаемую силу — чувствует, как дрожат бёдра Ильи от усилия держать себя в руках. Он поднимает свободную руку — ту, что не сжимает носок — и хватается за бедро Ильи. Тянет его глубже. Илья издаёт сдавленный звук. — Шейн... Шейн дважды стучит пальцами по его бедру — сигнал, который они придумали много лет назад. Ещё. — Ты уверен? — голос Ильи напряжённый. Шейн снова стучит, настойчивее. Контроль Ильи рушится. Его бёдра резко подаются вперёд с силой. Одна рука сжимает челюсть Шейна, удерживая его, другая вцепляется в матрас. Горло Шейна судорожно сжимается вокруг него, когда Илья входит так глубоко, что перекрывает дыхание. Угол делает отступление невозможным — он зажат между железной хваткой Ильи и жёстким краем кровати. Зрение мутнеет, когда пальцы Ильи давят на сустав челюсти, заставляя рот раскрыться шире. Шейн почти ненавидит, что не видит сейчас лица Ильи. Не видит, как его член выпирает у него в горле. Он проводит пальцами по собственному горлу. Теперь уже Илье приходится сдерживать звук. — Господи… — выдыхает он так, словно полностью разломан и поражён. Хорошо. Шейн стонет вокруг него, и вибрация заставляет бёдра Ильи дрогнуть. Теперь его движения менее контролируемы, более отчаянны. Шейн чувствует горький вкус предэякулята на языке. Челюсть ноет. Горло горит. И это идеально. — Так хорошо, — задыхаясь, говорит Илья, каждый раз давая Шейну короткую передышку, чтобы вдохнуть. — Чёрт, как же хорошо. По краям зрения у Шейна начинают плавать чёрные точки — кровь прилила к голове. Горло непроизвольно сжимается вокруг члена Ильи, и тот издаёт звук, почти похожий на всхлип. — Прикоснись к себе, — приказывает Илья. Мозг Шейна на секунду зависает. Он же только что кончил, он не может… Но свободная рука всё равно движется. Скользит вниз по телу и обхватывает его член. Он ещё мягкий, чувствительный — но в тот момент, когда пальцы касаются его, появляется первое слабое движение. — Вот так, — выдыхает Илья. Его руки всё ещё на горле Шейна, большие пальцы мягко нажимают на пульс. — Хочу, чтобы он снова встал. Для меня. Давай. Шейн тихо скулит вокруг члена Ильи, медленно двигая рукой по собственному члену. Ощущения слишком сильные — почти болезненные, — но он не останавливается. Он чувствует, как под пальцами член постепенно наливается снова, кровь возвращается, несмотря на то, насколько он уже выжат. Шейн ощущает, как напряжение нарастает в теле мужа, слышит, как дыхание Ильи становится всё более рваным. Его собственный член уже наполовину твёрдый, медленно наполняется под рукой. Переизбыток ощущений заставляет всё тело дрожать, но он продолжает — гладит себя, продолжает сжиматься вокруг члена Ильи и принимать так, будто от этого зависит его жизнь. — Чёрт… — выдыхает Илья, и в его голосе звучит почти изумление. Глаза Шейна слезятся, когда Илья особенно глубоко толкается внутрь, и ему приходится бороться с подступающим рвотным рефлексом. Горло саднит, челюсть ноет, и при этом он никогда в жизни не чувствовал себя настолько остро присутствующим в собственном теле. Руки Ильи сжимаются чуть крепче — не перекрывая дыхание, но удерживая его, напоминая, кто здесь ведёт. — Хочешь, чтобы я кончил тебе в горло… или в зад? — хрипло спрашивает он. Шейн не может ответить с полным ртом. Из его груди вырывается лишь отчаянный звук вокруг члена Ильи. Его рука всё ещё движется по собственному члену, который почти полностью встал, несмотря на болезненную чувствительность. Илья отступает достаточно, чтобы Шейн смог вдохнуть, чтобы сказать хоть слово. Его член выскальзывает изо рта Шейна с влажным непристойным звуком, и Шейн жадно хватает воздух, чувствуя, как саднит горло. — Ответь мне, — требует Илья. Его рука поднимается к собственному члену, медленно проводя по нему, пока Шейн переводит дыхание. — В меня, — хрипит Шейн. Голос полностью сорван. — Хочу тебя в себе. Глаза Ильи вспыхивают. На его лице на мгновение появляется выражение — почти благоговейное, голодное. — Да? — Пожалуйста. — Шейн всё ещё сжимает носок в одной руке, другая обхватывает его собственный член. — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня. Илью не приходится просить дважды. Он хватает Шейна за бёдра, переворачивает его так легко, будто тот ничего не весит, и грубо затаскивает обратно на кровать. У Шейна кружится голова, когда кровь отливает от неё, зрение плывёт. Он не успевает опомниться, как предплечье Ильи прижимает его лицом к матрасу, тяжесть на лопатках делает дыхание тяжёлым, пока он всё ещё пытается восстановить его после предыдущего. — Не двигайся, — рычит Илья, другой рукой на ощупь хватая смазку. Шейн пробует немного пошевелиться, проверить хватку — и Илья лишь сильнее прижимает его, вдавливая щёку в простыни. — Всё ещё нормально? — спрашивает он, голос напряжённый. — Да, — с трудом выговаривает Шейн, уткнувшись лицом в кровать. — Не останавливайся. Щелчок крышки. Холодная струйка смазки стекает между ягодицами. А потом пальцы Ильи входят без предупреждения — сразу два. Растяжение жжёт, тело всё ещё слишком чувствительное после предыдущего. Пальцы грубо поворачиваются внутри, раздвигаются, и почти сразу к ним добавляется третий. Шейн пытается заглушить крик в одеяло, но Илья хватает его за волосы и резко тянет голову назад. — Давай без выебонов, — приказывает он. Пальцы внутри безжалостно изгибаются, находя ту самую точку — и мир перед глазами Шейна вспыхивает белым. — Так хорошо принимаешь, — бормочет Илья, удерживая его за волосы так, что спина болезненно выгибается. — Всегда, блядь, такой хороший для меня. Член Шейна пульсирует о матрас, снова невозможным образом полностью твёрдый. Илья вытаскивает пальцы. Через секунду Шейн чувствует тупое давление головки его члена. Никакого предупреждения. Никакого колебания. Руки Ильи сжимают его запястья и прижимают их рядом с головой, когда он входит одним мощным толчком, от которого у Шейна перехватывает дыхание. Растяжение сильное, ошеломляющее. Шейн сжимает носок в кулаке так сильно, что чувствует, как ногти впиваются в ладонь сквозь ткань. — Чёрт… — выдыхает Илья над ним. — Ты такой тугой. Идеально. Шейн пытается что-то сказать, но из горла вырывается только задушенный звук, когда Илья почти полностью выходит — и тут же снова вбивается внутрь. Угол глубокий, жестокий. Толчок приходится точно туда, где внутри всё вспыхивает, и перед глазами рассыпаются звёзды. Илья задаёт жёсткий ритм. Шейн слышит влажные хлопки кожи о кожу, чувствует, как каждое движение толкает его тело вперёд. Его член зажат между телом и матрасом, трётся о простыню при каждом толчке, и это сводит с ума. — Слишком громко, — задыхаясь, говорит Илья. Он отпускает одно запястье и снова хватает Шейна за волосы, оттягивая голову назад. — Хочешь, чтобы все услышали, как я тебя трахаю? Шейн отчаянно мотает головой. Илья отпускает его и переворачивает так резко, что у Шейна снова кружится голова. В следующую секунду он уже лежит на спине, ноги широко разведены, и Илья снова входит в него прежде, чем Шейн успевает осознать смену положения. Этот угол другой. Ещё глубже. Теперь Шейн видит лицо Ильи — жёсткое, сосредоточенное. Он смотрит на него так, будто в мире не существует ничего важнее. — Так лучше, — говорит Илья. Одна рука ложится на рот Шейна, плотно прижимая ладонь к губам. Глаза Шейна округляются в подобии растерянности, зрачки расширяются. — Теперь тихо. Шейн кивает под его рукой. Другая рука Ильи обхватывает его член, двигаясь в такт толчкам. Двойное ощущение слишком сильное — удовольствие нарастает так быстро, что Шейн едва успевает дышать. Теперь ему не нужно беспокоиться о звуках. Следующий толчок вырывает крик, заглушённый ладонью Ильи. Глаза Ильи темнеют ещё сильнее. — Вот так… чёрт, Шейн… Шейн уже почти на грани — невозможно, но правда. Его тело натянуто, как струна. Рука на его рту давит сильнее, и бёдра Ильи снова резко подаются вперёд, попадая в ту точку, от которой всё внутри вспыхивает белым. — Покажи мне, — требует Илья хрипло. Шейн поднимает правую руку, всё ещё сжатую в кулак с тканью. Лицо Ильи на секунду смягчается. — Хорошо. Его рука быстрее двигается по члену Шейна, бёдра продолжают точные, жёсткие толчки. — Кончи для меня снова. Оргазм обрушивается на Шейна, как удар поезда. Он проходит через всё тело с такой силой, что мышцы сводит судорогой. Спина выгибается над кроватью, звук, который вырывается из груди, тонет в ладони Ильи. Он кончает горячими толчками в руку Ильи, на собственный живот, дрожа так сильно, что мир вокруг расплывается. Шейн ожидает, что теперь Илья будет гнаться за собственным оргазмом. Что он использует его тело до конца, будет двигаться жёстко и отчаянно, пока не сорвётся. Но этого не происходит. Илья вдруг полностью замирает внутри него. Его рука отпускает член Шейна и поднимается к его лицу. Ладонь ложится на щёку, большой палец мягко проводит по скуле — неожиданно нежно. Рука с его рта уходит. Илья наклоняется, прижимаясь лбом ко лбу Шейна. — Шейн… — выдыхает он, и голос ломается на имени. — Мой Шейн. У Шейна сжимается грудь. Он чувствует, как Илья дрожит. Видит, как глаза внезапно становятся влажными. Вся эта яростная доминантность трескается, распадается на что-то голое и уязвимое. Илья целует его. Мягко. Осторожно. Словно Шейн сделан из стекла. Губы нежные на его распухшем рту. Шейн чувствует солёный вкус слёз — своих или Ильи, он не может понять. — Я люблю тебя, — шепчет Илья у его губ. — Я так сильно тебя люблю. Горло Шейна сжимается. Он поднимает руки, обхватывает лицо Ильи. — Я тоже тебя люблю. Илья снова начинает двигаться — но теперь всё иначе. Жёсткий ритм исчез. Его бёдра движутся медленно, глубоко, плавно. Каждый толчок обдуманный. Его руки повсюду — держат лицо Шейна, скользят по груди, запутываются в волосах. — Ты такой красивый, — шепчет он между поцелуями. Губы скользят по челюсти Шейна, по горлу, по ключицам. — Такой идеальный. Ты так хорош для меня. Шейн не может говорить — в горле ком. Его руки словно из резины, когда он проводит ими по спине Ильи, чувствуя, как под кожей двигаются мышцы и как дрожит всё его тело. Носок он всё ещё держит. Он уже не нужен. Но отпускать его Шейн не собирается. Илья продолжает двигаться медленно, мучительно медленно. Шейн чувствует каждый сантиметр, каждое движение. Его член болезненно чувствителен между их телами, но он не хочет, чтобы это заканчивалось. Не хочет, чтобы Илья перестал смотреть на него так, будто он — единственное, что удерживает его на земле. — Прости, — вдруг шепчет Илья. Голос ломается. — Прости, что я такой. Прости, что я не могу… — Хватит, — перебивает Шейн. Он поднимает руку, обхватывает лицо Ильи и заставляет его посмотреть себе в глаза. Его собственный голос звучит разрушено. Илья резко вдыхает, и по его щеке скатывается слеза. Шейн ловит её большим пальцем. — Ты имеешь право нуждаться, — тихо говорит он. — Для этого я и здесь. — Шейн… Бёдра Ильи сбиваются с ритма. Шейн чувствует, насколько он близко — напряжение в плечах, руках, во всём сильном теле. — Отпусти это, — шепчет Шейн. — Я держу тебя. Оргазм Ильи проходит через него сильной дрожью, сотрясающей всё тело. Он прячет лицо в шее Шейна, и тот чувствует горячие слёзы на своей коже, когда Илья кончает. Звуки, которые он издаёт, сломанные, отчаянные, глухо тонут в горле Шейна. Шейн держит его всё это время — руки и ноги крепко обвиты вокруг спины Ильи, одна ладонь лежит на затылке. Он чувствует, как тот дрожит. Чувствует влажность слёз, смешанных с потом. И что-то внутри груди Шейна раскрывается. Вот что нужно Илье. Не грубый секс. Не власть. Это лишь дверь, которую Шейн помогает ему открыть, чтобы он смог дойти до этого места — до этой обнажённой уязвимости, где наконец может позволить себе сломаться. Илья остаётся внутри него даже когда постепенно мягчает, словно не может вынести мысли о том, чтобы их тела разъединились. — Я держу тебя, — тихо повторяет Шейн, проводя пальцами по влажным от пота волосам. Илья издаёт звук — то ли всхлип, то ли смех. Всё его тело всё ещё дрожит. — Не уходи, — шепчет он так тихо, что Шейн едва разбирает слова. — Пожалуйста, не уходи. — Никогда, — Шейн прижимается губами к его виску. — Ни за что. Они остаются так долго — Илья лежит сверху, прижимая Шейна к матрасу, их тела всё ещё соединены. Спина Шейна начинает ныть, на животе липко подсыхает сперма, горло саднит, и при всём этом он никогда в жизни не чувствовал себя настолько нужным. Дыхание Ильи долго не выравнивается. Когда он наконец поднимает голову, глаза у него покрасневшие, лицо покрыто пятнами. Он выглядит разбитым, уязвимым — так, что у Шейна болезненно сжимается грудь. — Илья, — тихо говорит Шейн. Илья смеётся — звук влажный, сломанный. — Ага... — Ты в порядке? Илья на секунду задумывается, потом медленно кивает. — Да… думаю, да. Он немного двигается, собираясь выйти из него, и Шейн шипит от того, как чувствительная кожа тянется при этом. — Прости, — бормочет Илья, стараясь выйти как можно осторожнее. Но даже так потеря заставляет дыхание Шейна сбиться. Они оба выглядят… ужасно. Пот, сперма, смазка, слёзы — всё смешалось. Это должно было бы казаться грязным, но ощущается только близость. Илья падает рядом на кровать, закинув руку на глаза. Его грудь всё ещё тяжело поднимается, и Шейн видит, как быстро бьётся пульс у него на шее. — Нам бы в душ, — говорит Шейн. Но даже не пытается подняться. — Через минуту, — голос Ильи хриплый, словно содранный. Он убирает руку и поворачивает голову к Шейну. — Я не сделал тебе больно? — Нет. — Шейн швыряет носок куда-то через комнату и тянется, переплетая их пальцы. — Ну… да. Но в хорошем смысле. Уголок рта Ильи дёргается — почти улыбка. — Ты сумасшедший. — Ты сам вышел за меня. — Вышел, да. Илья подносит их сцепленные руки к губам и целует костяшки Шейна. — Лучшее решение в моей жизни. У Шейна снова сжимается горло. Он переворачивается на бок, игнорируя протест измученного тела, и берёт лицо Ильи в ладони. — Ты со мной? Илья кивает. — Да. Я здесь. — Хорошо. Шейн целует его — мягко, осторожно. Потом заставляет себя подняться, морщась от боли в мышцах. Илья наблюдает за ним, взглядом следя за каждым движением. — Я в порядке, — уверяет его Шейн. — Просто… чертовски всё болит. — Хорошо болит? — Самая лучшая боль. Илья целует его в плечо, затем поднимается с кровати. — Лежи, — говорит он. Теперь в голосе одна мягкость, но требовательность никуда не делась. «Лежи», — как будто Шейн вообще способен сейчас куда-то уйти. Господи… Шейн смотрит, как Илья идёт в ванную. Любуется линией позвоночника, движением плеч, идеальной формой задницы… Даже сейчас, вымотанный и эмоционально опустошённый, Илья двигается с той самой естественной грацией, которая когда-то и привлекла внимание Шейна. Тишину заполняет шум воды. Шейн закрывает глаза. Тело поёт от последствий всего произошедшего. Каждое покалывание — напоминание о руках Ильи, о том, как он был внутри, как брал то, что ему было нужно, и при этом следил, чтобы Шейн наслаждался каждой секундой. Хорошая боль. Лучшая. Через несколько минут вода выключается. Илья появляется в дверях, подсвеченный светом ванной. Волосы торчат во все стороны, на лице всё ещё следы слёз, но взгляд уже яснее. — Давай, — говорит он, подходя к кровати. — Ванна готова. Шейн делает героическую попытку сесть. Тело категорически не согласно. Руки дрожат, он едва успевает опереться на локти — и снова падает обратно. — Чёрт. — Я знаю. Улыбка Ильи становится тёплой и чуть самодовольной. Он просовывает одну руку под колени Шейна, другую — под спину. — Поэтому я тебя понесу. — Не обязательно… Но Илья уже поднимает его, и протест застревает у Шейна в горле. Смена положения заставляет тело болеть по-новому и очень интересно. Шейн утыкается лбом в плечо Ильи, вдыхая запах пота, секса и чего-то неуловимого, что принадлежит только Илье, под этим всем. Илья должен быть таким же вымотанным. Но всё равно держит его. Всё равно уносит прочь от всего мира. — Я держу тебя, — тихо говорит он. Голос вибрирует у Шейна в груди почти как колыбельная. В ванной тепло. От огромной ванны, которой они почти никогда не пользуются, поднимается пар. Илья зажёг свечи — мягкий свет колышется на стенах. Пахнет лавандой и ещё чем-то, что Шейн не может сразу определить. Илья осторожно заходит в воду, всё ещё держа Шейна, и опускает их обоих в ванну. Жар накрывает сразу. Шейн шипит, когда вода касается всех его болящих мест. — Слишком горячо? — спрашивает Илья, уже устраивая его между своих ног. — Нет. Шейн немного двигается, пытаясь найти положение, в котором зад не будет так отчаянно протестовать. — Хорошо. Руки Ильи обнимают его, осторожно обходя синяки, которые уже начинают проступать на бёдрах. Шейн откидывается спиной на его грудь, чувствуя ровный стук сердца у себя между лопатками. Вода доходит до плеч, горячая, покалывающая кожу. Некоторое время они просто лежат. Пальцы Ильи лениво рисуют узоры на животе Шейна — достаточно легко, чтобы не щекотать. Шейн смотрит на огонь свечей, отражающийся в воде. Мысли растворяются в приятной пустоте. — Это помогло? — наконец тихо спрашивает он. — Хоть немного? Руки Ильи на секунду замирают. Шейн чувствует, как он дышит, как его грудь поднимается и опускается. — Да, — тихо отвечает Илья. — И нет. Шейн ждёт. За годы он понял: Илье нужно пространство, чтобы найти слова. Если давить — он просто закроется. Понять это и научиться не паниковать в тишине было настоящим прорывом. — Мне кажется, во мне что-то сломано, — продолжает Илья осторожно. — Как будто… будто мне не хватает части, которая должна чувствовать правильно. Всё либо слишком много, либо ничего. Я не знаю, как быть посередине. У Шейна сжимается грудь. Он переплетает их пальцы. — Это как будто я смотрю на себя со стороны. Я делаю вещи, говорю слова… но меня там нет. А потом что-то происходит — и всё сразу наваливается, так что я не могу дышать. Голос Ильи чуть ломается. — Я не знаю, как просто… быть. — Сейчас ты здесь, — говорит Шейн. — Со мной. — Да. Илья утыкается лицом в его волосы. — С тобой всё иначе. Ты заставляешь меня чувствовать. По-настоящему. Не «слишком много» и не «ничего». Просто… чувствовать. Шейн чуть поворачивает голову, пытаясь увидеть его лицо. — Это же хорошо? — Это пугает. Илья тихо смеётся. — Ты для меня слишком… драгоценный. Такой хороший. А я тебя не достоин. — Не начинай, — перебивает Шейн. Он поворачивается в воде, игнорируя протест тела, чтобы посмотреть Илье прямо в глаза. — Не делай этого. — Чего? — Не думай о себе как о чём-то тёмном и опасном. Будто я просто слишком наивен, чтобы бояться. Шейн берёт его лицо в ладони. — Ты — всё для меня. Глаза Ильи ищут его взгляд. — Шейн… — Ты ранен. Не сломан. Это разные вещи. Илья тихо фыркает. — Я трахал тебя так, что ты ходить не можешь. Пальцы перебирают волосы Шейна. Шейн лениво ухмыляется и слегка кусает его за ключицу. — Да. И это было чертовски потрясающе. А потом, осмелев — так, как редко осмеливается, если не на льду и не в объятиях Ильи, — добавляет: — Подумай об этом завтра. Если начнёшь паниковать. Подумай о том, что я даже глотать нормально не могу, не чувствуя твой член у себя в горле. Илья взрывается смехом — наполовину диким, наполовину ошарашенным. — Что за херня, Холландер? Шейн берёт его руку и подносит к своему горлу. Пальцы Ильи сжимаются, но без давления. — Золотой мальчик хоккея, чёрта с два. Вот это рот у тебя, — поражённо говорит Илья. — Тебе нравится мой рот, — напоминает Шейн. — Мм. Илья целует его в макушку. — А теперь тихо, ладно? Ты меня добил. Имей уважение к мёртвым. Это шутка — и она заставляет Шейна лениво улыбнуться. Но это и способ Ильи сказать, что он полностью на пределе. Всё, что у него осталось, он потратит на то, чтобы вымыть их, позаботиться о Шейне и уложить их обоих спать. И этого достаточно. Шейн тоже не уверен, что у него осталось сказать что-то вразумительное. Всё, что он может — дождаться, пока его уложат в свежие чистые простыни, удержаться в сознании достаточно долго, чтобы почувствовать, как Илья ложится рядом. А потом ткнуть его пальцем, пока тот не переворачивается в недоумении. — Что… — В другую сторону, — бормочет Шейн, снова тыкая его, пока Илья послушно не переворачивается спиной к нему. Хорошо. Шейн придвигается следом. Просовывает ногу между его ногами, устраивает руку под общей подушкой и обнимает мужа за талию. Илья обхватывает пальцами его запястье и слегка сжимает. — У тебя рука затечёт, — предупреждает он. Как будто сам не засыпает так несколько раз в неделю. — Я всё равно её не чувствую, — шепчет Шейн ему в шею. Так лучше. — Bonne nuit, mon choupinou. Это не разрешение. Но Илья воспринимает это именно так. И прежде чем Шейн успевает досчитать до сотни ударов сердца, тело Ильи полностью расслабляется — и он засыпает.